Текст книги "Квест. Роман и коды к роману"

– С одной поправкой, – заметил Анкр. – Хирургия будет нужна для замены изношенных органов тела на более молодые.

– Ну, это дело очень далёкого будущего.

– Насколько оно будет далёким, зависит от людей вроде нас с вами, – спокойно молвил барон. Ремарка пришлась Фондорину по нраву.

Одним словом, разговор вышел содержательный, славный. Жаль было прерываться, когда настало время продолжить путь.

XI.

Поздно вечером коренник начал прихрамывать. Пока кучер возился, осматривая копыта, пока менял лошадей местами, обоз ушёл далеко вперёд. Коляска осталась на дороге одна.

Самсону это было кстати. Он выжидал удобного момента, чтобы совершить задуманное. Атон сидел на обычном месте, потягивая трубку, и на пленника не глядел. Возница тянул упряжку за поводья – пристяжная, вдруг оказавшаяся на месте коренника, нервничала и не хотела идти быстро.

Всего-то и нужно было – дождаться, когда копт нагнётся, чтобы раскурить погасшую трубку. От близости огня его глаза на время утратят зоркость, шума он не услышит. А когда поднимет голову, Фондорина простынет след.

Из-за того что лошадь капризничала, ехали очень медленно. Дорога повернула в лес, и профессор изготовился. Табак в трубке у Атона уже не тлел. Решительная минута приближалась.

Вдруг копт быстро повернул голову и стал вглядываться во тьму. Там не было заметно никакого движенья, не доносилось ни звука, но рука стража отложила трубку и легла на пояс.

Через короткое время Самсон услышал хруст ветки. Потом раздались мягкие шаги, какие обычно производят лапти, ступая по мху, и с обочины на дорогу вышли несколько человек. В руках у них были топоры и вилы, один держал большую суковатую дубину.

– Стой! Куды? Что за люди?

Наши, крестьяне! Фондорин обрадовался – сама судьба ему благоволила.

– Ce sont des moujiks! Les partisans russes! – закричал кучер. – Oh mon Dieu! Ils vont nous tuer! [145]145
  Это мужики! Русские партизаны! О боже! Они нас убьют! (фр.)


[Закрыть]

Предположение немедленно подтвердилось.

– Хранцузы! Бей их, робята!

Двое бородачей – один с топором, другой с дубиной – выбежали вперёд. Возница присел и закрыл голову руками. Самсон приподнялся, чтобы крикнуть «Я свой, русский!» – да не успел. Оставшийся на месте Атон слегка приподнялся, сделал правой рукой от пояса быстрый жест в сторону (таким обычно сопровождают возглас «брысь!»), произвёл такое же движение левой рукой. Что-то со свистом мелькнуло в воздухе раз, ещё раз, и оба крестьянина рухнули в придорожную канаву.

Оттуда не слышалось ни криков, ни стонов, лишь сипенье и бульканье. Негромкий этот звук был ужасен.

– А-а! Братцы! Смертью бьют! – заголосили оставшиеся мужики. Повернулись и с треском, с шумом кинулись наутёк.

На дороге снова стало тихо. Напуганные лошади стояли не двигаясь, кучер шёпотом молился, Самсон пытался зажечь фонарь, но никак не мог высечь кремнем искру, у него тряслись руки.

Место, где только что сидел Атон, опустело. Профессор и не заметил, как Египтянин покинул коляску.

Куда мог подеваться этот дьявол? Растаял в ночи, как и подобает чертям?

Наконец лампа загорелась, и Самсон увидел своего охранника. Тот сидел на корточках над канавой и ощупывал трупы. Оба мужика лежали недвижные, из середины горла у каждого торчало по кинжалу. Атон выдернул из раны клинок, потом второй. Неспешно вытер сталь об одежду мертвецов, спрятал кинжалы обратно за пояс и выпрямился.

– Vas! Vas! [146]146
  Езжай! Езжай! (фр.)


[Закрыть] – прикрикнул он на возницу странным гортанным голосом.

Вот тебе и немой – разговаривает!

