Текст книги "Квест. Роман и коды к роману"

CODE-3

I.

За Неглинным прудом, у Иверской, профессору повезло. От Тверской улицы в сторону Красной площади на огромных мохнатых лошадях рысила тяжёлая кавалерия. Путь был освещён горящими смоляными бочками, медь кирас и касок отливала багрянцем. Рискуя попасть под копыта, Самсон перебежал улицу перед самой мордой переднего коня, на котором полковой барабанщик бил в два больших барабана, подвешенных по бокам.

Колотушки отстукивали аллюр «бумм-бумм-бумм!», словно это пульсировало разогретое скачкой медное сердце эскадрона.

Прилипчивый Атон остался на той стороне. Злорадно рассмеявшись, Самсон пробежал через арку Воскресенских ворот и нырнул в спасительный мрак Никольской, где не горело ни одного фонаря. Французы ещё не успели сюда добраться. Лавки стояли заколоченные; окна, будто зажмурившись от ужаса, прикрылись ставнями. А Фондорину было весело. Довольный, что надул зловещего Египтянина, он чуть не скакал вприпрыжку.

Вот и лавка Шульца. Смекалистый немец не повесил замок, не стал опускать на витрине жалюзи, рассудив, что от этого будет лишний вред имуществу – мародёров сии преграды только распалят. Хозяин поступил умнее: намалевал под русской вывеской по-французски «Matériaux chimiques» и особо приписал «Pas d’alcool ici!», [150]150
  «Химические материалы». «Спирта здесь нет!» (фр.)


[Закрыть] а дверь оставил приоткрытой – мол, не верите, так поглядите сами.

Определённо Фортуна сегодня благоволила Самсону!

Он вошёл в магазин и первое, что сделал, – зажёг две большие масляные лампы, чтобы не возиться в потёмках.

Шкафы с растворами, солями, кислотами и прочими материалами тоже стояли нараспашку. Вряд ли там нашлось бы что-нибудь, могущее вызвать интерес грабителей. Зато профессор без труда отыскал всё, что ему требовалось. Отлил несколько унций евгенового спирта, прихватил пузырёчек гвоздичного масла.

Всё шло замечательно.

Деньги, пожалуй, оставлять не стоило. Вместо них Фондорин написал расписку, указав, что долг можно получить с госпожи профессорши.

Прежде чем уйти, задумчиво прошёлся вдоль полок, перегораживавших магазин. Они были частью открытые, частью застеклённые и сплошь уставлены всякой химической всячиной. Нет ли чего-нибудь, что может пригодиться?

Хорошая штука, например, пероксид водорода.

Самсон постоял возле огромной, в полчеловеческих роста бутыли. Взял небольшую колбу со стеклянной завинчивающейся пробкой – обращение с взрывоопасной субстанцией требовало осторожности. Присев на корточки, Фондорин повернул краник и стал наполнять сосуд. Прозрачная, чуть вязковатая жидкость, побулькивая, лилась тонкой струйкой.

Потянуло сквозняком, пламя ламп шелохнулось, по стенам закачались тени. Надо бы плотнее прикрыть дверь, подумал Фондорин и обернулся.

На устах у него затрепетал, так и не вырвавшись, крик.

В проёме стояла узкая фигура в белых шальварах и расшитой безрукавке.

– Assez courir, – бесстрастно сказал Атон. – Il faut aller. Maître attends. [151]151
  Хватит бегать. Надо идти. Хозяин ждёт (иск. фр.)


[Закрыть]

Он шагнул в лавку и протянул руку, очевидно, желая схватить Самсона.

Профессор метнулся прочь, сбив плечом одну из ламп. Она с грохотом разбилась, по полу заструился ручеёк пылающего масла.

Копт шёл за пятящимся Фондориным, глядя не на него, а в потолок, и это было страшнее всего.

Обежав вокруг полки, профессор оказался у двери.

Последнее, что он увидел, – лужу под открытым краником и ползущую к ней огненную змею.

– А-а-а! – закричал Самсон, выскакивая на улицу.

Когда горящее масло сольётся с пероксидом, грянет взрыв, от которого магазин обратится в фонтан пламени! А ведь у Шульца в лавке есть и другие огнеопасные вещества…

Он нёсся по Никольской, задыхаясь и вопя.

