Текст книги "Квест. Роман и коды к роману"

– Пустите руки! – со слезами воскликнул профессор. – Дайте я!

Офицер пробовал улыбнуться и всё повторял:

– Что уж… Мне конец. Вы, голубчик, бегите. Редут взят… А я потерплю. Иль кто сжалится, добьёт…

Фондорин ткнул ему в нос тряпицу, обильно смоченную метиловым эфиром. Раненый закатил глаза и умолк.

Роясь в раскромсанной брюшной полости, профессор видел, что сделать ничего нельзя. Дышать капитану оставалось не более десяти минут.

– Voilà un chirurgien! [138]138
  Вот хирург! (фр.)


[Закрыть] – закричали сзади.

Чьи-то руки схватили Самсона за плечи.

– Вы из наших? – взволнованно спросил по-французски молодой человек в синем мундире. – Ах, неважно» Хватит возиться с этим русским! Chef-de-battalion [139]139
  Майор (фр.)


[Закрыть] ранен! Скорее! Да берите же его, ребята!

С обеих сторон профессора подцепили солдаты и бегом поволокли куда-то. Вокруг были одни синие мундиры. Чёрные и зелёные если и попадались, то лишь под ногами. Редут действительно был взят.

IV.

У майора пулей была разможжена лодыжка. Наложив выше раны жгут, Фондорин объяснил столпившимся вокруг офицерам и солдатам, что нужно поскорей нести раненого на стол и делать ампутацию, не то будет поздно.

Старший из офицеров сказал:

– Будьте при командире неотлучно. Чёрт побери, если он умрёт, вы ответите головой! Эй, носилки сюда!

Вот простейший способ безо всякого риска оказаться во французском лагере, мгновенно подсказала Самсону форсированная берсеркитом мыслительная функция. Всё выходило как нельзя к лучшему.

Он сопроводил носилки на полковой операционный пункт, расположившийся в большом амбаре на окраине близлежащей деревеньки.

Там повсюду – на полу, снаружи и даже на улице – лежали десятки раненых, а от редута всё подносили новых. 61-й потерял при штурме больше трети своего состава. Санитарные повозки, так называемые «амбулансы», перевозили самых тяжёлых в дивизионный лазарет, но майора, любимца всего полка, штаб-лекарь решил оперировать сам, благо тот находился в милосердном бесчувствии.

Полковой врач (его звали Демулен) с похвалой отозвался о наложенном жгуте и спросил у коллеги имя.

– Фон Дорен? – переспросил он. – Вы, должно быть, из вюртембержских конных егерей, что стояли по соседству? Ваш полк и весь корпус Монбрена переведены в резерв, вы отстали от своих. Послушайте, мсье фон Дорен, ваши егеря в бою не были, а у меня, сами видите, сущий ад. Не согласитесь ли остаться, по-товарищески?

Самсон охотно согласился.

Весь остаток дня и половину ночи он провёл у стола, орудуя то пилой, то иглой, то пулевыми щипцами. Он работал так быстро, что санитар едва успевал подносить льняную корпию, Argentum nitricum для прижигания ран и Sphagnum fuscum, целебный мох для компрессов.

К полуночи действие берсеркита начало выветриваться, профессора заклонило в сон.

Врачи вышли за околицу подышать свежим воздухом. Голова у Самсона кружилась, в висках стучало.

– Мне нужно возвращаться в полк, – сказал он французу. Я падаю с ног. Вам больше не будет от меня прока.

Демулен с чувством приобнял его.

– Ещё бы! Вы сделали впятеро больше меня! Ложитесь спать. У меня отличная раскладная кровать.

– Нет, я должен идти, – стал отказываться Фондорин, думая, что ещё придётся искать в огромном французском лагере ставку императора.

Следующая реплика лекаря заставила Самсона встрепенуться.

– Я не отпущу вас! Вы заслуживаете награды, и вы её получите, не будь я Анри-Ипполит Демулен! Видите вон тот холм, где горят факелы? – Француз показал в поле. – Там поставили шатёр для Маленького Капрала. Ему угодно назначить этот пункт своею ставкой на время грядущего сражения.