И не глухой – услышал, что в чаще кто-то прячется, да пораньше, чем Самсон.

Зачем же Анкр обманывал? Если он солгал про слугу, то, скорее всего, остальное – тоже ложь?

Профессор перестал что-либо понимать.

Пристяжная больше не дурила. Видно, ей хотелось поскорей выбраться из зловещего леса. Экипаж покатился быстро и вскоре выехал на поле, где расположились на ночлег повозки обоза.

XII.

Барон поджидал их у разожжённого костра.

– Вы отстали? Я начал тревожиться, – сказал он, внимательно оглядывая Фондорина.

Тот не без язвительности ответил:

– С таким охранителем можно не страшиться опасностей. Стреляет без промаху, мечет ножи и для глухого очень недурно слышит.

– Да-да, – кивнул Анкр, кажется, не расслышав сарказма или не придав ему значения. – Я беру в помощники только самых лучших. Однако мне не терпится продолжить наш учёный разговор. Я очень давно не получал такого удовольствия. На чём мы остановились, когда прозвучал сигнал трубы?

– Я спросил, как воздействует ваш эликсир на мозг. И вы произнесли слово, которого я не расслышал. Переспросил, но вы не успели ответить…

Фондорин говорил ещё с некоторой обидой и посматривал на фармацевта с недоверием, но, правду сказать, молодому человеку тоже очень хотелось продолжить захватывающую беседу.

– Слово? Вероятно «гипермнезия»?

– Да. Что это такое?

– Особенное состояние, при котором невероятно обостряются возможности памяти, рассудка и наития. У художников оно называется вдохновением, у исследователей озарением. Известно, что есть особый разряд людей, с кем это чудесное превращение случается более или менее часто. Такого человека называют гением, если гипермнезия выливается в некие ценные для общества действия, будь то создание картины или симфонии, открытие закона природы, религиозное прозрение либо выигранное наперекор обстоятельствам сражение. Как бы вы определили гениальность последнего типа (назовём её «стратегической гениальностью») в научных терминах?

Немного подумав, Самсон предложил:

– Сверхвозможность мозга видеть всю палитру осуществимых решений и выбирать наилучшее из них за предельно короткий отрезок времени?

– Браво, отличная формулировка! Точно так же, как есть люди, от рождения имеющие склонность к занятиям музыкой или живописью, являются на свет и таланты, в ком зреют ростки «стратегической гениальности». Я говорю «зреют», ибо гениальность – это проявление прирождённого таланта в момент гипермнезии. Одного таланта недостаточно, нужно ещё, чтобы мозг оказался в некоем особенном режиме, позволяющем полностью раскрыть все потаённые возможности.

– И ваш эликсир переводит мозг в нужный режим?

– Именно так. Но средство это воздействует не на всякого человека. И даже не на всякого, кто от природы имеет «стратегический талант». Вернее сказать, эффект снадобья проявляется сильнее всего у талантливых людей определённого психического склада.

– У кого же?

– У эпилептоидов, – ответил Анкр, оглянувшись вокруг. – Эпилептический припадок, точнее, начальная его фаза на короткое время переводит мозг в то самое озарённое состояние, которое тождественно гипермнезии. Но у людей больных потом начинаются судороги и помрачение рассудка. Эликсир же, действуя на мозг эпилептоида, самой натурой подготовленный к гипермнезическому состоянию, словно бы подбрасывает сознание на более высокую ступень, где разум не замутняется, но обретает сверхчеловеческую ясность. Таящаяся в недрах мозга эпилептоидность подобна натянутой струне, которая всё время вибрирует, но в обычных обстоятельствах издаваемый ею звук не слышен. Когда же она звенит во всю силу, эта мощная волна подхватывает окружающих и влечёт их за собой. Эпилептоидами были многие, если не все, великие вожди человечества: Александр Македонский, Цезарь, пророк Магомет, Ришелье, ваш Пётр Великий.

– Я, напротив, читал, что кардинал Ришелье был самим воплощением трезвости рассудка, – возразил Фондорин.

Барон рассмеялся.