Оглянулся. Сзади с неостановимой ритмичностью часового маятника перебирал ногами Атон.

За спиной у копта ночь надулась и лопнула огромным жёлто-красным пузырём. Грохота Самсон не услышал – сразу же заложило уши. Профессора швырнуло взрывной волной на мостовую, но сознания он не потерял.

Сначала увидел невероятную картину: выстреливающие вверх из пламени разноцветные кометы. Ах да, Шульц ведь ещё торгует фейерверками, вспомнил Фондорин.

Клочки пламени падали повсюду – на тротуар, на крыши, во дворы.

II.

Очнулся он в просторной комнате, по стенам и потолку которой колыхались красные тени. Было светло, а между тем верхняя часть окон полнилась ночной тьмой. Зато низ стёкол сиял яркой иллюминацией.

Что это? Где я? Се сон иль явь? На мысль о сне наводило то, что Самсон лежал в кровати, раздетый и заботливо укрытый одеялом.

Откуда-то донёсся протяжный треск, будто рухнуло нечто очень тяжёлое. Надо было разобраться во всех этих чудесах.

Он поднялся и приблизился к высокому окну, которое оказалось стеклянной дверью с выходом на балкон. Тем лучше!

Выйдя на маленькую площадку, огороженную резными перильцами, Фондорин огляделся вокруг и понял, где находится.

Слева над головою высоко и печально мерцала золотая шапка Ивана Великого, справа на фоне чёрно-красного неба торчал угловатый силуэт Боровицкой башни, а прямо впереди виднелась зубчатая стена, за которой поблёскивала Москва-река, будто наполненная не водой – рубиновым вином.

Я в Елисаветинском дворце, догадался профессор, видя сбоку от балкона большую террасу, главное украшение палаццо, выстроенного по проекту Варфоломея Растрелли. По углам террасы стояли часовые с саблями наголо. Другие, с ружьём у плеча, вытянулись цепочкой вокруг здания. По мохнатым шапкам с султаном Самсон узнал лейб-жандармов, личную охрану императора. Значит, где-то неподалёку и сам Наполеон.

Но больше всего Фондорина поразило не это, а огненное зарево, трепетавшее над городом.

Слева полыхали Зарядье и Китай-город.

Тут профессор окончательно пришёл в себя и всё вспомнил.

О боже! Этот страшный пожар приключился из-за взрыва химической лавки!

Но почему горит Замоскворечье, расположенное на том берегу?

Ответ подсказали огненные точки, густо летевшие с этой стороны реки на противную. Над Москвой дул сильный северный ветер.

– Господи, неужели это учинил я? – в ужасе воскликнул Самсон.

– Нет, друг мой, – раздался за его спиною голос с мягким акцентом.

То был Анкр, сопровождаемый своим темнокожим служителем. Поражённый зрелищем горящего города, Фондорин не слышал, как они вошли.

Барон продолжил по-французски:

– Вы, разумеется, тоже внесли свою лепту, но пожар начался во многих местах. Пустой, по преимуществу деревянный город, в котором хозяйничают мародёры, не мог не загореться.

Это суждение отчасти умерило отчаянье профессора.

– Почему ваш слуга доставил меня в Кремль?

Он с опаской поглядел на каменное лицо копта, по своему жуткому обыкновению пялившегося вверх.

– Потому что в Кремле расквартирован главный штаб императора. А где император, там и я. В городе, отданном на разграбление, находиться рискованно. Я распорядился доставить вас сюда, в самое безопасное место.

Казалось, фармацевт нисколько не сердится на молодого человека за побег. Француз разглядывал Самсона с несомненным удовольствием.

– Удовлетворите моё любопытство, – сказал он, снимая очки и прищуриваясь от яркого света. – Какой дрянью вы опоили беднягу Атона? Я никак не могу его добудиться. Давал рвотное – не помогло. Натёр ноздри хлоридом аммония – мычит, но не просыпается.

Профессор вытаращил глаза.

– Как это «не просыпается»?! Вот же он…

Удивился и барон. Посмотрел на копта, стоявшего за его спиной, пожал плечами.

– Это не Атон, это Хонс. Разве вы не поняли, что у меня двое помощников?

