Текст книги "Квест. Роман и коды к роману"

Сражение затягивалось. Лучшие полки, прошедшие всю Европу, истекали кровью в бессмысленных штыковых ударах. Опасней всего было то, что русские с каждым часом укреплялись духом, видя, какой урон их залпы и контратаки наносят грозному врагу.

К полудню, то есть на шестой час боя французам, несмотря на чудеса доблести и самоотвержения, не удалось добиться успеха ни в одном из пунктов.

Когда император повелел готовиться к наступлению на флеши в восьмой раз, соответствующие распоряжения были отданы, свежие силы подтянуты, но в штабе приказ был встречен гробовым молчанием.

Счастливая случайность – смертельное ранение генерала Багратиона – вызвала замешательство в рядах противника и позволила обессилевшим гренадерам наконец взять заколдованные укрепления.

На холме наступило ликование. Не из-за того, что ценой тысяч жизней удалось захватить несчастную земляную насыпь, а из-за воскресшей веры в гений великого человека. Они все сомневались, а он настоял на своём и оказался прав!

После падения русского левого фланга, согласно диспозиции, составленной самим Наполеоном, успех должна была развить Молодая гвардия. Косой удар этих отборных дивизий обеспечил бы «скатывание ковра» русской обороны слева направо. Скверно начавшаяся баталия была почти выиграна за счёт одного только упорства солдат армии, которую не зря прозвали Великой.

Гвардейцы уже тронулись, на ходу перестраиваясь в штурмовые колонны, но их командиру вздумалось покрасоваться перед императором. Лихо поднявшись на холм, он картинно соскочил с седла перед Наполеоном и спросил, угодно ль его величеству, чтобы Молодая гвардия довершила разгром неприятеля?

– Не нужно, – вяло ответил Бонапарт. – Ничего не нужно…

– Я должен остановить полки?! – пролепетал сражённый генерал.

Монарх устало повторил:

– Ничего не нужно…

Далее в Бородинском сражении произошёл двухчасовой перерыв, по поводу которого долго потом спорили историки, так и не сойдясь во мнениях. Невозможно объяснить, почему гениальный полководец в самый разгар битвы вдруг ослабил натиск и дал русским оправиться. Причины этого загадочного промедления называют самые разные: тыловой рейд казаков, якобы испугавший Наполеона; необходимость перегруппировки; усталость французов.

На самом же деле случилось другое.

VIII.

Во всё время, пока французские полки с фаталистским упрямством морских валов вновь и вновь обрушивались на неприступные брустверы и, разлетевшись брызгами, откатывались назад, профессор Фондорин находился в нескольких сотнях шагов от Бонапартовой квартиры. Ближе подойти было невозможно. На поле, разбившись на роты, сидели правильными квадратами ветераны Старой гвардии. Бродящий без дела лекарь вызвал бы подозрение.

В лазарет Самсон не вернулся. Ему хотелось понять, возымел ли действие препарат, влитый в императорский бульон.

Однако узнать это не было никакой возможности. Чем больше проходило времени, тем горше делалось у Фондорина на сердце. Бойни, развернувшейся возле флешей, он видеть не мог. О смятении, охватившем свиту императора, не догадывался.

С места, где мучился неизвестностью профессор, казалось, что французская армия управляется единой стальной волей. На поле брани один за другим с барабанным треском и развёрнутыми знамёнами шли новые и новые полки. Сумасшедшим галопом проносились гонцы – то на холм, то с холма.

К полудню Самсон окончательно уверился, что его затея провалилась. То ли Бонапарт не захотел бульону, то ли треклятый Констан по оплошности перевернул тарелку, или же (с отчаяния профессор был уже готов поверить чему угодно) правы Наполеоновы обожатели: их идол – не живой человек, а неуязвимое божество.

Вскоре после полудня по лагерю проскакал адъютант, размахивая кивером и крича: «Победа! Редуты пали» Победа!»

Солдаты зашумели, стали кричать «Vive l’empereur!», а Фондорин проклял свою никчёмность и, кажется, впервые в жизни совершил поступок, в котором нисколько не участвовал разум.