– Верьте больше мемуаристам! Его высокопреосвященство впадал в припадки настоящего безумия. Просто слуги, умея заранее распознавать симптомы, вовремя запирали своего господина. Никто кроме них не видал, как он корчился в судорогах или бегал по кабинету с громким ржанием, воображая себя лошадью.

«Откуда вы-то об этом знаете?» – хотел поинтересоваться профессор, однако воздержался от скептического замечания, потому что разговор повернул в ещё более интересную сторону.

– Тем же недугом страдает и наш император. Психическое нездоровье свойственно всему роду Буонапарте. Отец Наполеона отличался чудовищной безнравственностью и умер от пьянства. Сёстры государя страдают истерическими конвульсиями. Сам он подвержен припадкам с судорогами и обмороками. Об этом знает вся Европа. Но никому не известно, что, не будь у Великого Человека этой болезни, он не стал бы великим.

– Не так, не так, – медленно проговорил Самсон. – Наполеон не стал бы великим, если б не вы с вашим эликсиром. Это ведь снадобье превращает обычную эпилептоидность в гениальность…

Тут лейб-фармацевт лишь скромно развёл руками, а профессор отвёл глаза – ему в голову пришла простая, логически безупречная мысль, тоже в своём роде озарение.

Чтобы остановить вражеское нашествие и спасти Родину, целить нужно вовсе не в Бонапарта. Что он без эликсира? Всего лишь талантливый полководец, какие найдутся и у нас. Отними у Наполеона гипермнетическое снадобье или химика, который оное изготовляет, и злые чары, окутавшие Европу, рассеются!

Нужно уничтожить Анкра – вот что подсказывала неумолимая логика. Сделать это гораздо проще, чем убить императора, а результат получится верней. Даже издохни Наполеон, кто помешает барону выбрать себе другого восприемника? Мало ли во французской армии блестящих военачальников! Тот же король неаполитанский Мюрат. Или Евгений Богарне, который мало того что хороший генерал, но ещё и, говорят, подвержен каким-то припадкам.

Нет, бить нужно не по царю Кащею, а по ворону, что сидит на яйце, в котором спрятана кащеева тайна.

Как же было Самсону с такими мыслями в голове не отвести взгляда?

По сравнению с невообразимо рискованным, многоступенчатым предприятием, в которое пустился Фондорин, чтоб попасть из Москвы в ставку Бонапарта, дело казалось сущим пустяком. Чего бы проще? Ворон сидит рядом, не ожидает дурного. Схвати любой тяжёлый предмет, хоть бы вот камень, да стукни в висок.

Но даже ради избавления Отечества невозможно взять и хладнокровно умертвить вежливого, просвещённого собеседника, который именно что не ожидает от тебя дурного. Возможно, кто-нибудь другой, с более патриотичной душой, и совершил бы это достохвальное деяние, но только не Самсон Данилович. Он всегда полагал, что на свете не существует ничего настолько ценного, чтобы ради сего сокровища было бы извинительно убить приличного человека (а барон Анкр производил именно такое впечатление).

Не то чтоб профессор так уж держался заповеди «не убий». Учёному нельзя быть сентиментальным, а всякий естественник хорошо знает: природа построена на смерти и убийстве; все друг друга пожирают и только тем живы бывают. Прежде чем давать Моисею миролюбивое наставление, Господу следовало бы припомнить, каково Он Сам-то устроил Свой мир.

Если б на Фондорина напали разбойники, он защищался бы до последнего и не считал бы грехом, доведись ему уложить наповал хоть десяток злодеев. Или вот взять засохшие пятна крови, которые Самсон обнаружил на рукавах своего лекарского мундира, когда очнулся. Эти следы означали, что находясь в мухоморном ослеплении, он, вероятно, умертвил или изувечил каких-то гвардейцев, среди которых могли оказаться вполне приличные люди. Но одно дело убийство для самозащиты или в крайнем возбуждении, и совсем другое – хорошенько всё рассчитав, стукнуть камнем в висок. Нет, это совершенно невозможно.

Да и жалко было бы проломить такую светлую голову, подумал профессор, вновь посмотрев на барона. Ведь это выдающийся учёный, каких, наверное, больше нет на всём белом свете.

