Текст книги "Это было недавно, это было давно. Воспоминания о 30-х, 40-х, 50-х"

Глава третья

Ранним осенним утром Рика собиралась пойти в лес за грибами, которые были весомым подспорьем к скудному столу всех жителей Сосновки: их ели свежими, а когда удавалось раздобыть немного соли, опасаясь голодной зимы, старались побольше заготовить и на зиму.

Как только засеребрились окна и чуть забрезжил серый рассвет, Рика слезла с печи, где теперь, после смерти старой Ганны, было её спальное место, и пошла в сарай, чтобы взять там приготовленную с вечера корзинку. В сарае было темно, приятно пахло деревом и сеном.

Рика взяла корзинку и направилась было к выходу, как вдруг услыхала приближающийся гул машины. Она глянула в щель ворот и, побледнев, в страхе застыла на месте: у дома остановились два грузовика с пятнистыми бортами и сидящими в кузове солдатами и полицейскими.

В то утро немцы решили в близлежащих деревнях устроить облаву на молодёжь для отправки её в Германию, и вот с визитом пожаловали в подворье Марии.

Из кабины первой машины неуклюже выбрался дородный фельдфебель, затем по его команде из кузова соскочили на землю солдат и полицейский, и все трое направились к дому. «За мной, – решила Рика, – что же делать?» Холодный пот моментально окутал её, от волнения озноб пошёл по всему телу, Рику всю колотило. Она бросила корзинку и ринулась к лестнице; взобравшись по ней на сеновал, метнулась в дальний угол и глубоко зарылась в сено.

Мария ещё не вставала, но уже не спала. Она лежала в своей постели, третий день маясь с очередным сердечным приступом, когда на пороге появился Игнат Ковалёв, полицейский из местных, и с ним два немца. Она вздрогнула от неожиданности и потянула на себя одеяло.

– Здорова, Марыя, – сипло произнёс полицай, окинув взглядом комнату.

– Здоров, Игнат, – настороженно ответила Мария, ещё не зная, с чем пришли к ней эти люди, но уже догадываясь, что не с добром.

– Иде твая деука?

– Рита, что ли? – словно не понимая о ком идёт речь, спросила Мария. Она тянула время, не зная, что сказать. «Если Рита не ушла ещё в лес, о чём говорила вчера, – она должна быть сейчас гдето во дворе и прячется в сарае или в бане», – подумала Мария.

– Ага, Рита, – подтвердил Игнат.

– Дык… яна у лес пашла, за грибами.

– У лес, гаворыш?

– Ага, у лес.

Полицай повернулся к фельдфебелю и стал подбирать слова, чтобы объяснить ему, где находится сейчас девушка, за которой они пришли.

– Фроляйн ин вальд геен, за грибами. Ферштеен?

– Ja, in Wald, ich verschtee! Да, в лесу, я понимаю, – недовольно пробурчал немец, думая, зачем она так рано пошла туда.

– Пильцен, пильцен, собирать! – добавил полицай, вспомнив, как понемецки слово «грибы», и показал пальцами.

– Ach so! Ja, ja! Pilzen! Ах так! Да, да! Грибы! – наконец понял фельдфебель, зачем пошла в лес Рика.

Они вышли во двор и пошли к калитке. Но фельдфебель вдруг остановился.

– Moment! – и, показав на сарай, направился туда; солдат и полицай последовали за ним. Войдя в сарай, фельдфебель посмотрел за дровами, затем, глянув на стоявшую лестницу и медленно скользнув по ней взглядом, пальцем показал полицаю:

– Schau mal, was dort los ist! Посмотри, что там делается!

– Ага, зараз, – понимающе кивнул головой полицейский и стал подниматься по лестнице.

С тех пор как со двора Марии немцы увели Бурёнку, на сеновал никто не заглядывал, сено здесь слежалось и образовало упругий неровный покров, который, постепенно возвышаясь, у задней стены сарая, заканчивался под самой крышей.

Полицейский взобрался наверх, походил вдоль края, сквозь сумрак внимательно вглядываясь в старое, сухое, совсем пожелтевшее сено; дватри раза ткнул сапогом в подозрительные, как ему показалось, места, и затем спустился вниз.

– Нихт, никога там няма, – развел он руками.

Фельдфебель глянул наверх, потом осмотрелся вокруг, взглядом задержался на корзинке; затем, о чёмто подумав, молча, небрежно отстранил полицая от лестницы и полез на сеновал. Интуиция ему подсказывала, что девушка не ушла в лес, что она гдето здесь, в подворье. Но где именно? Скорее всего, спряталась в сене, – и в нём пробудился инстинкт охотника – ему захотелось сейчас во что бы то ни стало найти её. Он постоял, подождал, пока глаза его привыкли к полумраку, затем взял валявшиеся в стороне грабли и палкой стал проверять места, где могла притаиться девушка; медленно продвигаясь, ткнул граблями один, другой, третий раз.