Порыв был, безусловно, бессмысленным, самоубийственным, однако даже самый рациональный человек не всегда способен преодолеть свои чувства.

Шаря в кармане, Самсон побежал между гвардейцев к холму.

Сначала ликующие и голосящие солдаты не обращали внимания на бегущего человека, который жадно пил на бегу из серебристой фляжки. Но один из офицеров, командовавших конноегерским оцеплением, заступил чудаку дорогу.

– Куда вы? Предъявите пропуск! – потребовал он.

От неразбавленного берсеркита взгляд профессора замутился, как если бы мир вокруг завесился прозрачной красной пеленой.

Одной рукой Фондорин схватил офицера за горло (треснули хрящи), вторая, будто действуя по собственной воле, вырвала из ножен конноегеря остро наточенную саблю.

– Держи его! Держи! – закричали со всех сторон.

Обезумевший профессор с рычанием бежал вверх по склону, размахивая клинком. Иногда сталь наталкивалась на какие-то препятствия, но они были мягки и податливы. От соприкосновения с клинком они взрывались красными брызгами.

В ту самую минуту, когда разум покинул отчаявшегося Самсона Даниловича, на вершине холма произошло движение.

Император, только что остановивший наступление Молодой гвардии, вдруг со стоном сжал виски и проговорил очень тихо – услышали лишь стоявшие непосредственно за его спиной:

– Что со мной? Что со мной? Где Анкр? Анкр!

«Барона Анкра к его величеству! Государь зовёт своего аптекаря! Государю нездоровится!» – пронёсся средь приближённых взволнованный гомон.

Лейб-фармацевт появился сразу же. Поблёскивая своими зелёными очками, он быстро прошёл через толпу.

– Господа, господа, позвольте, – проговаривал он ровным, глуховатым голосом.

Вот он оказался у стульчика, на котором сидел сгорбленный завоеватель.

– Прошу отодвинуться, господа!

Все отошли на почтительное расстояние.

Кажется, император на что-то сетовал. Возможно, даже бранился на медика. Тот нахмурясь слушал, но при этом не бездействовал. Пощупал пульс своего августейшего подопечного, приподнял ему веко.

– Приготовить кровать! – крикнул барон, помогая императору подняться. – Его величество нездоров, я им займусь. Прошу полной тишины!

Просить тишины, да ещё полной, когда с поля доносился грохот семисот пушек, было довольно странно, но разговоры и перешёптывания в свите немедленно прекратились.

Анкр отвёл государя в шатёр и задёрнул за собой полотняную дверцу. Никто из генералов и офицеров больше не смотрел в сторону сражения. Все глядели на покачивающийся полог, боясь пошевелиться.

Прошло минут пять, и тишина, воцарившаяся на холме, вдруг нарушилась. В цепи охранения раздались громкие крики и лязг железа. Это было событие чрезвычайное, совершенно необъяснимое. Свитские возмущённо заоборачивались и увидели, что к шатру бежит пучеглазый майор, командир эскадрона личных телохранителей императора. Его не пропускали; он горячился и доказывал, что обязан немедленно доложить его величеству о происшествии. На майора шикали, прижимали пальцы к губам: тише, тише! Но вояка не унимался.

Тогда из шатра выглянул лейб-фармацевт. Он был без сюртука, рукава рубашки закатаны.

– Я ведь просил полного покоя! – недовольно сказал Анкр. – В чём дело?

Начальник охраны кинулся к нему.

– Сударь, скажите государю! По инструкции я обязан докладывать о подобных вещах лично его величеству! Без малейшей задержки! Под угрозой военного суда! А меня не пропускают! Это неслыханно! Мои люди только что предотвратили покушение на особу императора! Какой-то безумец в лекарском мундире бросился с саблей на конноегерей и лейб-жандармов. Это настоящий дьявол! Он прорвался почти к самым палаткам! Уложил шесть человек! Слава богу, один из моих ребят оглушил его прикладом!

– Император нездоров, – перебил майора врач. – Ему сейчас не до пустяков. Покушение не удалось, и превосходно. Доклад может подождать.

Барон было отвернулся, но быстро оборотился к офицеру вновь.

– В лекарском мундире, сказали вы?