Эврика!

Удалить Анкра от Наполеона – вот что. Выкрасть. Это единственно правильное решение.

То, что решение это, выражаясь мягко, трудноосуществимо, не смутило Фондорина. Всякий человек, обладающий научным складом ума, знает: ежели правильный ответ известен, то найти к нему путь – дело относительно несложное.

И путь немедленно отыскался.

Чтоб преодолеть сопротивление барона (а он, конечно же, не пожелает быть украденным), нужно обладать превосходной силой и ловкостью. Для этого достаточно принять новую порцию берсеркита. Но запас препарата иссяк. Чтобы изготовить новый, нужно попасть к себе в лабораторию. А это означает, что бежать от французов ещё рано. Они идут на Москву, и Фондорину надо туда же.

– Что говорят в ставке? – спросил профессор. – Будет ли новый бой или Москву сдадут без боя?

– Император желал бы довершить разгром неприятеля, но ваш Кутузов слишком хитёр. К Мюрату были от него парламентёры. Они просили день перемирия, чтобы очистить город. Завтра мы стоим на месте. Войска будут готовиться к торжественному въезду. А послезавтра его величество рассчитывает получить ключи от вашей древней столицы.

XIII.

В день передышки, когда Великая Армия наводила лоск перед триумфальным вступлением в павший город, Самсон размышлял над вроде бы несложной, а вместе с тем не такой простой задачей – как в Москве ускользнуть от Атона.

Охранник следовал за молодым человеком повсюду безгласной тенью. Ночью Фондорин проснётся – копт сидит над ним и курит трубку. Днём пойдёт прогуляться – Атон держится в пяти шагах. Видимо, такой приказ африканец получил от своего хозяина. Докучного надзора, конечно же, не удастся избежать и в Москве. Скрыться от могучего джинна невозможно, сражаться с ним бесполезно. Один такой конвоир стоит целого взвода.

Попробовал профессор завязать с Атоном разговор, но басурман упорно прикидывался глухим, хотя случай в лесу продемонстрировал, что он отлично всё слышит и даже говорит по-французски.

Несколько раз Самсон видел копта жующим, однако, никогда спящим. Но с физиологической точки зрения невозможно, чтобы живой человек совсем не спал. Изредка встречаются уникумы, которые могут обходиться четырьмя или даже двумя часами сна в сутки, но бодрствовать беспрерывно не дано никому. А между тем железный Египтянин, похоже, вовсе не смыкал глаз. Удивительное явление!

Фондорина заинтересовало, могут ли в принципе существовать сомноиммунные люди, органически не нуждающиеся в сонном отдохновении. Если могут, то их мозговая кора должна быть необычайно восприимчива ко всякого рода снотворным – как раз из-за своей девственной нетронутости.

От этого предположения до решения задачи оставался всего один шаг.

Что может быть невиннее собирания цветочков на лугу? Фондорин меланхолично прогуливался по траве, набирая скромный букетик. Копт невозмутимо топал вослед. Возможно, ему казалось странным, что пленник выбирает не самые красивые из растений, иные вовсе без соцветий. Хотя кто их знает, жителей Египта, каковы их представления о красивости?

Вот беленькие колокольчики Physalis alkekengi из семейства пасленовых. Собою неказисты, но это ведь дело вкуса, не правда ли? В народе их зовут «сонной травой».

К ним в тон отлично легли крохотные розовые гвоздички дрёмы-травы.

Вернувшись на бивуак, профессор небрежно воткнул чахлый бело-розовый султанчик в борт коляски – будто для украшения. Пускай подсушится.

Сам тоже разлёгся на солнышке, подложил руки под голову и стал думать о Кире Ивановне, печально напевая арию Орфея из оперы славного Глюка.

 
J’ai perdu mon Euridice
rien n’égale mon malheur
sort cruel! quelle rigueur!
rien n’égale mon malheur! [147]147
Потерял я Эвридику,Нежный свет души моей!Рок суровый, беспощадный!Скорби сердца нет сильней! (фр.)