– Как двое?!

– Один дежурит днём, второй ночью. Вы на редкость ненаблюдательны для учёного. – Это открытие почему-то очень расстроило Анкра. – Большой недостаток, чреватый серьёзными последствиями.

Однако Фондорин сейчас не был склонен обсуждать свои недостатки, он потребовал разъяснений.

Вот что рассказал барон.

– Это близнецы, сыновья потомственного грабителя древних гробниц – есть в Египте такое ремесло. Местные жители относятся к этой публике с суеверным страхом, считая, что святотатцы навлекают на себя гнев духов. Кстати сказать, общеизвестен факт, что в семьях расхитителей гробниц дети часто рождаются уродами. Вот и эти братья появились на свет с физическими изъянами. Один от рождения слеп, другой глух. Их родителя, однако, это нисколько не опечалило. Глухого сына он воспитал дозорщиком – это очень важная воровская специальность. Дозорщик остаётся снаружи и должен вовремя предупредить сообщников, если нагрянут стражники либо возникнет иная внешняя угроза. Из-за глухоты у мальчика развилось зрение, как у ястреба, а из своего длинноствольного ружья он стрелял с поразительной меткостью. С таким дозорщиком почтенному отцу можно было никого не опасаться. Ещё лучшее применение нашлось для слепого. В подземных катакомбах и тёмных лабиринтах зрение – плохая подмога. Гораздо важнее острый слух и то особенное чувство, для которого в нашем языке нет определения: способность на расстоянии ощущать преграду, как это умеют летучие мыши. Мальчик обладал этим даром до такой степени, что средь бела дня мог идти по улице, ни на что не натыкаясь. Со стороны трудно было догадаться, что он незряч. Но однажды старый грабитель не уберёгся – упал в ловушку, утыканную кольями, и отдал свою грешную душу Аллаху или, может быть, богу Амону (религиозные верования тамошних обитателей довольно двусмысленны). Юноши остались без куска хлеба, ибо руководителем шайки был отец, державший сыновей на роли простых исполнителей. Я встретил их в Фивах на базаре, где они за гроши показывали фокусы: один стрелял в подброшенные кверху орехи, а второй повторял фразы, произнесённые шёпотом на другом конце площади. Это показалось мне интересным. Я взял оборванцев с собой, а когда убедился в их смышлёности и преданности, занялся ими всерьёз.

– Что значит «всерьёз»? – спросил Фондорин, слушавший рассказ, будто новую сказку Шахерезады.

– Довёл удивительный дар каждого до максимального предела возможности. А также сделал их своими помощниками. – Последнее слово барон произнёс с особенной значительностью, как если б оно было важным званием или высокой должностью. – Имена, которые они сейчас носят, им тоже дал я. Атон, мой дневной помощник, назван в честь древнеегипетского бога солнца, а Хонс, ночной помощник, в честь сокологолового бога луны. Теперь же, по вашей милости, я остался при ушах, но без глаз! Как мне их вернуть?

Самсон был смущён, но не учтивым упрёком, а собственной неприметливостью. Как он мог не увидеть, что днём и ночью его стерегут два разных человека?

– Ничего с вашим Атоном не случится. Поспит до завтра, и проснётся. Особенно если натрёте ему виски уксусом, – проворчал молодой человек.

В это мгновение Хонс (а никакой не Атон) дёрнул подбородком, наклонился к уху господина и что-то тихо сказал. Приглядевшись к застывшему взгляду «помощника», профессор досадливо поморщился: в самом деле, как можно было не заметить, что это глаза слепца!

– Я должен вас на время покинуть, мой молодой друг, – проговорил барон, выслушав слугу. – Сюда идёт император.

– В эту комнату?!

– Нет, в соседние покои. Я разместился там со своей походной лабораторией, а эту комнату полностью отдаю в ваше распоряжение.

– Откуда ваш человек знает, что сюда идёт император?

– Услышал. Хонс не ошибается.

Барон уже шёл от балкона к двери, копт следовал за ним.

Раздался громкий стук и неразборчивый голос, что-то недовольно вопрошавший. Кто-то желал войти в помещение, находящееся по соседству.

– Я здесь, сир! Иду! – крикнул Анкр, и профессор остался один.