– Так точно!

– Где задержанный? Я должен его видеть.

На траве лежал молодой человек вполне мирной наружности, очень бледный, с закрытыми глазами. Голова его была окровавлена. Злодея, осмелившегося напасть на ставку императора, уже обшарили. Из всех предметов, обнаруженных в карманах неизвестного, Анкра больше всего заинтересовали две фляжки, одна золотого цвета, другая серебряного. Фармацевт открыл их, понюхал, намочил палец и осторожно лизнул.

Седые брови над зелёными очками сдвинулись.

– Ах, вот оно что, – пробормотал барон. – Поразительно…

– Это вражеский лазутчик, – сказал офицер, руководивший обыском. – Смотрите, мы нашли у него на груди письмо на русском языке.

– Дайте.

Анкр развернул листок и прочёл его, приспустив очки на кончик носа. Взгляд у лейб-аптекаря был быстрый и острый, нисколько не глаукомный.

– Глупости. Это не русские буквы, а греческие. Медицинский рецепт. У бедняги случился припадок delirium tremens. Видите, в углах рта выступила пена? Он не понимал, что творит. Пускай его отнесут в мою палатку. Я займусь им после.

Майор не поверил своим ушам.

– Вы шутите, сударь? Припадок или нет, но этот субъект накинулся с оружием на охрану его величества! Я лишился шестерых человек! Его нужно поместить под крепкий караул, а когда очухается, допросить!

Спорить аптекарь не стал. Спросил:

– Вы знаете, с кем говорите?

– Конечно. Вы – барон Анкр, фармацевт его величества.

– Ну, так вы знаете недостаточно. Прочтите.

Старик вынул какую-то бумагу и сунул майору под нос. Прочтя несколько строк, написанных летящим почерком, и увидев подпись, офицер вытянулся и отсалютовал.

– Где моя палатка, вам известно. Пускай этого человека передадут моим слугам.

Серебряную флягу барон спрятал в карман, золотую же не выпускал из рук.

– Дорогу, дорогу! – повелительно прикрикнул он на свиту, идя назад в шатёр. – С императором всё в порядке. Скоро он вернётся на командный пункт!

В третьем часу пополудни Наполеон вышел к генералам бледный и покрытый испариной, но зато сам, без посторонней помощи. Кулаки за спиной императора были судорожно сжаты. Военачальники бросились к нему.

– Вы отдохнули, сир? Какие будут распоряжения?

Не отвечая, полководец протянул руку за подзорной трубой. Оглядел затянутое дымом поле и злобно воскликнул:

– Как, центр ещё не взят!? Почему артиллерия еле стреляет? Мя теряем время!

Сражение возобновилось с новым жаром и не утихало до самого вечера.

IX.

И предстал Самсон перед Сфинксом, что даёт ответ на главный вопрос, занимающий всякого смертного человека: может он жить дальше или же настало ему время умереть.

Умирать не хотелось. Из-за тайн бытия, остающихся необъяснёнными. Из-за Киры Ивановны. Из-за того, что Самсон был ещё так молод. Вообще – из-за всего на свете! Не существовало ни одной причины, которая побуждала бы Фондорина окончить свои земные дни.

Проще всего было бы спросить грозного Сфинкса напрямую, кончена жизнь иль нет. Но чувство достоинства не позволяло унижаться пред истуканом. Да и страшновато было спрашивать, если уж честно. Вдруг идол покачает своею каменной башкой, и тогда не останется никакой надежды.

Тут важно знать, что Сфинкс был не ассирийский, с бородой, и не греческий, с головою женщины, а египетский, то есть с ликом скуластым и совершенно непроницаемым.

Сколько Самсон ни пробовал прочесть свою судьбу по этим мертвенным чертам, ничего не выходило. Двигаться было очень трудно, тело отяжелело и почти не повиновалось, но Фондорин всё-таки пытался заглянуть в глаза чудищу.

Увы, это было невозможно. Сфинкс парил на недосягаемой высоте. Взор его узких, прищуренных глаз был неуловим; впалые глазницы озарялись то сиянием дня, то мерцанием луны, то загадочным багровым пламенем.