[Закрыть]
 

Ах… Ах…

XIV.

Наутро войска, выстроенные для парадного входа в Москву, долго стояли без движения в батальонных, эскадронных и батарейных колоннах. Завоеватель смотрел с Поклонной горы на огромный город, сверкающий тысячью золотых колоколен, ждал депутации с ключами и всё не мог поверить, что торжественной сдачи не будет.

Обоз императорской квартиры находился чуть не в самом хвосте многоцветной змеи, сверкавшей своею медной чешуёю от Драгомиловской заставы до самых Филей.

Самсон Фондорин сидел в коляске рядом со своим стражем, искоса поглядывая на табачный кисет, лежавший между ними. Не так давно профессор незаметно подсыпал туда высушенную и измельчённую смесь сонной травы и дрёмной гвоздики.

Вот Атон величаво вытряс из трубки сожжённый табак, насыпал нового, выпустил струйку дыма.

Гипотеза о сугубой предрасположенности сомноиммунных субъектов к воздействию снотворного нашла самое блестящее подтверждение. Уже на второй затяжке Атон начал клевать носом. После пятой свесил голову на грудь и всхрапнул. Рука с курящейся трубкой опустилась. Дрёма-трава, смешанная с сонной травой, обеспечивала не двойной, а удесятерённый эффект.

– Поспи, дружок, поспи. Тебе понравится, – прошептал Фондорин.

Он пригнулся и очень тихо, чтоб не обернулся кучер, спустился на землю.

Сначала Самсон ступал медленным шагом, будто вышел размять ноги. Никто не обращал на военного лекаря внимания. Он свернул в придорожные кусты. Сделал вид, что мочится. Оглянулся через плечо. На него по-прежнему не смотрели.

Отбежать на десяток саженей, повернуть за угол дома.

Всё! Свобода!

Профессор быстро пошёл через ямскую слободу в сторону Москвы. Пересечь реку он намеревался вдали от французской переправы, у Пресни.

Вокруг не было ни души, во дворах даже не лаяли собаки.

Неудивительно, что вблизи от неприятельского войска все жители попрятались. Но и когда Самсон оказался в самом городе, даже в центральной его части, окрест по-прежнему было тихо и безлюдно. Словно некий злой чародей мановением рукава выдул из Москвы весь людской род, оставив одни пустые дома. Идя по длинной-предлинной Никитской улице, всегда такой оживлённой, профессор не встретил ни единого человека. Это среди белого-то дня! Несколько раз мелькали какие-то вороватые тени, но исчезали ещё до того, как Фондорин успевал их окликнуть. Верно, пугались синего мундира.

Мысленно произнося слово «Москва», Самсон всегда видел пред собой нечто шумное, растрёпанное, бурлящее жизнью. И вдруг мёртвая недвижность, кладбищенское молчание, лишь ветер гонит над мостовой облачка пыли. Невообразимо!

Невероятней всего было видеть тихим и опустевшим Университетский квартал, вечно наполненный гомоном студенческой братии. Повсюду виднелись следы сумбурных сборов и спешного отъезда: рассыпавшиеся бумаги, осколки разбитого стекла, обронённая профессорская треуголка.

Тесть давно готовился к эвакуации, намереваясь увезти из обречённого города всех наличных преподавателей и казённокоштных студентов. С отцом, конечно же, уехала и Кира. Поэтому в дом, где были проведены счастливейшие месяцы жизни, Фондорин вошёл хоть и печально, но без сердечного трепета.

Профессора сюда привела не сентиментальность, а насущная надобность. Он сразу прошёл в свою лабораторию, открыл шкаф, где хранились реактивы, – и вскрикнул. Банки и коробки с самыми ценными материалами исчезли!

Ну, разумеется, сказал он себе. Их увезла с собою Кира. Не могла же она допустить, чтобы коллекция, собранная мужем по всему миру, пропала.

Кира Ивановна поступила осмотрительно и мудро, но теперь весь план похищения бонапартова чародея нарушился. Профессор схватился за голову.

Сзади послышался шорох. Повернувшись, Самсон увидел Ерошку-дворника. Тот хлопал красными глазами и покачивался – был крепко навеселе.