В волнении смотрел он на закрытую белую дверь, за которой, всего в нескольких шагах, находился сам Бонапарт.

III.

Ах, если б берсеркит был готов! Хватило б нескольких глотков, чтоб разом покончить с язвой, разъедающей тело Европы, пронеслось в голове у Самсона. Но почти сразу же ratio [152]152
  Разум (лат.)


[Закрыть] возобладал на тёмной стихией sentimentum. [153]153
  Чувство (лат.)


[Закрыть]

Во-первых, не в Наполеоне дело, напомнил себе Фондорин. Дело в кудеснике Анкре и его усилителе гениальности. Глупо вырывать стебель, не выкорчевав корня.

Во-вторых, выкорчевать корень, то есть, заодно убить и фармацевта – способ, безусловно, действенный, но безнравственный, а значит, неприемлемый для цивилизованного человека. Барона нужно не умертвить (это была бы слишком большая потеря для науки), а обезопасить. Продолжая садоводческую аллегорию – пересадить сей корень в иную почву, где он мог бы дать благотворные всходы.

А в-третьих, нечего убиваться из-за того, чего нет. Ведь берсеркит ещё не приготовлен.

Кожаный сак стоял подле кровати нетронутый, но производство богатырского снадобья требовало оборудования для перегонки и фильтрации. Что это барон говорил про свою походную лабораторию?

Из-за двери неслись звуки разговора: один голос звучал сердито, второй примирительно. И хоть Самсон уже решил, что «стебель» для него интереса не представляет, а всё же сердце стучало вдвое быстрей обычного. Подсмотреть было бы слишком неосторожно – дверь могла скрипнуть, но уж услышать, что говорит Великий Человек, казалось легче лёгкого. Довольно подкрасться к двери и приложить к ней ухо.

Так он и поступил.

Было слышно каждое слово. Правда, говорил сейчас лейб-фармацевт.

– …Я не знаю, как следует поступить, сир. Принимать решение в критической ситуации – ваш дар, не мой. Откуда мне знать, что правильней – оставаться в охваченном пожаром городе или уходить? Позволю лишь себе заметить, что вы вряд ли правы, когда обвиняете в поджоге агентов Кутузова. Русские слишком любят Москву, чтобы спалить её собственными руками.

– Вы ничего не смыслите в войне! – оборвал врача раздражённый баритон, выговаривавший французские слова с акцентом. – Это коварный скифский замысел. Я приказал расстреливать поджигателей на месте безо всякого суда! Ах, Кутузов, думаете, что я испугаюсь огня и уйду? Чёрта с два! Я не дам ему испортить мой триумф! Я остаюсь в Кремле, в этой колыбели московского царства! – Император вздохнул и продолжил уже не так бодро. – …Или же всё наоборот: зная мой нрав, Кутузов именно на это и рассчитывает? Хочет, чтобы я назло ему остался в Москве и не пустился бы в погоню за его потрёпанной армией?

Анкр терпеливо молвил:

– Не знаю, сир. В вопросах стратегии я дурной советчик. Если угодно, могу дать вам порцию эликсира, хотя с прошлого раза миновало меньше десяти дней. Это слишком мало, вы повредите своему здоровью…

– К дьяволу эту отраву! – в сердцах вскричал монарх. – Меня тошнит от ваших «порций»! Речь сейчас идёт не о сражении, где решается судьба Европы. Это обычная логическая задача, и я уж как-нибудь решу её без химии!

– Как вам будет угодно, сир.

Потом наступило молчание, изредка прерываемое тяжкими вздохами. Вот Наполеон заговорил вновь. Без гнева и раздражения, с глубокой горечью:

– Я был нетерпелив, я делал ошибки, каждая моя битва могла оказаться последней… Но я был свободен! Пока не повстречался с вами… Теперь, вступая в сражение, я спокоен и уверен в победе. Мир – будто кость в моих зубах, и я грызу её, как мне заблагорассудится. Но зато теперь я похож на пса, которого держат на поводке! Кто ведёт меня, Анкр? Вы? Или вы сами поводок, а поводырь кто-то другой?

Голос Великого Человека задрожал от волнения, а может быть, от страха.