Самсон чувствовал, что плывёт куда-то, покачиваясь на волнах. Ощущение это было бы не бесприятным, если б не нависающий сверху Сфинкс, загораживающий собою половину неба. Спастись от этого неотступного видения профессор мог, закрыв глаза и опустившись в черноту сна, но стоило ему пробудиться, и египетское страшилище оказывалось тут как тут.

Наконец эта мука Фондорину надоела. В очередной раз проснувшись и увидев над собою Сфинкса, Самсон прошептал (а самому ему показалось – крикнул):

– Иль сгинь иль отвечай! Я тебя не боюсь!

Красноватый огонёк вспыхнул ярче, по лицу Сфинкса колыхнулись тени, но само лицо осталось неподвижным, а взгляд так и не обратился на лежащего.

Зато с другой стороны раздался вполне обычный, человеческий голос, который сказал:

– Tiens! Il s’est éveillé. [143]143
  Гляди-ка! Очнулся (фр.)


[Закрыть]

Профессор задрал голову. Зрение его понемногу начинало проясняться.

Он не плыл по волнам. Он лежал на дне отменно покойной коляски, с хорошим рессорным ходом. На облучке сидел возница в шинели и вязаной шапке – он-то и сказал «Tiens!». Судя по цвету неба, время было вечернее, вскоре после заката. Погода сырая и холодная.

Лоб у Фондорина был обвязан тряпкой – в этом он убедился, ощупав себя рукой. Сфинкс же, несомненно, был порождением беспамятства.

Но когда Самсон опустился на мягкое ложе и поглядел назад, то вновь увидел скуластое лицо, зловеще обагряемое снизу.

Сознание окончательно вернулось к профессору, и он понял: это не сфинкс, а очень смуглый человек со странно застывшим лицом сидит и курит медную трубку, из которой при каждом вдохе вылетают красные искорки.

Тот, кого Самсон в бреду принимал за истукана, очевидно, находился на одном и том же месте безотлучно днём и ночью. Вот почему казалось, что лик освещаем то луной, то солнцем.

– Qui êtes vous? [144]144
  Кто вы? (фр.)


[Закрыть] – спросил Фондорин – всё же не без боязни.

Ответа не было.

– Этот не услышит, – сказал кучер и сам засмеялся – видно, соскучился молчать. – Вы его толкните ногой, я уж сам с ним объяснюсь.

Фондорин с опаской дотронулся носком сапога до щиколотки сидящего.

Египтянин (так профессор теперь переименовал Сфинкса) шевельнулся и наконец удостоил воззреть на простёртого Самсона сверху вниз.

– Видишь ты, он очнулся! – очень громко и, помогая себе жестами, заговорил возница. – Надо сказать господину барону! Понял ты, арапская морда?

Не издав ни звука, Египтянин очень ловко, прямо на ходу, спрыгнул с сиденья наземь и исчез. Приподнявшись на локте, Фондорин его уже не увидел. Зато теперь он мог оглядеть дорогу.

Она была полна людей, лошадей, повозок. Вся эта масса двигалась в одном направлении. Слева от дороги чернел лес, справа серело поле.

«Это обоз. Французский обоз. Я в плену», сказал себе профессор, обессилено откидываясь на подстилку. Последнее, что он мог вспомнить из своего дообморочного состояния – как бежал к холму, глотая из фляги напиток варяжских головорезов. Но отчего тупо ноет голова и плохо слушаются члены, Самсону было непонятно. Симптомы похмелья после принятия большой дозы неразбавленного мухоморного экстракта выглядели бы совсем иначе: тремор, потливость, сухость во рту. Профессора же, наоборот, знобило без дрожи и поминутно приходилось сглатывать обильную слюну. Очень странно.

Кажется, сильно упало давление в кровеносных сосудах. Явственно понижен биологический тонус. Мышцы неестественно задеревенели. Все нервные рефлексы притуплены…

Самодиагноз не был доведён до конца, потому что к коляске подъехал верховой в высокой двухуголке и чёрном плаще. Откуда-то вынырнул молчаливый Египтянин, взял коня под уздцы и помог всаднику спешиться. Кучер придержал лошадей.