– Эге, – сказал он. – Никак молодой барин.

– Где все? Уехали?

– Эге, уехали.

– А ты что же?

– Спал я.

Ерошка спустил с плеч какой-то мешок, ногой задвинул его за створку двери, но неловко – мешок скособочился, из него со звоном высунулся серебряный канделябр.

– Хожу вот… Прибираю… Чтоб супостату не досталось, – мямлил дворник, опустив глаза.

– Молодец. Правильно, – рассеянно пробормотал Фондорин.

Ах, Кира, Кира, что же ты натворила! Конечно, трудно было предположить, что муж появится в брошенном доме и что ему зачем-то понадобятся химикаты, но ты же всегда отличалась прозорливостью и предусмотрительностью!

Сразила, погубила…

Он уныло побрёл через анфиладу. В библиотеке, где половина полок стояла пустая, взглянул на барельеф Ломоносова. Кира обещала оставить весточку. Но успела ли?

Профессор встрепенулся, даже вскрикнул от радости.

Один глаз Михайлы Васильевича смотрел вверх!

Меж Самсоном Даниловичем и его супругой существовало что-то вроде игры, которой оба предавались с изобретательностью и удовольствием. Супруги обожали устраивать тайники, о существовании которых знали только они двое. К этой забаве мужа приохотила Кира Ивановна, которая, как уже говорилось, с детства любила потаённые укрытия и секретные хранилища. Иные из них она придумывала и обустраивала сама, проявляя недюжинные способности к слесарному и ключарному мастерству.

Склонный во всём находить причину, Самсон объяснял взаимное это увлечение сходством характеров. Учёной чете нравилось сознавать, что есть тайны, которыми владеют только они двое. Ниши с секретами служили вещественным залогом сокровенности их союза.

Тайник в библиотеке Кира показала Самсону, когда он ещё не был её мужем. Там они прятали разные препараты, о которых папеньке, в ту пору ещё проживавшему в Ректории, знать было незачем. А в юности Кира укрывала внутри барельефа немецкие романы и французские стишки. Почтеннейший Иван Андреевич не одобрял бесполезного чтения. Он говорил, что, ежели уж читать поэзию, так на то есть великий Ломоносов, который умел рифмованно описывать природные и научные явления. Например, в стихотворении «Утреннее размышление о Божием Величестве» образно и точно описано строение Солнца. В отместку юная Кира устроила хранилище легкомысленных книжек именно под Михайлой Васильевичем. «Секрет» отпирался и запирался поворотом одного из глаз учёного. Если око повёрнуто кверху, значит, внутри что-то лежит. Постороннему человеку разница была почти незаметна, ибо глаза у отца российской науки отрадно круглы.

В тайнике профессор нашёл большую кожаную сумку, на которой сверху лежала записка.

«Вы живы. Тем лучше, – писала по-французски скупая на сантименты Кира. – Наигрались в дон Кишота? Пора образумиться. Помните, я вас полюбила за ум. Мы едем в Нижний».

Как это было похоже на неё! Ничего лишнего.

Раз он читает записку – стало быть, жив. Затем насмешливый упрёк. Напоминание о том, что самое важное в человеке – ум. И указание, где искать жену: в Нижнем Новгороде. Разве что слово «полюбила» было совсем не из лексикона Киры Ивановны, но именно оно-то и растрогало Самсона больше всего. Он даже поцеловал листок, пахнущий не духами, а химикатами.

Ещё больше Фондорина восхитило содержимое сака. Жена уложила туда всё, что могло профессору понадобиться, ничего не забыла!

Он умилился чистой смене белья, едва не прослезился на завёрнутый в хрустящую бумажку марципан (самый его любимый, клюквенный!), но нетерпеливей всего оглядел аккуратно уложенные баночки и бутылочки.

Умница Кира подобрала целую походную аптечку-лабораторию. Были там и главные ингредиенты, потребные для приготовления берсеркита: аманит, а к нему отвар каменной полыни с настоем якутской травы для ингибитора. Не хватало лишь евгенового спирта да гвоздичного масла. Сии субстанции редкостью не являются, вот жена их и не положила. Как быть?