– Вы возбуждены, сир. Это всё бессонница и желудочное воспаление. Я дам вам успокаивающих капель.

– К чёрту! Капли мне даст Юван. По крайней мере, не подмешает в них ничего лишнего!

По паркету загрохотали сердитые шаги. Хлопнула дверь.

Самсон торопливо ретировался к балкону и сделал вид, что смотрит на пожар.

Минуту спустя, постучав, вошёл задумчивый барон.

– Хороший вопрос мне задал император. Кто я, в самом деле: поводырь или поводок?

– О чём вы? – изобразил удивление Фондорин.

– А вы не слышали? Его величество так кричал. Я был уверен, что слова доносятся и сюда… – Анкр тряхнул рукой, как бы отгоняя ненужные мысли. – Неважно… Давайте лучше поговорим о вас. Я ещё не имел возможности извиниться, что насильно удерживаю вас при себе. Поверьте, это для вашей же пользы и безопасности… Ваша жизнь для меня слишком ценна.

– Почему?

Ответа на вопрос не последовало.

– Быть рядом со мной в интересах вашего настоящего и вашего будущего, – вместо этого сказал барон витиевато и не очень понятно. – Вас раздражает постоянное присутствие телохранителя? Если вы дадите слово, что больше не попытаетесь бежать, я предоставлю вам полную свободу.

– Не беспокойтесь, я не сбегу. Честное слово. Куда вы, туда и я.

«А куда я, туда и вы», прибавил профессор мысленно.

Анкр пытливо смотрел на него поверх очков своими проницательными глазами.

– Вижу, что вы говорите правду. Отлично. Можете ходить по всему дворцу – разумеется, кроме личных апартаментов императора, но вас туда и не пустят мамелюки с лейб-жандармами. Можете гулять по Кремлю. Я отдам вам свой пропуск. С ним вас не только всюду пропустят, но и окажут любое содействие. Только очень прошу вас не выходить за пределы крепости. Это опасно. Комендант города едва назначен и ещё не успел восстановить порядок.

Вскоре фармацевт откланялся, сказав напоследок, что его библиотечка и лаборатория к услугам «юного друга», ежели тому захочется скрасить досуг полезным чтением или какими-нибудь изысканиями.

– А теперь я вынужден вас оставить. У меня есть неотложные дела.

У меня тоже, подумал Самсон, поглядывая на свой сак.

IV.

Всю первую половину дня барон не показывался. Ни один из темнокожих охранников не нарушал уединения Фондорина. Лаборатория Анкра помещалась в одном большом сундуке, легко обращаемом в стол и отлично приспособленном для работы. Здесь имелись все принадлежности, потребные для изготовления берсеркита. К полудню профессор обзавёлся достаточным количеством аманита и ингибитора, чтоб воодушевить на подвиги целую варяжскую дружину.

Заодно исследовал содержимое всех ёмкостей, какие нашёл в сундуке. В металлических коробочках и банках хранились соли, кислоты, настои, экстракты – одним словом, всё, что может понадобиться фармацевту. Но эти вещества Фондорин хорошо знал. Средь них не обнаружилось ни одного, в котором можно было бы заподозрить пресловутый эликсир.

Всё время, пока ингибитор фильтровался, профессор обдумывал формулу своих дальнейших действий.

Берсеркит готов. Теперь можно справиться с египетскими телохранителями барона, а самого его, принеся извинения, связать, взвалить на плечи и вынести из Кремля. Но что дальше? Всюду часовые. Во время Бородинского сражения он уже пытался прорваться через них, причём без тяжёлой ноши на плечах. Ничего не вышло.

Нельзя ли выбраться из дворца каким-нибудь незаметным образом?

И Фондорин пустился в разведку.

Палаты были выстроены в половине минувшего столетия для императрицы Елизаветы. Дочь Петра Великого не любила тесные комнатки и узкие переходы старинного Теремного дворца и повелела возвести по соседству палаццо в итальянском стиле, чтоб было где разместиться во время наездов в Первопрестольную. Однако представления об удобстве и пышности быстро устаревают. По нынешним меркам растреллиевский дворец казался мал и прост для монаршьего пребывания – в особенности для квартиры Повелителя Европы. При виде обветшавшей лепнины и наивных античных барельефов Самсон испытал смешанное чувство стыда за державу: что подумает Наполеон о величии русских царей, довольствующихся такой скромной резиденцией? Показать бы ему Петергоф или Зимний дворец.