– Вы очнулись, – сказал незнакомец, поднимаясь в экипаж и усаживаясь на сиденье. – Вы ведь понимаете по-французски? Если угодно, я могу изъясняться и по-русски, но, сколько мне известно, среди людей вашего круга французская речь распространена более, чем родная.

Последний отблеск ушедшего дня пал на сухое, с резкими чертами лицо, и Фондорин не без удивления понял, что прежде уже видел этого человека и, следовательно, тот не может почитаться незнакомцем. Возможно, Самсон и не узнал бы его, если б не очки с зелёными стёклами. Личный аптекарь Наполеона. Барон, кажется, Анкр – вот кто это такой.

Отвечать Самсон не торопился. Судя по словам француза, тот знал, что Фондорин, во-первых, русский, а во-вторых, принадлежит к определённому «кругу». Откуда? «Вероятно, находясь в беспамятстве, я бредил», предположил профессор.

– Будучи без сознания, вы говорили по-русски и по-французски, часто повторяя: «Ваша светлость, я сделал всё, что мог», – подтвердил его догадку француз, произнеся последнюю фразу по-русски – с лёгким акцентом, но без ошибок. – Сколько мне известно, подобным титулом в России именуют только светлейших князей, каковых очень немного. Одним из них является князь Кутузов, подпись которого стоит вот на этом документе… – Он протянул Самсону письмо фельдмаршала. – Берите и впредь прячьте получше. Из-за этой бумажки вас могли расстрелять безо всякого разбирательства… Вам не в чем оправдываться перед мсье Кутузовым. Вы действительно сделали всё, что могли. Примите моё искреннее восхищение, коллега.

Барон поклонился, причём, кажется, без малейшей иронии. Всё это было в высшей степени непонятно и тревожно.

– Что со мной? Почему я едва шевелюсь?

– У вас было сотрясение мозга. Я дал вам лекарство, чтобы избежать нежелательных последствий, однако для быстрого исцеления требуется полный покой. Чтоб вы не метались и не ворочались, я добавил в вашу кровь смесь снотворного и успокоительного. Вас не слишком трясло? Я распорядился отвести вам самую удобную из моих колясок и подложить на дно пуховую перину.

– Кто этот сфинкс, что сторожил меня? – спросил тогда Самсон, подумав, что находится с собеседником в слишком неравных условиях. Тот знает очень многое, Фондорин же не знает почти ничего. Нужно было хоть до некоторой степени выправить эту несправедливость.

Фармацевт оглянулся на Египтянина, который сел на коня и ехал рядом с экипажем.

– Сфинкс? Действительно, похож. Неудивительно. В жилах Атона течёт кровь древних египтян. Он мой помощник, по происхождению копт. Глух и нем с рождения.

Деланно небрежным тоном, словно о маловажном пустяке, профессор спросил о том, что более всего его занимало:

– А что битва? Кто взял верх? Куда движется ваше войско – наступает или отступает?

Однако барону и самому не терпелось расспросить своего визави. На профессора посыпался целый дождь из вопросов:

– Кто вы такой? Кто дал вам парализатор воли? Заметьте, меня не интересует, кто и как влил его в бульон. Я не собираюсь учинять следствие. Поверьте, вам ничто не грозит. Однако я должен знать, кто изготовил этот препарат? Неужто вы сами? Но вы так молоды!

Не дождавшись ответа, Анкр зажёг лампу, прикреплённую к заднику коляски. Уже подступала настоящая темнота. Огонёк, усиленный зеркальными рефлекторами, ярко вспыхнул. Француз поднёс свет к самому лицу Самсона, наклонился и снял очки. Глаза у барона мерцали, будто ночные звёзды. Раз посмотрев в них, было невозможно отвести взор.

– Да, сами. Вижу… Невероятный уровень мастерства! В ваши годы! Меня трудно чем-либо удивить, но это поразительно. Лишь получив флягу с остатками парализатора, я понял, чем можно нейтрализовать его действие.

– Что битва? – упрямо повторил Самсон. Всё прочее сейчас не имело значения.

– Можете торжествовать. Вы украли у императора победу.