А вот как, сказал себе Самсон. В Китай-городе на Никольской улице есть химическая лавка Шульца. Сейчас она, конечно, заперта, но можно вскрыть дверь и взять то, что нужно, а плату оставить в каком-нибудь укромном месте.

После этого остаётся найти лабораторию, самую немудрящую. Лишь бы там были реторта, перегонный куб и угольный фильтр для процеживания. И чтоб никто не мешал.

Легко сказать! В город с минуты на минуту войдёт неприятельское войско. Сейчас же начнутся грабежи, вандальство. Можно не сомневаться, что доберутся и до Ректория…

Но по недолгом размышлении профессор вспомнил одно чудесное местечко, где его уж точно никто не побеспокоит. И замурлыкал песенку – так был доволен своей сообразительностью.

Итак, последующие действия более или менее определились. Очень скоро Фондорин будет готов к схватке с сильным противником. Когда-нибудь века спустя, войны (если они вообще не исчезнут) станут именно такими. Сражаться будут не две грубые силы посредством сабель и ружей, а разум с разумом, создавая своё оружие в научных лабораториях. Кто образованней и талантливей, тот и победит.

Дело было исполнено, пора бы бежать в Китай-город, пока не нагрянули передовые разъезды неприятеля, но Самсон всё медлил, глядя в раскрытый зёв тайника.

Профессору пришла на ум одна мысль и уже не отпускала.

Что ежели в поединке победит Анкр? Это ведь вполне возможно. Тогда ничто не спасёт бедную отчизну. С помощью великого учёного и его чудесного эликсира завоеватель преодолеет любые препятствия. России больше не будет. Наполеон переименует её в Московию или какую-нибудь Трансвислию, посадит на престол одного из своих многочисленных родственников, и закончится история тысячелетней державы, созданной трудом и кровью многих поколений.

Наполеона должен кто-то остановить. Если не Самсон Фондорин, то иной избранник.

На всём свете существовал только один человек, который мог справиться с этой миссией, поскольку обладал достаточными научными знаниями, твёрдостью и умом: Кира Ивановна. Достойно ли взваливать на женские плечи столь ужасное бремя?

Профессор тяжко вздохнул. Ответ на этот вопрос был очевиден. Но разве не к прекрасному полу принадлежала Орлеанская Дева, некогда спасшая Францию от иноземного нашествия? Кира мудра, Решительна и высокоучёна. Если она захочет пройти путём своего мужа, ничто её не остановит.

Патриотический долг велел оставить ей весточку, приоткрыть краешек великой тайны.

Проще и быстрее было бы написать письмо, но это слишком рискованно. Скоро в этот дом нагрянут мародёры. Они перевернут всё вверх дном, простукают стены в поисках спрятанных сокровищ и очень возможно, что обнаружат нишу. Нельзя, чтобы чужой человек узнал лишнее.

Профессор вновь раскрыл сак и принялся перебирать склянки и коробочки. Очень скоро он нашёл искомое.

Молодец Кира! Она предусмотрела и это!

XV.

Пришло время описать ещё одно изобретение Самсона Фондорина, как и многие другие, сокрытое им от общества, ибо, оказавшись в недобросовестных руках, открытие это, пожалуй, могло быть обращено во вред.

Подобно большинству чудесных измышлений человеческого ума, первоначально оно не предназначалось для какой-нибудь практической пользы, а возникло из отвлечённой научной любознательности.

Исследуя устройство и работу мозга, Самсон заинтересовался темою сна – особенного состояния рассудка, которое хорошо знакомо каждому, но всегда казалось людям непостижимой тайной и порождало множество домыслов. Человек проводит треть земного существования, не владея своей волей, мыслями и чувствами. Кто же или что же управляет ими в периоды забытья?

На первом этапе изысканий учёного просто занимали процессы, происходящие в мозгу спящего. Потом профессор попробовал выяснить, нельзя ли направить сии явления в ту или иную сторону. Ведь от того, какой ты видел сон – страшный или радостный, приятный или мучительный – зависит, в каком состоянии ты наутро проснёшься.

