Текст книги "Это было недавно, это было давно. Воспоминания о 30-х, 40-х, 50-х"

– Ничего, ничего, все хорошо, – успокаивала нас мама, когда мы с папой подбежали к ней.

Поздно вечером неподалёку в степи мы остановились на ночёвку. Папа стреножил коня и пустил его пастись. А мы, перекусив, чем бог послал, расположились у телеги и вскоре уснули.

Проснулись, чуть стало светать. Папа первым делом глянул, где лошадь. Вблизи её не оказалось. Углубился в степь, но и там её не видно было. Мы все всполошились, стали её искать. Наконец, в сером утреннем сумраке километрах в двух от нашей стоянки увидели её. Видимо, папа неумело её стреножил и она, освободившись от пут, пошла гулять по степи, с аппетитом пощипывая сочную зелёную травку.

Мы тогда изрядно поволновались. Пока искали лошадь, у меня в голове роились мысли о цыганахконокрадах, о чёмто ещё в этом роде. Я вспомнил историю годичной давности, когда таким же летним днём сорок первого пропала наша лошадь. Пропала безвозвратно.

Тогда после десяти дней утомительного пути мы остановились в городе Кирове у какихто знакомых евреев. Надо было дать отдых нашему конюспасителю и самим перевести дух. Хозяйка дома затопила большую русскую печь, чуть поменьше бабушкиной Мстиславской, и наши женщины захлопотали возле неё, стали варить, жарить. Ведь десять дней во рту не было ничего горячего.

Перед отъездом из Мстиславля в артели оставалось какоето количество муки, и артельщики резонно решили разделить её между собой – не оставлять же немцам. Таким же образом поступили и с ящиком масла, который в знак благодарности подарил рабочим артели начпрод полка за срочную ночную выпечку хлеба для его красноармейцев. И вот теперь это всё здесь, в Кирове, пошло в ход.

Коня выпрягли, стреножили и пустили пастись возле дома. А мне поручили приглядывать за ним. Я стоял под окном и смотрел на коня, лениво пощипывающего траву.

А из окна неслись запахи жареных пирожков, блинчиков, булочек…

И я не выдержал, зашёл в дом, чтобы чемто полакомиться. Всего на несколько минут. Но, когда я вернулся на свой пост, сторожить мне было некого. Я обежал вокруг дома. Потом наши мужчины обошли ближайшие улицы, опрашивали людей. Лошадь как в воду канула. Все ужасно расстроились.

Но выручила хозяйка дома. Она договорилась с соседомизвозчиком, который за оставшуюся телегу и конскую упряжь довёз нас до станции. Благо, до неё было всего семь километров…

Но на этот раз, к счастью, лошадь нашлась. Часа в два мы въезжали в Чкалов. Остановились на постоялом дворе, который колхоз специально содержал для нужд своих людей, по разным причинам приезжавших в город.

Я сразу пошёл выяснять, когда школа выезжает к месту своего пребывания. Оказалось, отъезд назначен на завтра.

На следующий день, не без слёз, я прощался с родителями.

– Глупенький, что ты плачешь? – подоброму улыбаясь, заметила Ева.

– Да, тебе хорошо. А мне теперь когда ещё доведётся увидеть папу с мамой? – ответил я, вытирая глаза кулаком.

Детское сердце чувствительно, его не обманешь. Через полгода папы не стало. Он скончался в Чкаловской больнице от кровоизлияния в мозг 6 апреля 1943 года на пятьдесят восьмом году жизни. Ева о том не сообщала мне, не хотела травмировать детскую душу. Написала только, что папа в больнице, чтобы я больше не писал письма на его имя, так как их ей не будут отдавать. Я догадывался о случившемся, но ещё на чтото надеялся.

Когда летом сорок третьего года я получил месячный отпуск и приехал в Новотроицк, сразу ничего не спрашивал про папу, оттягивал момент, когда я должен был услышать самое печальное, ждал, пока Ева сама мне обо всем расскажет.