– Неужто? – прошептал профессор. «Маленьким Капралом» во французской армии любовно называли Бонапарта.

– Это решено. Император наблюдал оттуда за нашей атакой. Эта позиция ему понравилась. Я знаю привычки Великого Человека. Он обязательно придёт проведать раненых. И тогда, слово чести, я расскажу о вашей заслуге. Оставайтесь, вы не пожалеете!

– Хорошо, я останусь…

Но я не готов, совершенно не готов, пронеслось в голове у Фондорина. Его план выглядел совсем иначе. С другой стороны, глупо было отказываться от случая пусть не удалить опухоль, но хотя бы рассмотреть её вблизи.

– И правильно сделаете! – Демулен дружески хлопнул коллегу по плечу. – Но только советую переодеться. Император не любит, когда военный чиновник или наш брат лекарь расхаживает в партикулярном платье. Ваши вещи, верно, остались в полку? Не беда. Я одолжу вам мой запасной мундир.

В палатке профессор из последних сил облачился в форму армейского хирурга: синий сюртук с белыми отворотами, красный жилет, синие панталоны, а затем повалился на полотняное ложе и заснул мертвецким сном. Демулен бережно укрыл его своею шинелью.

V.

Толком выспаться не довелось.

Рано утром Фондорина с трудом растолкал его новый товарищ, во всю ночь так и не сомкнувший глаз. С минуты на минуту ожидалось явление императора.

Амбар был сколько возможно вычищен. Пол устлали новой соломой, раненых разложили поровней, кровавые обрывки корпии и древесной ваты убрали. Уцелевшие офицеры полка во главе с командиром стояли во дворе. Оба врача поместились во второй шеренге.

В последний миг славный Демулен повесил на «вюртембержца» положенную по уставу полусаблю, и у профессора возникла идея: не переменить ли план? Уж не сама ли Фортуна подсказывает самый простой выход?

Чего легче: выпить снова берсеркита, и когда покажется мучитель отчизны, изрубить его на куски, а там будь что будет.

Но лекарская полусабля, судя по клинку, вовсе не знавала точила. Ею, пожалуй, можно было набить тирану славную шишку, ежели со всей силы стукнуть по башке, но зарубить насмерть – навряд ли. Кроме того, план есть план. Он составлялся на холодную голову и с верным расчётом. Самсон постановил отвергнуть заигрывания неверной Фортуны и покамест ограничиться осмотром будущего пациента– именно так профессор предпочитал мысленно называть великого завоевателя.

Ожидали довольно долго. К полковым офицерам и лекарям присоединилось дивизионное начальство, встав впереди, отчего Фондорин оказался в третьем ряду. Потом прибыл взвод конных лейб-жандармов. Рослые молодцы в высоких медвежьих шапках спешились и образовали род коридора. Командир личной охраны императора, пучеглазый майор с бакенбардами небывалой кустистости, оглядел двор и лазарет, после чего занял пост возле двери.

Лишь затем от холма, где расположилась ставка, съехал Бонапартов кортеж. Все тянули шеи, тщась разглядеть средь сияющей золотым шитьём свиты и красномундирного конно-егерского эскорта императора, но его было не видно.

Вдруг Демулен взволнованно схватил Самсона за локоть:

– Вон он!

Низенький полный человек в затрапезном сюртуке, в большой шляпе без плюмажа, ссутулясь ехал шагом, с двух сторон заслоняемый телохранителями. Его прекрасного арабского коня вёл под уздцы слуга в восточном одеянии.

– Кто это? – прошептал Самсон.

– Рустам, личный мамелюк.

– Он араб?

– Тифлисский армянин. Это один из двух слуг, неразлучных с императором днём и ночью.

– А кто второй? – спросил профессор, которому эти сведения были очень нужны.