– Так ваша армия отступает?

– Нет, мы приближаемся к Москве.

– Как так?! Вы же сказали…

Фармацевт всё всматривался в Фондорина своими горящими глазами. Неудивительно, что этот человек обычно ходил в очках – мало кто мог бы выносить такой взгляд.

– Вы украли у императора победу, но я не дал свершиться поражению. Мы с вами квиты. А теперь извольте отвечать на мои вопросы. Кто вы такой? Какова формула препарата?

– Уберите от моего лица ваш зеркальный фонарь. Я устал, глазам больно. И перестаньте меня месмеризовать. Я знаком с методой «животного магнетизирования» и знаю, как противостоять гипнотическому воздействию.

Барон убрал лампу и отодвинулся.

– Вы удивительный юноша. Что ж, отдыхайте. Мы поговорим с вами позже, мой интригующий гость.

Он сделал рукою движение, будто развернул и быстро сложил невидимый веер. Сон утянул Фондорина в свою тёмную пещеру.

X.

Всё же не гость, а пленник.

В этом Самсон убедился, когда проснулся утром и увидел Египтянина на том же самом месте. Из-за широкого пояса у Атона торчали рукояти кинжалов, к ноге было прислонено длинноствольное ружьё с узорным прикладом.

При свете дня профессор смог как следует разглядеть глухонемого.

Как известно, египетские копты являются одной из старейших народностей Земли, живущей на плодоносных берегах Нила в течение тысячелетий. Продолговатой формой черепа, разрезом глаз, необычайно длинной шеей Атон напоминал фараона или жреца с древнего папируса. Неподвижность смуглого лица заставляла вспомнить погребённую в саркофаге мумию. Одет он был по-восточному: в шальвары, белую рубаху и безрукавный камзол; макушку прикрывала красная войлочная шапочка, обшитая по краю золотой канителью.

Сегодня Самсон чувствовал себя почти совсем здоровым. Тело затекло от долгого лежания и требовало движения, но молодой человек нарочно не шевелился, изображая слабость. Он и повздыхал, и постонал, жалким голосом попросил у возницы воды и с благодарностью принял помощь, когда тот приподнял ему голову.

Копт не шелохнулся, его немигающие глаза смотрели не на профессора, а вдаль.

– Помогите, приятель. Я хочу опереться на локоть, – попросил кучера Фондорин.

Он огляделся. Местность была ему знакома: Старый Калужский тракт, по которому он не раз езживал в подмосковную усадьбу Гольмов. Вдали виднелась речка Вяземка с мостом, по нему двигалась артиллерия. За рекой горбилась плавными холмами широкая долина, потом начинался Сидоровский лес.

Профессор сказал вслух:

– Мне лучше. Пожалуй, сяду.

– Вы можете устроиться рядом с арапом, – любезно предложил возница.

Но это не совпадало с намерениями Фондорина.

– Боюсь подниматься. Закружится голова…

Он распахнул дверцы экипажа и сел на пол, свесив ноги.

Конвоир не повернул головы. Превосходно! Очень возможно, что африканец дремал с открытыми глазами.

Дело представлялось Самсону нетрудным и нисколько не опасным. Когда к тракту с двух сторон вплотную подступит чаща, нужно спрыгнуть на дорогу и нырнуть в кусты. Если повезёт, глухонемой страж этого вообще не заметит. Пускай и заметил бы. Пока слезет, Фондорина след простынет. Русский лес надёжно укроет соотечественника.

Но по ту сторону моста случилось происшествие, понудившее профессора отказаться от простого, легкоисполнимого плана.

На одном из холмов, находившемся шагах в трёхстах от дороги, показался всадник. Судя по шапке с султаном, то был русский казачий офицер. На виду у французов он с прекрасной невозмутимостью закинул ногу на ногу и, положив на колено планшет, принялся делать пометки. Кавалеристов в колонне на ту пору не случилось, прогнать лазутчика было некому. Обозники и артиллеристы открыли пальбу из карабинов, но с такого расстояния попасть не могли.

Фондорин засмеялся, гордясь бравадой соотечественника.