Поздним вечером она предложила нам прогуляться. Уличного освещения тогда в посёлке не было, и по вечерам он погружался в сплошную темень. Тогдато Ева сообщила о смерти папы.

Я не заплакал, как всего полгода назад в Чкалове, прощаясь с родителями. От печали только сердце больно сжалось и в горле запершило. Не заплакал не только потому, что был готов услышать то, что услышал. Нет, просто дети во время войны быстро взрослели.

Помню, когда по прибытии в спецшколу нам выдали новое обмундирование, я продал на деревенской толкучке свои домашние вещи и все деньги отправил в Новотроицк. Посчитал, что там они были нужнее.

О жизни в спецшколе писать не буду. О ней читатель, познакомившись с повестью, уже имеет представление. Ведь судьба Юры Вихрина – это во многом и моя судьба. Отмечу только, что лето 1943 года школа провела в знаменитых Тоцких лагерях, где ровно через одиннадцать лет мне снова довелось побывать. Здесь проводились всеармейские военные учения с применением атомной бомбы.

Новый учебный год в 1943 году школа начала в Бузулуке, где нам выделили добротный дом для учёбы и проживания. А третий учебный год я уже учился в пятой Московской артшколе. Летом 1944 года, приехав в Москву в отпуск, я без особого труда оформил переход в столичную школу. Рита с Софой только вернулись тогда из эвакуации, и я этот последний учебный год жил у них.

Рита была старшей в семье среди нас, детей. Она родилась 6 января 1915 года. В молодости, да и позже, была очень красивой, обращала на себя повышенное внимание мужской половины города.

После окончания седьмого класса она уехала в Москву. Окончив курсы лаборанток, какоето время работала по специальности. Ютилась она в ту пору попеременно у двух наших удивительно добрых, великодушных тётушек – Евгении Марковны Кац и Софии Самуиловны Хесиной, которые сами жили тогда в весьма стеснённых условиях. Сейчас, наверное, редко встретишь такое благородство.

Замуж Рита вышла за Илью Исааковича Дыментмана. Он жил в то время в Москве, там у него была маленькая однокомнатная квартира без удобств. Работал Илья на шарикоподшипниковом заводе в отделе главного технолога.

До революции его родители владели в Мстиславле небольшой маслобойкой, там у них был приличный по тем временам кирпичный дом. После революции всё это у них конфисковали.

В сорок первом они из города не уехали. Не знаю, возможно, рассчитывали, что немцы вернут им всё, отобранное большевиками. Если так, то они жестоко просчитались. И сами старики, и дочь их Вера, приехавшая из Ленинграда с годовалым Лёвочкой на отдых, – все они разделили участь их соплеменников и встретили свой последний час во рву на городской окраине. Прах их покоится в братской могиле, за которой сейчас в городе смотреть, увы, уже некому.

До войны ежегодно летом в Мстиславль к родным приезжали на отдых многие ленинградцы и москвичи. В первой половине июня сорок первого года к нам, как обычно, приехала Рита с двухлетней Софочкой. Стояли тёплые летние дни. Тихий, весь утопающий в зелени садов, Мстиславль располагал к спокойному отдыху. Ничто не предвещало какихлибо неприятностей. Но они пришли.

В воскресенье 22 июня, через час после выступления по радио Молотова, который объявил о том, что гитлеровская Германия вероломно напала на нашу страну, пришла телеграммамолния от Илюши: «Срочно выезжай». На следующий день папа провожал Риту с Софой в Москву. Прощаясь в Орше на вокзале, они не думали, что видятся в последний раз.

Осенью сорок первого шарикоподшипниковый завод вместе с рабочими был эвакуирован в Саратов. Так Рита оказалась в этом городе на Волге. Мы нашли друг друга через Центральный эвакопункт в Бугуруслане, когда были ещё в Буланове.