– Камер-лакей Констан. Видите его? Плотный господин с провизионной корзиной у седла. – Демулен показал на всадника в затканной золотыми пчёлами ливрее и умильно прибавил. – Перед большой битвой у Гения всегда зверский аппетит. Смотрите, смотрите! Констан подаёт ему что-то! Кажется, цыплячью ножку, обёрнутую салфеткой! И наливает из фляги! А слева от его величества сам маршал Даву, князь Экмюльский…

Он принялся называть прославленных военачальников, окружавших Наполеона, но Фондорин больше не слушал и всё смотрел на камер-лакея. Он даже проглядел, как Бонапарт спешился, и вновь перевёл взгляд на гения, когда тот уже шёл мимо строя офицеров.

Вблизи стало видно, что восторженный врач не преувеличил: этот человек с внешностью булочника – безусловный genius [140]140
  Дух (лат.)


[Закрыть] войны, то есть само воплощение её алчного, неукротимого духа. От всей неказистой фигуры Маленького Капрала, от его одутловатой физиономии исходили физически ощутимые волны могучей силы и неколебимой уверенности. Он медленно шагал вдоль шеренги, и люди будто заряжались частицей этой мощи; их плечи распрямлялись, глаза зажигались экстатическим огнём. Взгляд императора обладал поразительной особенностью: будучи устремлён на людей гораздо более рослых, он производил впечатление света, лучившегося откуда-то сверху, с недостижимой высоты. Или, наоборот, из бездонной глубины, из непостижимой бездны? Штандарты Наполеона были украшены пчёлами, на древках сияли имперские орлы, но сам властитель напомнил Фондорину не крылатое созданье, а скорей подводную тварь – белую акулу или касатку. В движениях Бонапарта чувствовалась та же ленивая неторопливость, в любое мгновение грозящая обратиться смертоносным рывком.

Даже сам профессор, которого никак нельзя было причислить к сонму обожателей диктатора, поневоле испытал род особенного трепетания, когда быстрый, всепроницающий взор скользнул по заднему ряду. Это, безусловно, тоже было свойством природного вождя – создавать у массы впечатление, будто он разглядел и отметил каждого.

Спокойно, велел себе Фондорин. Не будем поддаваться стадному помешательству, оно заразительно. Оценим сего субъекта с физиологической точки зрения, как подобает врачу и учёному.

Рост? Пожалуй, два аршина и два вершка, то есть, по принятой у французов метрической системе, около ста пятидесяти сантиметров. Туловище довольно длинное, а ноги коротки. Цвет лица выдаёт склонность к желудочным коликам и печёночную недостаточность. Голова мезоцефального типа с вдавленными висками, борода редкая. Эта совокупность черт предполагает сверхчувствительность к запахам и зависимость от метеорологических условий. В сырые дни у этого человека могут быть невыносимые мигрени, даже судороги. Да-да, судороги непременно. Возможно, эпилептического свойства…

Завершить диагноз он не успел, потому что император вошёл в амбар.

Дивизионный генерал подал знак полковнику, тот шикнул Демулену. Лекари присоединились к свите на случай, если у венценосца будут замечания или вопросы.

Но Бонапарта занимали не врачи, а раненые. Их было не менее двух сотен; император не пропустил ни одного. Кому-то молвил слово, кому-то просто кивнул. И снова Фондорин поразился власти этого толстячка над людьми. Тяжко изувеченные солдаты, кто, казалось, был неспособен даже пошевелиться, приподнимались со своего ложа, бодро отвечали, даже улыбались! Поражённый профессор подумал: если б Наполеон задержался в этой обители страданий на полчаса или на час, многие из безнадёжных, возможно, воскресли бы к жизни.

Но император спешил. Обходя раненых, он не прекращал беседы с князем Экмюльским, который, судя по доносившимся до Самсона обрывкам фраз, докладывал подробности вчерашнего боя.

– Как это «ни одного пленного?» – сердито воскликнул Бонапарт. – Этого не может быть!

– Русские бились как никогда прежде, сир. Завтра нам предстоит очень тяжёлый бой, – с озабоченным видом отвечал Даву.

Наполеон со смехом дёрнул маршала за ухо.

– Вечно вы каркаете, унылый ворон. Я приготовил на завтра кушанье, которого русские ещё не пробовали! Это будет новое слово в тактике, господа.

Что он говорил дальше, Самсон не услышал – его оттёрли назад. Мысль у профессора сейчас была только одна: эта бацилла смертельно опасна, её нужно обезвредить до начала баталии. Иначе России конец…

Подле батальонного командира, лежавшего отдельно от остальных раненых, полководец остановился.