Мысли эти, впрочем, были мимолётные и междудельные. Фондорин обходил стороною парадные коридоры и лестницы, выискивал закоулки потемнее.

Поиски ничего не дали. Примерно половина здания была отведена под личные покои Великого Человека. Туда профессор не стал и соваться. Другая половина кишела свитскими офицерами и прислугой. В каждом чуланчике и даже в антресолях кто-нибудь да разместился.

Поняв, что незаметно вынести связанного человека отсюда никак невозможно, даже под покровом ночи, Самсон в глубокой озабоченности вышел наружу.

Его несколько раз останавливали караулы, но бумага Анкра была подобна волшебной разрыв-траве, пред которой падают любые преграды. Собственноручная записка императора была по содержанию очень похожа на всеполномочный пропуск, полученный профессором от светлейшего, только действовала ещё безотказнее. При одном взгляде на подпись гвардейцы вытягивались в струну.

День был не поймёшь какой – пасмурный или солнечный. Небо затянулось дымом и копотью, со всех сторон за стенами Кремля вздымалось зарево. Ветер разносил над головою лохмотья сажи и огненные хлопья. Повсюду, даже на крышах, стояли бочки с водой, около них дежурили солдаты. Это-то было понятно, но чего профессор не мог взять в толк – ружейной пальбы залпами, ежеминутно гремевшей где-то совсем неподалёку. Неужто у самых стен Кремля идёт бой?

Заинтригованный, он быстро пошёл через Троицкие ворота на звуки стрельбы и увидал во рву под мостом ужасное зрелище.

Там расстреливали людей.

Несколько тел уже валялись в грязной жиже, а из караульни по двое подводили новых. Десяток стрелков тем временем заряжали ружья.

Несчастных ставили к кирпичной стене, завязывали им глаза. Офицер по бумажке неразборчиво выкрикивал приказ московского коменданта маршала Мортье о казни поджигателей, потом следовал приказ «Feu!». [154]154
  Огонь! (фр.)


[Закрыть] Отрывисто ударял залп, из стволов вылетало пламя, наземь с криком или молча валились убитые.

С Троицкого моста за экзекуцией наблюдала довольно большая толпа, состоявшая из военных разных родов оружия.

На Шевардинском редуте Самсон видел много смертей, но то было другое. Здесь, в полувысохшем рву, убивали без горячности и запала, а деловито, буднично, словно исполняли неприятную, но вполне рутинную работу.

Оцепеневший Фондорин не мог ни уйти, ни отвернуться, ни даже отвести взгляда.

У него на глазах комендантский взвод расстрелял три пары смертников, по виду обычных посадских мужиков. Лишь один из них кричал и вырывался, остальные шли на казнь смирно и только бормотали молитвы.

В четвёртый раз конвоиры вывели двоих со скрученными за спиной руками. Оба были без бород, но с усами. Тот, что пониже ростом, в поддёвке и суконной шапке, плакал. Второй, простоволосый, краснолицый, шёл с высоко поднятой головой. У него была бравая осанка, из-под растерзанного армяка просвечивало синее казённое сукно.

Рядом с профессором кто-то сказал:

– Этих вязали при мне, с поличным. Поджигали сенной сарай. Они полицейские. Видите, тот бездельник даже не удосужился снять мундира!

Теперь Самсон и сам разглядел медные пуговицы и шитьё на обшлаге. Судя по ним, краснолицый был младшим офицером московской полиции. Что это он застрял в покинутом городе, да ещё в форме? Неужто губернатор Ростопчин, грозившийся Москву спалить, но французу не отдать, действительно приказал своим людям устроить пожар? Не может быть…

На этот раз в процедуре произошла заминка – расстрельная команда получила разрешение покурить и запалила трубки.

Фондорин услышал, как простоволосый распекает своего товарища:

– Что сопли распустил, Ляшкин? Держи фасон, не позорь державы! Сейчас будешь в Царствии Небесном. А на французов нам тьфу!

Он ловко плюнул, с пяти шагов попав на сапог командиру взвода. Тот забранился, а зевакам на мосту бравада русского пришлась по вкусу.