В январе сорок третьего, получив десятидневный отпуск, я приехал к Рите. В утреннем полумраке, подходя к дому, где они ютились в маленькой коморке двухкомнатной, почти не отапливаемой квартиры, я повстречался с мужчиной, укутанным в одеяло. Не узнав в нём Илюшу, я прошёл мимо. Мы с ним так и не повидались в тот раз. Те несколько дней, которые я провёл у Риты, он на квартире не появлялся, жил на заводе. Таковы были суровые будни войны. Не удивительно, что он в конце концов заболел туберкулёзом.

Война, а затем космополитическая кампания, когда Илюшу уволили с работы, – всё это подорвало его здоровье. Он умер 4го июня 1965 года на пятьдесят восьмом году жизни.

Риты не стало тремя десятками лет позже. Она ушла из жизни 29 декабря 1996 года, недели не дожив до своего 82летия.

Ну, а что Софа, как сложилась её жизнь?

Она окончила медучилище, работала в аптечном управлении, потом в аптеке. Замуж вышла за Бориса Андреева. Поначалу у них всё складывалось хорошо. 6го августа 1963 года родилась Лизочка. Однако, брак их оказался неудачным, и вскоре им пришлось расстаться. Сейчас Софа уже давно на пенсии.

Лиза после окончания Института стали и сплавов несколько лет работала в своей альма матер. Потом окончила курсы иностранных языков и сейчас (2007 г.) служит референтом в коммерческой фирме.

Второй ребёнок в нашей семье – Володя – родился в 1919 году. Эго был очень добрый, интересный, спортивного телосложения парень. Он увлекался плаванием, волейболом, лыжным спортом. У него был хороший музыкальный слух. Это у него от папы, хотя внешне больше был похож на маму. Он пел, играл на мандолине.

После окончания педучилища, он несколько лет учительствовал в одной из сельских школ неподалёку от Мстиславля.

В 1938 году Володя был призван в армию. В 41м заканчивался его срок службы. Дома очень ждали его возвращения. Однако, в одном из последних писем он писал: «Если внимательно читаете газеты и слушаете радио, вы догадываетесь, что вернусь я не скоро». Приближалась война, и армия готовилась к ней.

В январе 1940 года Володя приезжал в Москву и побывал у Риты. Его из части рекомендовали в лётное училище. В Москве он должен был пройти последнюю комиссию. Но медики его забраковали. Ещё в школьные годы, открывая бутылку лимонада, он серьёзно поранил кисть руки, пришлось накладывать несколько швов. Изза этого его в лётное училище не приняли.

Он погиб в самом начале войны. На наш запрос в Министерство обороны осенью сорок первого года пришёл ответ, что Володя пропал без вести. Об обстоятельствах его гибели ни в Подольском, ни в Московских военных архивах выяснить мне не удалось.

Мы все в семье с грустью его часто вспоминали. Он ушёл из жизни, не познав радости общения с любимой девушкой, которая его ждала, не испытав простого человеческого счастья.

В память о Володе я избрал свой литературный псевдоним. Некоторые свои произведения я подписываю «Борис Володин».

Третьим ребёнком в нашей семье была Ева, родившаяся 27го марта 1923 года. После окончания школы она собиралась поступать в медицинский институт, мечтала стать врачом. Но её мечтам не суждено было осуществиться. На учёбу в институте в семье денег не было, и она поступила в педучилище. Заканчивать его ей довелось уже после войны.

С 1942 года и до окончания войны она находилась в Новотроицке, куда, как я уже отмечал, попала по комсомольской мобилизации.

Когда летом 1943 г. я к ним приехал, Ева работала официанткой в рабочей столовой. Позже её, как грамотную комсомолку да ещё с хорошим почерком, пригласили на работу в отдел кадров ОРСа. Это в некоторой степени улучшило её положение, морально поддержало.

После окончания войны они с мамой стали готовиться к возвращению в Мстиславль. Однако Еву долго не отпускали с работы. Начальство уговаривало остаться, обещали предоставить квартиру, другие блага. Но их тянуло на родину, домой. И они уехали. Потом оказалось, что им лучше было бы оставаться в Новотроицке.