– Мой бедный Пикар, – молвил он, наклоняясь. – Что я вижу? Тебе отрезали ногу! Но ты ведь послужишь мне и на деревяшке, старый чёрт? Тебе рано на тот свет, ты нужен мне здесь.

Бедный майор, которого не спасла и ампутация (он уже трясся в предсмертном ознобе) всё-таки нашёл в себе силы улыбнуться посинелыми губами, но говорить не мог.

Лицо императора сделалось недовольным.

– Пикар был со мной ещё при Маренго. Я не желаю его терять. Юван, подите сюда! Вылечите мне этого человека!

Из свиты вышел важный господин в таком же, как у полковых лекарей, мундире, только с золотом на вороте и обшлагах.

– Это лейб-хирург барон Юван, – почтительно шепнул Демулен.

Осмотрев раненого, мэтр лишь развёл руками и покачал головой.

– Анкр, взгляните вы! – ещё сердитей позвал Наполеон.

Подошёл ещё один врач, тоже с золотыми позументами, но цвет форменного жилета у него был зелёный.

Демулен сообщил:

– А это барон Анкр, собственный фармацевт его величества. Настоящий волшебник!

Лейб-аптекарь едва посмотрел на умирающего и повернул к императору морщинистое малоподвижное лицо.

– Я попробую, сир.

Этот человек был стар, но ещё сохранял молодую быстроту в движениях. Волосы припудрены на старомодный манер – возможно, чтобы скрыть седину. Глаза закрыты очками с зелёными стёклами, какие обычно носят страдающие глаукомой.

– То-то же, – проворчал властелин, успокаиваясь, и двинулся дальше.

Демулен тихо говорил на ухо своему молодому спутнику:

– Вот что значит умный человек. Император, может быть, про майора потом и не вспомнит, а досада на Ювана останется. Должность у него звучная, зато у Анкра больше влияния. Последний раз услуги хирурга понадобились его величеству три года назад, во время несчастного сражения при Ратисбоне, а барон Анкр подаёт его величеству порошки и снадобья каждый день. Нет уж, если бы мне дали выбирать, я бы пост придворного аптекаря ни на что не променял. Ответственности почти никакой, а всё время на виду, – с важностью заключил полковой лекарь, как будто ему и в самом деле кто-то предлагал на выбор, кем стать – лейб-хирургом или лейб-фармацевтом.

– Кто заведует лазаретом? Где старший врач? – как раз зашумели в свите. – Государь спрашивает!

Побледнев, Демулен кинулся вперёд, расталкивая генералов и адъютантов.

– Это я, сир! Штаб-лекарь Демулен!

– Ну-ну, – оборонил великий человек, смерив его взглядом, да так и не вспомнил, что хотел спросить. – Где мой Констан? – сказал он вместо того. – Скажите ему, что у вице-короля я выпью шоколаду с бриошами. Пусть скачет вперёд и распорядится.

Все вышли из амбара во двор, остались только лазаретные врачи.

– Я говорил с Маленьким Капралом! – лепетал счастливый Демулен. – Будет что рассказать детям и внукам! Как он сказал, мсье фон Дорен? «У вице-короля я выпью шоколаду с бриошами»? Надо записать всё, не упустив ни слова. А с каким выражением он обратил ко мне своё знаменитое «Ну-ну»!

VI.

До конца дня Фондорин изучал подходы к командному пункту пациента.

Ставка располагалась на холме, соседствующем с Шевардинским. В нескольких шатрах и палатках помещались штаб и императорская квартира. Подойти к возвышенности обычному человеку было невозможно. Великого Человека оберегала двойная охрана. Подножие холма было оцеплено конноегерями, непосредственно вокруг императорского шатра стоял плотный караул лейб-жандармов.