Услышать стрельбу копт не мог, но, должно быть, заметил начавшуюся вокруг суету. Соизволил повернуть свою древнеегипетскую голову, некоторое время понаблюдал за происходящим. Потом без единого звука поднял своё экзотическое ружьё, взвёл курок, приложился к прикладу не больше, чем на секунду, и выстрелил. Казачий офицер, перевернувшись, пал из седла на землю.

Вокруг закричали, захлопали, но Атону это было всё равно. Он перезарядил оружие, принял прежнюю позу и прикрыл свои коричневые веки.

Бегать от такого стрелка профессор передумал. Во всяком случае, средь бела дня. Совершить побег под покровом ночи гораздо безопаснее.

На привале перед Самсоном вновь предстал лейб-фармацевт.

– Вставайте, сударь. Вы достаточно окрепли. Маленький моцион будет вам на пользу.

– Куда вы меня ведёте? – насторожился профессор.

– Всего лишь обедать.

Они отошли от дороги на лужайку, где была разостлана скатерть. Атон, который вроде бы остался сидеть в коляске, каким-то чудом уже оказался здесь и даже успел нарезать сыр, ветчину и хлеб.

– Предлагаю честную сделку, – сказал барон, когда Фондорин поел и выпил вина, по привычке разбавив его водой. Сам фармацевт ничего не ел и лишь катал в ладонях хлебный шарик. – Я отвечу на любой ваш вопрос, а вы взамен расскажете о себе.

Профессор немного подумал, но подвоха в этом предложении не нашёл.

– Хорошо. Как вы нейтрализовали действие средства, которое вы называете «парализатором»?

– Вы имеете в виду смесь сулемы, чернобыльника и белены с добавлением настоя красных дождевых червей? – Анкр слегка улыбнулся, видя выражение лица собеседника. – Не удивляйтесь, я произвёл анализ капель, оставшихся на дне фляжки. Устраивайтесь поудобней, сударь. Вежливость требует от меня обстоятельного ответа… – Он тронул слугу за плечо, тот понял без слов и налил хозяину вина. – Я состою при императоре с тех пор, когда он был ещё просто генералом Бонапартом. Мы встретились в Египте. Я занимался там некоторыми изысканиями, когда в Александрии высадился экспедиционный корпус. После того как я вылечил генерала от лихорадки, он сделал меня своим личным фармацевтом. Иногда я действительно приготовляю ему лекарства, но главная моя обязанность заключается вовсе не в том, чтобы следить за здоровьем великого человека. На то в Париже есть лейб-медик Корвизар, а в походе лейб-хирург Юван. Видите ли, сударь… – Барон огляделся. На траве вокруг сидело ещё несколько компаний, и он понизил голос. – … Я готовлю некое снадобье, которому император придаёт особенное значение. От природы Наполеон обладает выдающимися качествами полководца и правителя, но мой эликсир многократно усиливает эти таланты. Особенно если принять это средство перед битвой или важным решением. Разумеется, перед сражением 7 сентября я тоже подал императору порцию эликсира. Если бы не это, ваша смесь подействовала бы ещё сильней, и управление боем было бы совершенно парализовано. Вы очень верно рассчитали свой удар. Примите мои комплименты. Только заполучив вашу золотую флягу, я догадался, чем вызван загадочный ступор государя. И это позволило мне приготовить противоядие. Вторая ваша фляга, серебряная, меня заинтересовала меньше. Это ведь экстракт из спор норманнского Amanita muscaria? Ужасная дрянь! Ею вы могли испортить себе желудок. Не говоря о прочих неприятностях.

Фондорин затруднился бы сказать, что потрясло его больше: точность произведённого Анкром анализа, поразительное известие о снадобье, питающем гений Наполеона, либо же простота, с которой фармацевт выдал чужому человеку эту сокровенную тайну.

– Что случится, ежели он перестанет пить ваш эликсир? – воскликнул Самсон, пропустив мимо ушей многозначительное поминание «неприятностей».

Под зелёными стёклами блеснули искорки.