В Мстиславле они оказались в труднейшем положении: работы нет, денег нет, одежда и обувь поизносились. Ева должна была продолжать учёбу в педучилище.

Я смог им помочь только когда после окончания училища приехал в Германию. Сразу послал им деньги. Одновременно написал Председателю Президиума Верховного Совета письмо с просьбой помочь им. И районное начальство (куда было переслано моё письмо) помогло. Им были выданы талоны на получение одежды и обуви из вещей, присланных американскими благотворительными организациями.

После окончания педучилища Еву направили на работу в Западную Белоруссию.

В 1948 году во время летних каникул она приехала в Москву, к Рите, и здесь познакомилась со своим будущим мужем, польским евреем Файвелем Нотовичем Ашиной (Федей).

Драматическая история его жизни в годы минувшей воины могла бы послужить темой для написания отдельной увлекательной книги. В данном же случае упомяну лишь, что он был родом из небольшого польского городка Ганцевичи, который при очередном разделе Польши в 1939 году отошёл Белоруссии. Сам Федя, капрал польской армии, в том году попал в плен к немцам и был заключён в концлагерь «Освенцим». В 1942 году ему удалось бежать из лагеря. Два года он и ещё один беглец скрывались на чердаке недостроенного дома, пока Советская армия не освободила город. Несколько лет после этого Федя находился на госпроверке в Красногорске под Москвой. Его долго не отпускали. Будучи хорошим портным, он обшивал всю лагерную администрацию. Разумеется, бесплатно. После освобождения в 1948 году, он у Риты познакомился с Евой, и они поженились.

В том же году мама и Ева продали за 14 тысяч рублей свой дом в Мстиславле и на эти деньги купили часть дома в подмосковной Тарасовке.

Там лаборантом Института местной промышленности Федя проработал до самой своей кончины.

В институте он пользовался большим авторитетом, его избирали депутатом поселкового Совета. После рождения двух сыновей – Виталия и Вовы – семье выделили трёхкомнатную квартиру в Пушкине.

Федя ушёл из жизни 6го августа 1976 года после инфаркта.

Несколько слов о детях Евы и Феди.

Виталий родился 21 июня 1951 года. После окончания механического факультета Тарасовского института местной промышленности уехал на Север, надеясь, что высокая северная зарплата даст ему возможность оказывать какуюто помощь маме и брату.

Однако, его надежды не оправдались.

Вначале дела у него шли неплохо. Какоето время он даже руководил комбинатом бытового обслуживания. Но затем предприятие распалось. Виталий устроился на работу со скромной зарплатой на атомной станции в Полярных Зорях, где продолжает работать до сих пор (2007 г.). Сейчас он отец троих детей: удочерённой им Наташи, сына Феди и дочери Нади.

Живёт семья довольно скромно. Виталий уже оформил пенсию, но продолжает трудиться. Надо помочь детям получить высшее образование.

Владимир родился 8го января 1958 года. Как и Виталий, отслужив в армии, он поступил в тот же Тарасовский институт местной промышленности. После его окончания два десятка лет проработал в этом вузе. В настоящее время (2007 г.) работает в строительной фирме. Живёт вместе с Евой в Пушкине.

Сейчас хочу остановиться на некоторых подробностях очень непростой жизни мамы – Фани Исааковны Маневич.

Она родилась в 1890 году в Мстиславле. В девичестве окончила курсы мастеров шляпного дела. Однако, после замужества о полученной специальности ей пришлось забыть. Мама нигде не работала. Но всю жизнь трудилась – дома, по хозяйству, вырастила четырёх детей. И всё это при сложнейших бытовых условиях: при отсутствии электрического света, конечно же, газа, воду приходилось носить маме из колодца, который находился в полутора километрах от дома. Зимой, бывало, на санки ставилась бочка вёдер на пять, и в ней мама привозила воду. Единственная в городе баня работала очень нерегулярно.