Эти преграды, однако, мало беспокоили профессора. В главный шатёр, опекаемый с особенной строгостью, попасть он не стремился – довольно проникнуть за первое оцепление. С этой задачей справиться нетрудно. Тому порукой тёмная ночь да серебристая фляга. Целью Фондорина являлась небольшая палатка, поставленная позади бонапартовой квартиры. Эту-то палатку Самсон в основном и разглядывал в 12-кратную оптическую трубку собственной конструкции, забравшись на крышу самой крайней из деревенских изб.

Старший лекарь был счастлив, что расторопный «вюртембержец» не спешит вернуться в расположение своего полка. Возни с ранеными хватало и на следующий день после боя, а завтра предстояло новое, ещё более кровопролитное сражение, к которому тоже надлежало подготовиться.

Вечером Фондорин увидел, что над землёй начинает собираться туман. Это облегчало предстоящую задачу.

Часа через три после полуночи туман достиг наибольшей плотности. Из серой мглы чернели самые верхушки крыш с печными трубами; на земле в пятнадцати шагах было ничего не видно. Пора, решил профессор.

Он прошёл деревней, где не только все избы и дворы были заняты солдатами, но на улице повсюду горели костры. То же было и в поле за околицей. Там стояла биваком Старая гвардия. Никто не обращал внимания на военного хирурга, идущего куда-то по своим делам.

Ближе к холму костры кончились. Шум лагеря не должен был мешать сну императора. Ставку окружала почтительная пустота шириной в полсотни саженей, сокрытая плотным туманом, в котором перекликались невидимые часовые.

Настало время прибегнуть к помощи берсеркита.

Фондорин налил чудесного снадобья, стал капать разжижитель, да в темноте половину пролил мимо, экая незадача! В серебристой фляге берсеркиту оставалось ещё на одну дозу, но разбавлять её теперь стало нечем. Последнюю треть спасительного средства профессор предполагал использовать для того, чтоб, осуществив замысел, благополучно перебраться к своим. Собственная неловкость лишила его этой возможности, существенно сократив шансы выйти из переделки живым. Но досадная оплошность не могла помешать главному делу.

Берсеркит уже начал действовать. Очки стали не нужны. Взгляд проникал сквозь пелену, различая силуэты дозорных. Обострившийся слух отчётливо разбирал голоса, даже шёпот. Ноздри профессора раздувались, атакованные сотней самых разнообразных запахов.

Пригнувшись, Самсон упругой волчьей побежкой помчался к смутно прорисовывавшемуся впереди холму. Шагах в двадцати перед оцеплением упал на четвереньки, затем вовсе лёг на живот. Движения его были скоры и уверенны. Шуму он производил не больше, чем струящаяся по земле змея.

Расстояние между часовыми из-за тумана было сокращено до «пяти багинетов», то есть до дистанции в пять ружей с примкнутым штыком. Конноегеря несли службу исправно, пристально вглядываясь в мглу. И всё же двое часовых, меж которыми проползла распластанная фигура, ничего не заметили. Рискованный манёвр был осуществлён проворно и беззвучно.

На склоне Фондорин взял вправо. Он заранее присмотрел удобную позицию – расщеплённый ядром тополь, на который и взобрался с ловкостью лесной рыси. Удобным этот возвышенный пункт был не в смысле комфорта (вот уж нет), а по своей близости к занимавшей профессора палатке.

Вернее сказать, то был полотняный навес на шестах, с трёх сторон прикрытый пологом, а с одной – как раз выходившей к тополю – совершенно открытый. Такое устройство, очевидно, объяснялось необходимостью постоянного проветривания. В палатке находилась походная кухня, или вернее род буфета. Собственно кухня не могла располагаться в такой близи от императорской квартиры. Днём профессор видел в подзорную трубу, как человек в белом колпаке дважды приносил в палатку металлические судки. Их принимал камер-лакей и расставлял на поднос. Когда требовалось, Констан носил еду в шатёр, разогревая её на походной горелке. Здесь же слуга варил кофе. Перед входом прохаживался богатырского роста гвардеец с ружьём на плече.

Про то, что великий полководец перед сражением всегда просыпается до рассвета и с неизменным аппетитом завтракает, знала вся Европа. На этой привычке пациента был теперь выстроен весь план Самсона Даниловича, уточнявшийся и изменявшийся вплоть до самого последнего часа.