– Это уже второй вопрос, но я, так и быть, на него отвечу, рассчитывая на подобную же любезность с вашей стороны… Генерал Бонапарт вначале был мне благодарен, ибо снадобье принесло ему несколько блестящих побед. Однако затем эта зависимость начала его угнетать. Дважды пробовал он отказаться от моих услуг. Первый раз ещё в бытность консулом, перед сражением при Маренго. Битву Наполеон, в конце концов, выиграл, но исход её висел на волоске. Армию спас лишь нежданный приход подкреплений, французские потери были ужасны. Это надолго отбило у Великого Человека охоту к самостоятельности.

Самсону показалось, что слова «le Grand Homme», давно ставшие нарицательным прозванием Бонапарта, фармацевт произнёс иронически. Однако поручиться в том было нельзя – узкий, почти безгубый рот барона всё время кривился в лёгкой усмешке.

– … Однако всеобщая лесть и громкие победы пьянят крепче любого вина. Настал день, когда мой подопечный, без пяти минут повелитель Европы, вновь объявил, что не нуждается в моих каплях. Случилось это в мае восемьсот девятого года, перед решительной баталией с эрцгерцогом Карлом, которого он уже бивал прежде. Но не чувствуя того особенного одухотворения, к которому его приучил мой эликсир, Наполеон растерялся. Эсслинг – единственная битва, проигранная императором. Она разрушила легенду о его непобедимости. К тому же он потерял тогда своего единственного друга герцога Монтебелло. У смертного ложа маршала его величество поклялся, что впредь не даст ни одного большого сражения, не примет ни одного важного решения без моего лекарства. Вот ответ на ваш вопрос. И знайте: вы – единственный человек на свете кроме меня и Наполеона, кто посвящён в этот секрет.

На устах у Самсона уж был новый вопрос: «Чем вызвано такое доверие?», однако резонно было предположить, что Анкр со временем сам разъяснит эту загадку.

Мысль профессора приняла иное направление.

Стало быть, Бонапарт зависим от некоего сильнодействующего препарата? Принял эликсир – гений, не принял – обыкновенный человек? Иными словами, властитель Европы мало чем отличается от заядлого опиомана, который не может обходиться без дурманящего зелья?

Эта весть имела огромное значение. О ней нужно было как можно быстрее известить князя Кутузова!

Бежать, скорее бежать к своим. Нынче же ночью, без отлагательства!

Фармацевт прервал ход его мыслей.

– Я жду. Рассказывайте про себя, мой юный друг. Меня интересует всё. Происхождение, детство, юность, круг интересов, вкусы. Одним словом, любые сведения, которые вы сочтёте возможным мне сообщить.

На лбу у барона проступила глубокая морщина, он весь подобрался, словно приготовился услышать нечто очень важное.

Рассказ о детстве, юности и прочей чепухе казался малой платой за головокружительное известие о природе Наполеонова величия. В биографии профессора имелись кое-какие закоулки, о которых постороннему знать было ни к чему, и Самсон их не коснулся. В прочем же постарался быть сколь можно откровенным. Вначале он говорил скупо, без лишних подробностей, но Анкр с неподдельной заинтересованностью выспрашивал всё новые и новые детали: о детских болезнях, о родителях, о странствиях, о жене и тесте, о сфере научных интересов «юного друга» – и Фондорин отвечал, не видя в том ничего дурного. Он всё ждал, что француз как-нибудь неприметно вывернет на письмо Кутузова и начнёт допытываться о связях пленника с русским штабом. Этого, однако, не произошло.

Но вот беседа коснулась науки, и прочие предметы были оставлены. Никогда прежде Самсону не доводилось разговаривать на медицинские темы со столь образованным и оригинально мыслящим собеседником.

В бароне он нашёл полного единомышленника по вопросу о будущем хирургии. Обычно врачи ожесточённо спорили и даже смеялись, когда Фондорин садился на своего конька и начинал доказывать, что хирургия – не более чем свидетельство неразвитости медицинской науки. К помощи скальпеля приходится прибегать, когда бессильны фармакология и терапия. Единственная сфера, где хирургия действительно необходима, – это война и прочие травмоопасные занятия. Но по мере совершенствования общества воинственность народов будет умиряться, и тогда главнейшей из лекарских специальностей станут диагностика и фармацевтика.