Многие в городе держали коров, свиней, кур. У нас постоянно была корова – детям требовалось молоко. Уход за ней – тоже дело было непростым, особенно в зимний период. Ежедневно мама в двух огромных чугунах варила для коровы картошку. Когда зимой на белый свет появлялся телёнок, его на первые дни поселяли, чтобы не замёрз… в кухне. Нынешнему поколению это трудно себе представить, но такое, увы, случалось.

На всю жизнь врезались в память голодные З0е годы. Помню, морозными зимними ночами мама простаивала в очередях, чтобы добыть буханку чёрного, как уголь, хлеба. Или такие же ночные очереди у стен раймага в попытке приобрести несколько метров ситца на рубашку или платье детям.

Свои трудности пришлось пережить в войну и первые послевоенные годы.

После замужества Евы у мамы, к сожалению, не сложились отношения с Федей. Порой она уходила из дома, ютилась в Москве у родственников (у тёти Жени – Евгении Марковны; у тёти Сони – Софьи Самуиловны). Часто укоряю себя, что в те годы мог, но не сумел ей помочь. И, ежегодно бывая на кладбище, я всегда прошу у неё за это прощения.

Мама ушла в вечность 14 января 1975 года, на восемьдесят пятом году жизни. Мир праху её.

О себе по ходу воспоминаний я уже писал. Добавлю лишь, что после ГДР я продолжал служить в Белорусском военном округе. Однако, без окончания военной академии служба в армии становилась бесперспективной, и я решил уйти в запас. Не без труда мне это удалось.

В мае 1955 года я приехал в Москву к Рите. Надо было решать вопрос, в какой из трёх вузов, выбранных мною, поступать: на факультет журналистики МГУ, на сценарноредакторский факультет Института кинематографии, или на историкофилологический факультет пединститута им. Ленина. Я выбрал последний.

В институте я активно занимался в научном кружке. Моя работа «Альпийские походы А.В.Суворова» была признана лучшей и опубликована. В 1959 году в Берлине (ГДР) в соавторстве с немецким аспирантом К.—Г. Янке мы издали книгу «Незабываемое» – об антифашистском молодёжном движении в Европе в годы Второй мировой войны.

С КарлГейнцем мы познакомились на Московском Всемирном молодёжном фестивале в 1957 году. И тогда вот решили издать такую книгу. После двух лет работы в архивах с печатными источниками, эта книга вышла. Профессор Кофанов, ознакомившись с ней, сказал мне, что из неё можно легко сделать кандидатскую диссертацию. Надо только её расширить и указать источники.

По окончании института меня оставили в аспирантуре, и спустя три года я легко защитил кандидатскую диссертацию. Писал её одновременно с работой редактором на радио, куда меня пригласили ещё до сдачи госэкзаменов, в мае 1960 года.

Помню, после собеседования в редакции я направился в кадры. Строгий начальник управления, сверля меня глазами, спросил тогда о национальности. «Русский», – сказал я и, как мне показалось, слегка покраснел.

Защитив диссертацию, я пару лет совмещал работу редактора с преподаванием в Областном пединституте. Потом совместительство в системе Гостелерадио запретили. Я уже к тому времени заведовал отделом в главной редакции Литдрамвещания.

В 1973 году мне одновременно было сделано два довольно лестных предложения: в Институт военной истории приглашали на должность научного сотрудника с ближайшей перспективой защиты докторской диссертации; в издательство «Физкультура и спорт» – на должность Главного редактора.

В Институте военной истории на собеседовании два полковника, сидящие за столами друг против друга, внимательно изучали меня.

Говорил со мною в основном один, судя по всему, старший.

– Иванович – это хорошо, – сказал он, когда я представился.

«Начинается», – мелькнула мысль.

Полковник интересовался моей кандидатской диссертацией, моей редакторской работой. Последнее ему явно пришлось по душе.

– Сделаем докторскую вот ему, – кивнул он в сторону своего визави. – Потом вам.

Дома я внимательно ознакомился с анкетой, которую мне надлежало заполнить; полные данные о моих родителях, бабушках, дедушках, где они родились, где похоронены и т. д. Ну и, конечно, всё о себе.