Всем был хорош превосходный берсеркит кроме одного. Усидеть на месте, да таком неудобном, настоящее мучение, если кровь алчными толчками пульсирует в жилах, а тело переполнено жаждой действия. И время, будь оно неладно, волоклось гораздо медленнее обычного. Фондорин весь извертелся на суку, обхватывая шершавый ствол левой рукой и сжимая оптическую трубку в правой.

Хорошо, макушка холма находилась над верхней границей тумана, а в палатке горела масляная лампа. Внутренность буфета отлично просматривалась в кружок окуляра.

В половине четвёртого показался заспанный Констан. Он подкрутил фитиль лампы, начал протирать серебряный поднос, а тут явился и повар.

С расстояния в сорок шагов, да ещё в трубу Фондорин разглядел, что каждый из судков закупорен печатью. Лакей внимательно осмотрел пломбы, снял их. Приподнял крышки, понюхал.

– Котлетки вряд ли, – сказал он, отодвигая кастрюльки одну за другой. – Фрикасе точно не будет. А вот чашку бульона обязательно выпьет. И суфле на всякий случай разогрею.

Чуткое ухо профессора улавливало каждое слово отчётливо, будто подзорная труба приближала не только предметы, но и звуки.

– За пятнадцать минут до того, как подавать, поставьте бульон на медленный огонь, – наставлял Констана повар. – Я добавил для запаха щепотку сушёного тимьяна. Надеюсь, ему понравится. А для суфле включите горелку посильнее, но не более чем на три минуты, иначе вкус пропадёт.

– Не учите учёного, дружище, – важно отвечал валет и жестом отослал кухонного служителя.

По тому, как неспешно Констан раскладывал столовое серебро, как он потягивался и зевал, Самсон понял, что время ещё есть. Но всё равно заволновался. Для успеха предприятия было необходимо, чтобы слуга хотя бы ненадолго удалился. Должен же он присутствовать при утреннем туалете императора. Или Наполеону одеться-умыться подаёт кто-то другой? Но Демулен говорил, что полководцу прислуживают всего двое: мамелюк Рустам и камер-лакей.

Ошибался ли полковой врач, иль говорил правду, Фондорин так и не узнал. На счастье, Констан отлучился из палатки ещё до пробуждения своего господина.

Подозвав часового, лакей сказал:

– Я должен выйти, Жанно. Зов природы.

Сивоусый гвардеец шутливо отсалютовал ружьём. Когда Констан удалился, часовой принялся размеренной поступью прохаживаться вокруг палатки – наверное, так предписывала инструкция.

Фондорин решил, что иной оказии может не представиться.

Он проворно спустился с дерева и вскоре уже лежал в траве неподалёку от палатки. Дал часовому пройти мимо, проскользнул внутрь, спрятался за полог. Мимо опять протопали сапоги. Профессор шагнул к кастрюльке, в которой хранился бульон. Поднял крышку, плеснул жидкость из своей золотистой фляжки. Закрыл. Снова спрятался.

Всё это не заняло и пяти секунд – до того точны и стремительны были движения заряженного берсеркитом тела.

Гвардеец Жанно на миг остановился у входа, потянув носом воздух. Вероятно, почуял запах бульона.

Самсон стоял, отделённый от дозорного лишь тонкой завесой из полотна, и старался не дышать.

Но лейб-жандарм сглотнул слюну и прошествовал дальше.

Легчайший шорох – и Фондорин снова оказался в траве.

Дальнейшее было просто: сбежать с холма, просочиться между конноегерями, раствориться в тумане.

Дело, почти невероятное по сложности, было исполнено на славу. Больше от Самсона Фондорина ничего не зависело.

Самое разумное теперь было бы, пользуясь ночным покровом и ещё не исчерпавшимся действием препарата, перебраться в расположение русских войск, а Бонапарта предоставить его судьбе. Но ни один истинно ответственный учёный ни за что не покинет места испытаний, пока не убедится в успехе либо неудаче произведённого опыта. Посему профессор повернул не в чернеющее слева ничейное поле, а направо, где в сером мраке светились огни недальних костров.