Оказалось, что сонными видениями вполне возможно управлять. Более того, способы управления сном известны с незапамятных пор у самых разных, не связанных между собой народов.

Чуть не во всякой русской деревне, например, найдётся бабушка-ведунья, которая умеет насылать те или иные сны.

Известно также, что есть люди, умеющие видеть так называемые «вещие сны» – более или менее внятные послания, адресуемые прямо в спящий мозг некоей Надсилой. (Сим термином Самсон решил пока обозначать ноцию Бога – чрезвычайно сложный параметр, к которому он подступиться ещё не успел, оставив задачку на будущее.) Самый величественный пример таких посланий – Коран, надиктованный Магомету в виде готовой книги, которую оставалось лишь записать на бумаге.

Если такое, в принципе, возможно, то как может быть устроена подобная передача сведений? (Ещё раз повторим, что понятие сверхъестественного профессор решил не рассматривать до тех пор, пока не разочаровался в науке и логике.)

Первую подсказку Фондорин обнаружил во время странствий по Сибири.

Некоторые шаманы умели создавать у внимающих камланию единоплеменников стойкие галлюцинации. Притом Самсон, находившийся в том же чуме, но не знавший местного наречия, ничего особенного не наблюдал: лишь бьющего в бубен и бормочущего колдуна да ритмически покачивающихся туземцев с полузакрытыми глазами. Они даже не были погружены в сон! Расспрашивая их через толмача, молодой человек убеждался, что все они видели и слышали одно и то же, до мельчайших деталей.

Как шаман управляет зрением своей паствы, Фондорин так и не установил, ибо природа визуальных галлюцинаций слишком тонка. Было ясно лишь, что колдун каким-то образом воздействует на зрительные нервы публики, которая готова повиноваться его воле. Это сочетание эмиссии, то есть активного действия, и рецепции, сиречь пассивной готовности, порождает фантомные видения.

Зато механизм слуховой передачи оказался относительно немудрящ, со временем Самсон его вычислил.

Всё дело тут было в бубне и камлании. Это высочайшее искусство, отточенное многими поколениями шаманов до ювелирного совершенства. Удары определённой силы, наполненности и частоты порождают у слушателей особую вибрацию барабанных перепонок, благодаря которой произнесённые слова проникают в самую глубину мозга и звучат будто из самых его недр. Речь, произведённая внешним источником, воспринимается как голос, идущий изнутри слушателя.

Уяснив самый принцип, молодой учёный приступил к созданию хитроумного аппарата, который мог бы вводить informatio прямо в кору мозга, минуя обычное посредство речи и слуха – звено, на котором, как хорошо известно всякому преподавателю, теряется бóльшая часть передаваемых сведений.

Так появилось небывалое приспособление, которое Фондорин назвал «физико-химическим конвертером», ибо оно действительно преобразовывало физическую энергию в химическую.

Устройство конвертера в самых общих чертах было следующее.

По виду прибор напоминал обыкновенную банку, затянутую утоньшенной и специально обработанной кожей, которую Самсон позаимствовал у шаманского бубна. Внутри сосуда помещалась жидкость, составленная из нескольких элементов. Главнейшим из них был настой хайаха – таинственного вещества, которое колдуны соскребают со стен некоей пещеры. Место это хранится в строгой тайне, однако произведённый анализ позволил заключить, что желтоватая накипь взята с каменного плитняка очень древней геологической формации. Точную формулу хайаха из-за несовершенства оборудования Фондорин определить не сумел.

В ходе опытов выяснилось, что в магнетизированном виде настой приобретает удивительную особенность: его химический состав под воздействием вибрации меняется и затем сохраняет обретённую структуру. Если произнести не слишком длинную речь, приставив банку к самым губам, жидкость «запоминает» сказанное звук в звук. У человека, выпившего это снадобье, кровь приливает к барабанным перепонкам, понуждая их сокращаться совершенно определённым образом. В результате возникает ощущение, будто где-то внутри черепа заговаривает голос.