В войну и первые послевоенные годы, когда в стране поднялась волна антисемитизма, – причём не только на бытовом, но и на государственном уровне, – еврейская молодежь при первой возможности меняла в своих паспортах национальность. Если для этого требовалось, изменяла имя и отчество. Из моих школьных товарищей Бентик Шифрин волею судьбы стал Иваном Новиковым, его сестра – Никитиной; Рува Шейнин стал Юрой Шейкиным… Так было повсеместно.

Собственно, такая русификация евреев началась ещё раньше, в 30х годах. Особенно заметно это проявилось в журналистской, писательской среде. Об этом мне поведал Давид Иосифовач Ортенберг – генерал, журналист, писатель, с которым мне довелось встречаться, и о котором я писал на радио и в прессе. Об этом удивительном человеке, яркой личности хочется сейчас сказать несколько подробнее.

Он родился на Украине в бедной еврейской семье. Пятнадцатилетним мальчишкой добровольцем ушёл на польский фронт, а в 18 лет становится заместителем командира корпуса. Позже, не получив должного образования, окончив только семь классов, он заявил о себе как талантливый журналист, автор 19 книг. Первые выходят в 20х – начале 30х годов. Особенно он гордился неказистой на вид книжкой в старой коричневой обложке – «Антисемитизм – оружие врагов». Год издания 1927й.

– Она дорога мне тем, – сказал автор, – что это единственное в своём роде издание.

С 1935 года Ортенберг работал спецкором «Правды» на Украине. В беседе со мной он вспоминал:

– Както звонит мне из Москвы заместитель главного редактора: «Завтра пойдёт твой очерк. Только вот что… – он сделал паузу. – Как зовут твою жену?»

– Лена, – отвечаю с недоумением.

– Не годится… А сына?

– Вадим, – говорю, – а что?

– Вот хорошо, – слышу обрадованный голос. – Очерк твой пойдёт за подписью – Вадимов.

С тех пор все его газетные материалы шли под этим псевдонимом. «Красную Звезду», которую он позже возглавил, по указанию Мехлиса, бывшего в ту пору начальником Главпура и курировавшего армейскую газету, Ортенберг тоже подписывал этим псевдонимом.

С 37го года, вспоминал Давид Иосифович, фамилии еврейских корреспондентов стали вообще исчезать из газет: они или попали в начавшуюся мясорубку, или, скрывая своё еврейство, придумывали псевдонимы.

Так что послевоенное стремление части еврейской молодежи скрыть своё национальное происхождение не было неожиданным, корни его были заложены задолго до начала войны и, по словам Ортенберга, «крылись в самой системе».

Война и послевоенный разгул антисемитизма лишь ускорили этот процесс, в который был втянут, к сожалению, и я.

При получении своего первого «молоткастого, серпастого» я изменил в нём национальность и отчество. И вот теперь, три десятка лет спустя, прочитав анкету, я понял, что зря теряю время.

Вспомнилось лето 1953 года. Тогда на вечерней поверке на плацу, перед строем бригады, начальник штаба зачитал приказ о какомто капитане, который изменил в личном деле своё имя Янкель на более благозвучное Яков. На бедного капитана было наложено строгое взыскание. Во всех его документах предписывалось исправить имя Яков на Янкель. Приказ был подписан самим Министром обороны, что должно было подчёркивать важность совершённого офицером проступка.

В том же году я был командирован в Москву и в течение месяца работал в Главном управлении артиллерии Советской армии. Тогда мне в руки попал документ с грифом «для служебного пользования», в котором евреев относили к «национальности потенциального противника»…

И сейчас, в 1973 году, спустя 20 лет, по сути, ничего не изменилось.

Писать в анкете неправду не хотелось. Проверят – будут неприятности, как у того капитана. Указывать всё как есть – тоже не имело смысла. Этот институт ведь – при Генеральном штабе, о чём я сразу не подумал. «Инвалидов пятой группы» туда на пушечный выстрел не подпускают. Мне оставалось только позвонить полковнику и отказаться от заманчивого предложения работать в столь важном учреждении.