В золотистой фляжке, содержимое которой перелилось в августейший бульон, был отнюдь не яд, как вообразил бы всякий, кто по воле случая стал бы свидетелем сцены в буфетной палатке.

Таинственный декокт, который покорителю Европы предстояло отведать на завтрак, являл собою отвар чернобыльника, белены и сулемы, смешанный с настоем из красных дождевых червей. Это неаппетитное, но почти лишённое вкуса и запаха зелье издавна применялось на Руси для облегчения корч бесноватых и кликуш. По своему обычаю, профессор обогатил старинный рецепт некоторыми добавками, многократно усилившими требуемый эффект.

Человек, испивший сего препарата, по внешней видимости оставался совершенно здоров и разумен, но вся его умственная и волевая деятельность отуплялась почти до полного замирания. Мысли начинали ворочаться в голове еле-еле. Пропадала всякая охота к поступкам. Будучи оглушён этим дурманом, бесноватый сразу успокаивался, терял счёт времени и мог с глубоким интересом целый час разглядывать, как по небу плывут облака или по земле ползёт гусеница. Здоровый же впадал в уныние и отрешённость, раздражаясь на всякого, кто попытается вывести его из этого состояния.

Расчёт профессора Фондорина был безупречен. Армия, обученная слепо повиноваться чудесным способностям одного человека, крайне уязвима. Если бы император скончался, либо лишился чувств, его маршалы, конечно, взяли бы управление сражением на себя, и тогда исход баталии оставался бы сомнителен. Но с Бонапартом по внешней видимости всё будет в порядке. Что странного, если Великий Человек погрузился в длительные раздумья? Даже в самый разгар схватки никто не посмеет подгонять грозного повелителя, требовать от него незамедлительных решений. Все приближённые привыкли полагаться на чутьё и волю непобедимого полководца. Им будет невдомёк, что гений войны никак не может собрать воедино обрывки разрозненных, непослушных мыслей. А битва ждать не станет, в ней всё решают мгновения!

Предприятие, успех которого осторожный Самсон Данилович определял в скромные тридцать восемь с половиной процентов, можно было почитать удавшимся.

Уж камер-лакею ли не знать привычек своего хозяина? Констан выразил уверенность, что император обязательно выпьет бульону.

Bon appétit, sire! [141]141
  Приятного аппетита, сир! (фр.)


[Закрыть]

VII.

Император Всех Французов ночь провёл плохо, его мучили почечные колики, но проснулся бодрым, в прекрасном настроении. Он всегда говорил, что лучшее лекарство от болезней – душ из ядер и картечи. Близость сражения пьянила его и заряжала бодростью.

Открыв глаза, он вспомнил, какой сегодня день, улыбнулся и крикнул: «Рустам, умываться!»

Было ещё темно, четыре часа, но в ставке никто не спал. И свитские, и штабные хорошо изучили привычки монарха.

Пока мамелюк брил полководца, дежурный генерал докладывал о свершившемся ночью последнем перемещении войск и о расположении противника.

Первую часть рапорта Наполеон выслушал внимательно, на второй начал насвистывать «Марсельезу», чудовищно фальшивя. Это, однако, была единственная мелодия, которую он мог худо-бедно воспроизвести. Расположение русских войск императора не занимало. И так понятно, что Кутузов закопался в землю и приготовился к обороне, то есть полностью отказался от всякой инициативы. Так обычно и вели себя вражеские армии с тех пор, как Маленький Капрал прослыл непредсказуемым и непобедимым.

Камер-лакей уже ждал у сервированного походного стола.

– Только кофе, – сказал император. – Бульон потом.

Сначала нужно запустить в действие машину, потом можно и позавтракать.

Он вышел к штабу, всё так же улыбаясь и потирая руки. Голоса в штабном шатре умолкли. Все глядели на довольное лицо полководца и чувствовали одно и то же: радостное предвкушение то ли празднества, то ли чуда.

Очень хорошо зная, какой эффект он производит на окружающих, Наполеон засмеялся. Ему хотелось шутить.

– Какой нынче день?

– Понедельник, седьмое сентября, сир.

– А у русских?

– По их календарю двадцать шестое августа.