– Молодец, парень! Ни черта не боится. Такого и расстреливать жалко.

При этих словах профессор вздрогнул. У него же при себе бумага, с помощью которой можно…

– Погодите! – закричал он солдатам, уже вставшим в шеренгу. – Не смейте! Именем императора!

Он протиснулся через толпу и сбежал в ров, размахивая магическим документом.

– Расстрел отменяется, лейтенант! Этих людей я забираю с собой.

Офицер недоверчиво смотрел на него.

– Кто вы такой? Подите прочь! У меня приказ маршала!

– А у меня императора! Вот!

Самсон развернул листок и поскорей сложил его обратно. Проклятая рассеянность! Это была грамота от Кутузова. Письмо от Бонапарта в другом кармане.

– Нет, вот это.

Увидев кривой росчерк на бумаге, лейтенант встал во фрунт и только попросил расписку. Самсон её немедленно накалякал свинцовым карандашом, подписавшись «Барон Анкр». Пускай потом разбираются, коли будет охота.

– Вам дать конвой, господин барон?

– Сам справлюсь.

Во время, пока решалась их судьба, осуждённые вели себя по-разному. Один всхлипывал, боязливо переводя взгляд с лейтенанта на Фондорина. Второй презрительно скривил губы и передразнил непонятную французскую речь:

– Женепёпа-женевёпа, – а потом снова плюнул – теперь уж на голенище профессору.

Но Самсон не обиделся, а поощрительно улыбнулся. Его осенила блестящая идея. Милосердный порыв, ставивший целью спасение двух живых душ, сулил обернуться нежданной пользой. Из такого хвата, как сей полицейский, мог получиться отличный помощник.

Фондорин взял пленников за конец верёвки, которою они были привязаны один к другому, и потянул за собой. Малодушного подгонять не пришлось, он прытко засеменил прочь от страшного места. Бесстрашный тоже не упирался, но и суеты не проявлял.

– Ты что за птица очкастая? Чего тебе надо? – спросил он. – Компрене по-русски?

Профессор шепнул:

– Я русский.

– Русский, а французу служишь?! Иуда!

Полицейский попытался лягнуть Самсона ногой – тот еле отскочил.

– Я отечеству служу. Вот, читайте!

Он вынул бумагу, что лежала в левом кармане, поднёс к самой физиономии поджигателя. Они уже довольно отошли от рва и могли спокойно объясниться вдали от чужих глаз.

– Вон оно что! Вы, сударь, стало быть, с заданием? Для дела? Понимаю! – Служивый сверкнул глазами. – Полицейский поручик Хрящов к вашим услугам! Что прикажете – всё исполню! И Ляшкин тоже. Он трусоват, но к делу пригоден. Хожалым состоит у меня в квартале. Мы от своих отстали, вот я и решил француза малость поджарить.

– Но ведь это злодейство – поджигать Москву!

Самсон развязывал путы.

– Я старый архаровец. – Поручик свирепо затряс онемевшими запястьями. – Иван Петрович нам всегда говаривал: «Со злодеями обходись по-злодейски, ребята!» Не будут ироды в Москве жировать» Пусть лучше сгинет. Новую построим!

С упоминанием достопамятного Ивана Петровича облик Хрящова для профессора окончательно прояснился. Долго москвичи будут помнить грозного павловского губернатора Архарова, при котором полиция поддерживала в Москве порядок железной рукой, обходясь «по-злодейски» не только со злодеями.

Хожалый Ляшкин, будучи развязан, пал на колени и поблагодарил своего спасителя земным поклоном.

– Храни тебя Христос, батюшка! До скончания веку стану за твоё благородие Бога молить!

– Примите и от меня решпект, ваше… – Поручик поднял густую бровь, – Вы, сударь, в каком чине состоите?

– Я седьмого класса, назвал Самсон свой ранг согласно академическому табелю.

– Не «благородие», а «высокоблагородие», дура! – рыкнул Хрящов на подчинённого. – Какие будут приказания, господин подполковник?

Хоть Фондорин был не подполковником, а надворным советником, но не стал поправлять поручика. Военному начальнику он будет подчиняться охотнее, чем статскому.