– Жаль, – услышал я в ответ голос моего благодетеля, которому так понравилось моё отчество.

– Мне тоже, – подумал я. – Да что поделаешь?

Собеседование в ЦК КПСС прошло без какихлибо осложнений. И я через неделю в порядке перевода, чтобы сохранить непрерывность стажа, перешёл на работу в издательство. Сразу с головой ушёл в издательские дела: знакомился с людьми, рукописями, редакционными планами.

Однако, вскоре из управления кадров позвонили и попросили заполнить присланную анкету, которая мало чем отличалась от уже знакомой мне.

Пару месяцев я тянул, размышляя, как мне поступить. А затем позвонил заместителю председателя Гостелерадио А. А. Рапохину и, подобно чеховскому Ваньке Жукову («Милый дедушка, Константин Макарыч, возьми меня обратно»), попросил разрешения вернуться на радио.

– Ну вот, говорил же я тебе – не уходи, – услышал я справедливый упрёк. – Позвони через пару дней Шабанову. Я попрошу его подыскать для тебя чтонибудь.

Начальник управления кадров П.И.Шабанов предложил мне на выбор одну из трёх имеющихся вакансий – на телевидении и радио. Я выбрал то, что в моём положении мне больше всего подходило. Пошёл в Дирекцию программ Всесоюзного радио главным редактором программ. При этом мне пришлось курировать отдел дикторов. Там народ был сложный, многие с амбициями. Сто человек!

Но у нас сразу установились нормальные рабочие отношения. С Ю.Б.Левитаном, другими дикторами – отношения просто дружеские.

О Левитане хотелось бы сейчас сказать несколько подробнее Ещё при жизни он стал легендой. Его мощный, неповторимый голос полвека звучал по радио. Особенно он запомнился ветеранам войны. С каким мастерством, с какой убеждённостью он читал тогда сводки Информбюро и Приказы Сталина. Символично, что и свой последний час 4 августа 1983 года он встретил на опалённой войной белгородской земле, у знаменитой Прохоровки, куда его пригласили по случаю сорокалетия первого салюта.

До этого, в преддверии его 70летия, в ЦК КПСС и к нам в Дирекцию приходили письма с предложением в связи с предстоящим юбилеем возбудить ходатайство о присвоении ему звания Героя Социалистического труда. С председателем Гостелерадио С. Г. Лапиным у меня была договорённость, что такое представление надо будет подготовить. Жаль, что легендарный диктор не дожил до своего юбилея.

Сейчас мне вспоминается забавный эпизод, связанный с ним.

У нас в Дирекции периодически проводились конкурсы на замещение должности диктора… Участников двух первых туров (их обычно было человек сто) кадры не проверяли. Но личные дела допущенных к третьему, последнему туру кадровиками тщательно изучались.

В тот раз к заключительному туру было допущено всего три человека. И среди них симпатичный парень по фамилии Шошин. Я запомнил его фамилию. Перед заседанием Художественного совета мне позвонил инспектор по кадрам и сообщил, что Шошина принимать нельзя.

– Почему? – спросил я.

– Я потом скажу, – ответил инспектор.

Позже я узнал: оказывается, Шошин в анкете не упомянул, что его мать еврейка. А это был большой грех.

Инспектор тогда предупредил всех членов Совета. Кроме, по вполне понятной причине, Левитана. И когда после прослушивания члены Художественного совета начали обсуждать кандидатуру Шошина, все дружно стали его заваливать.

Добрейший Юрий Борисович не мог понять, в чём дело. Стал спорить, возражать. Попросил показать ему анкету. Посмотрел, развёл руками: «Ничего не понимаю».

Понять тут чтото действительно было трудно. Ведь Шошин прочитал данный ему материал лучше всех. Члены Художественного совета сидели, потупив глаза, им было явно неудобно.