– До чего ж они медлительны! Не поспевают за временем.

Все охотно засмеялись этому немудрящему mot, [142]142
  Здесь: острота (фр.)


[Закрыть] а император продолжил: – На том я и построил свой план. Мы не дадим Кутузову опомниться. Никогда ещё сражение такого размаха не начиналось так быстро, вдруг. Эжен, ты готов? – спросил он пасынка. – Немедленно всеми силами, не дожидаясь, пока поднимется туман, и без артиллерийской подготовки ударь по центру их позиции. Пушки подтянуты к нашему правому флангу, как я велел? Отлично! Одновременно с атакой вице-короля осыпать ядрами русские флеши и марш-марш, вперёд! Мы начнём ровно в шесть, а к семи противник дрогнет. Его правый фланг не тронется с места из-за канонады. Резервы будут брошены к центру, а мы скатаем его оборону с левого фланга, как ковёр! Кавалерия довершит разгром. Это будет самая быстрая из моих побед!

Диспозиция не представляла собою ничего особенного. По сути дела, она была очень проста, но император и не верил в сложные диспозиции. Главное, что маршалам и генералам она показалась совершенно гениальной. Те военачальники, кому предстояло участвовать в наступлении, рысцой побежали к лошадям. Девиз нынешнего дня был «быстрота».

– Констан, давайте ваш бульон! – велел монарх, садясь к столу и вытягивая шею, чтоб ему повязали салфетку. – Что вы еле шевелитесь, будто сонная муха? Живей, живей! Какой странный вкус, – сказал он после первой ложки. – Вы пробовали?

Лакей наморщил лоб, будто смысл этого простого вопроса дошёл до него не сразу.

– Да, сир. Разумеется, сир. Вы ведь знаете, сир, что я пробую всякое кушанье, прежде чем…

Он не договорил, забыв, с чего начал фразу.

– Что за привкус у бульона, я спрашиваю?

– Привкус? – Валет сделал усилие, чтобы собраться с мыслями. – Ах да, сир. Это повар добавил тимьяна. Для аромата.

– Уйдите к чёрту, Констан! Вы заражаете меня вашей сонливостью.

Великий человек допил бульон.

На холм поминутно взлетали конные ординарцы, докладывая о том, как идёт подготовка к атаке. Подготовка шла превосходно.

Ровно в шесть, согласно приказу, корпус итальянского вице-короля ударил по деревне Бородино и, смяв русских гвардейских егерей, захватил этот центральный пункт позиции. Маршалу Даву, который атаковал земляные укрепления, обороняемые опытным генералом Багратионом, повезло меньше. Флеши ответили плотным огнём, прорваться через который оказалось невозможно.

От Даву прислали сказать, что штурм в лоб обойдётся слишком дорого и разумнее предпринять манёвр в обход русских силами корпуса Понятовского.

Наполеон сидел на походном стуле, погружённый в глубокую задумчивость. Адъютанту пришлось повторить вопрос дважды.

– Что? – Великий Человек поднял тяжёлый взгляд. – Им мало? Так дайте им ещё.

Атака повторилась и была отбита с ещё большими потерями. Тем временем русские, оправившись, взяли деревню Бородино обратно, отбросили вице-короля за речку и сожгли мост.

В ставку прибыл сам Даву, контуженный во время неудачного штурма, и стал убеждать императора отказаться от фронтального наступления на флеши.

– Дайте им ещё, – хмуро сказал полководец, потирая лоб.

– Сир, по крайней мере, прикажите совместить штурм с демонстрацией на фланге у Багратиона! Это заставит его отвести часть сил!

И вновь было повторено:

– Дайте им ещё.

Третья попытка закончилась ничем. За нею последовали четвёртая и пятая. Всё поле перед проклятыми Багратионовыми флешами было завалено трупами. Из строя выбыли почти все дивизионные и бригадные генералы. Но император твердил одно и то же: «Дайте им ещё!».

Радостное возбуждение, первоначально царившее на холме, давно уже сменилось тревогой и растерянностью. Никогда ещё свита не видела, чтобы их кумир в разгар битвы был так угрюм и неподвижен.