«Такие были времена», – сказал бы сейчас В. Познер, ведущий популярной телепередачи «Времена».

Вообще, общение с дикторами, этой элитарной частью работников радио, было мне интересно. Среди них было много талантливых, остроумных, любящих шутку людей. И ещё меня поразил любопытный феномен: не видя диктора, а только слушая его голос, люди проникались к нему вполне серьёзными чувствами.

И.В.Корзинкиной влюблённый в неё заключённый из Магадана писал сердечные письма, затем выслал 700 рублей на дорогу, приглашая приехать. Ирина Викторовна не знала, что ей делать с этими деньгами. Мы посоветовали отослать их обратно. Однако зэк не успокоился, продолжал писать. А когда вернулся из заключения, упорно добивался встречи с ней, дежурил у входа в корпус в Останкино. Бедную Ирину Викторовну после работы коллеги провожали домой через запасной выход.

Признания в любви слушатели писали и другому диктору, О.А.Дмитриевой. Она читала передачи негромко так, чуть распевно.

«Есть в её голосе то, что называется вечно женственным», – сказала както, слушая Дмитриеву, О.Л.КнипперЧехова.

Не это ли «вечно женственное» заставляло людей браться за перо, признаваться диктору в любви?

А колхозный бухгалтер из сибирского села прислал ей однажды три латунных кольца. «Выберите, какое подойдёт, – писал он, и я закажу золотое. Я парнишка ничего, не пожалеете».

В последние годы работы на радио я уже не оченьто скрывал своё еврейское происхождение. В армии в таком случае говорили: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют».

Наши кадровики, полковникиотставники, периодически проводили сверку личных дел сотрудников, вносили в дела возникавшие новые данные. При одной из таких сверок меня попросили указать национальность мамы. И я с какойто мальчишеской лёгкостью это сделал.

Буквально через час ко мне в комнату, такой возбуждённый, вошёл мой коллега по парткому Гостелерадио. Мы оба были заместителями секретаря – я по оргработе, он по идеологии.

– Борис, у тебя мать еврейка!? – с удивлением спросил он.

– Да, а что?

– Ничего. Я просто не знал, – на лице его была растерянная улыбка.

– Ну, теперь будешь знать, – улыбнулся и я. При этом подумал: «Надо же, какой шустрый этот кадровик. Так быстро успел оповестить всех о столь важном открытии».

Чуть позже, когда я зашёл в партком, секретарь, стараясь не смотреть мне в глаза, сказал, что он отменяет данное накануне мне поручение – подобрать в оргкомиссию десятка два толковых коммунистов: «только не надо евреев».

«Мудак ты, братец», – подумал я. В следующий состав парткома я, естественно, не вошёл.

Работать становилось уже менее интересно, чем прежде. Я стал подумывать о пенсии.

В 1988 году, получив зелёную книжечку персонального пенсионера, я ушёл на «заслуженный отдых». Хотелось заняться свободным творчеством. Я стал писать в газеты, в журналы. Засел за давно начатую повесть, которую довольно быстро закончил.

Но печатать в журналах её отказались. «Тема давно устарела», – говорили мне, не удосуживаясь даже ознакомиться с рукописью.

В «Звезде» редактор не поленился её прочитать. И когда две недели спустя я встретился с ним, он, положительно в общем оценив её, сказал мне примерно то же самое.

– Тема безнадёжно устарела. Повесть могут опубликовать в Белоруссии или у нас в журнале «Еврейская улица», – заключил он.

Я отнёс рукопись в «Улицу», и её сразу стали там печатать. В ближайших двух номерах первые две главы были опубликованы. Однако затем, изза отсутствия средств, журнал перестал выходить.

Так и хотелось сказать, как в том анекдоте: «Вот оно, моё еврейское счастье».

Сейчас, дополнив рукопись своей родословной и очерком о друге, решил, наконец, издать её.

Откровенности ради хочу заметить: в жизни я допустил два серьёзных просчёта: избрал интересную, но не совсем подходящую дли меня профессию; и вовремя не женился.