Рика слышала разговоры в сарае и знала, что её ищут. Тихо, как затравленная мышь, она притаилась в своём убежище, и когда палка вдруг упёрлась ей в шею, она не вскрикнула от боли, а лишь чуть шевельнулась, но этого оказалось достаточно, чтобы немец её обнаружил.

– Ah, hier bist du also! А, вот ты где! – обрадовался он. – Ich hab dich doch geyungen! Nun komm schon raus, geniere dich nicht! Я тебя всё же нашёл! Ну, выходи, выходи, не стесняйся! – не скрывал своего удовлетворения фельдфебель.

Рика встала, стряхнула сено с головы.

– Oh, du bist aber gar nicht so herlich, Kleine! О, да ты совсем не дурна, малышка!

Им вдруг овладело желание облапить эту красивую девушку, бросить её на сено и позабавиться с нею.

Рика почувствовала угрозу и была настороже; как только немец сделал движение, чтобы обнять её, она с силой оттолкнула его и бросилась к лестнице; и пока тучный фельдфебель, чертыхаясь и барахтаясь в сене, вскочил, наконец, на ноги, она была уже внизу.

– Scheise! Дерьмо! – спустившись вниз, немец зло посмотрел на Рику и больно ударил её ладонью по щеке.

Мария к тому времени уже встала, оделась и вышла во двор. Когда Рику вывели из сарая, она бросилась к полицейскому.

– Игнат, куда вы яе вядёте?

– Не пужайся, Марыя, ничога дрэннага ей не зробять.

– Дык куда ж вы яе?

– У Германию паедеть, на заводе буде працавать.

– Скажи, каб не брали, Игнат, памру я без яе; хворая я ты ведаеш.

– Не паслухають яны мяне, Мария, – безнадёжно махнул рукой полицейский.

– А ты скажи! – просила Мария.

– Не паслухають яны, – повторил полицейский.

– Ах, господи!

Мария побежала в дом, завязала в платок чтото из еды и, сняв с вешалки ватник, помчалась к машинам. Они уже трогались с места.

– Возьми, Риточка! – крикнула Мария и бросила в машину ватник с завёрнутым в него узелком. – Ты напиши мне! Напишии!

Она сделала несколько шагов в сторону удалявшихся машин, затем, схватившись за сердце, повернулась и медленно побрела к калитке.

В то утро в Сосновке немцам удалось схватить ещё лишь трёх девушек, остальные успели спрятаться, убежав в ближайший лес.

Советская армия быстро продвигалась вперёд, на железнодорожной станции, куда привезли Рику и других девушек, уже слышны были орудийные раскаты, огненные сполохи озаряли ночное небо. Немцы торопились вывезти в Германию последний эшелон с рабочей силой и продовольствием, но сделать это они уже не успели. На рассвете сумрачного сентябрьского дня танковая рота капитана Рафаила Вольфсона без боя ворвалась на станцию. Остановив колонну невдалеке от железнодорожных путей, командир роты осмотрелся, разрешил экипажам выйти из машин; соскочив на землю, капитан раскрыл планшет, где под целлофаном хранилась полевая карта, стал уточнять дальнейший маршрут движения, – только что он получил по рации приказ двигаться в направлении на Мстилавль, куда разными маршрутами следовала вся бригада, и сосредоточиться в лесу северозападнее города; к нему стали подходить командиры.

– Приходько! – обратился он к подошедшему старшине, – возьмите трёх солдат и посмотрите, что там за вагоны стоят на путях.

Капитан кивнул на темневшие в густом утреннем тумане товарники и вновь уткнулся в карту.

…Восемьдесят девушек из окрестных сёл, подлежавших отправке на принудительные работы в Германию, вот уже двое суток немцы держали на станции взаперти в товарном вагоне. При определении сюда людей двое бежали и, опасаясь дальнейших побегов, на волю никого не выпускали; малую и большую нужду невольники вынуждены были справлять в два небольших отверстия, пробитых в полу с двух сторон вагона; здесь было темно и душно; от спёртости воздуха у Рики кружилась голова, её тошнило. При формировании состава вагон беспрестанно дергали и перекатывали с места на место, но со вчерашнего вечера все работы вдруг прекратились, и ночью наступила пугающая, гнетущая тишина, не слышно стало, как переговаривались часовые, как стучали по гравию их кованые сапоги.

Девушки в вагоне не знали, что немцы вынуждены были прекратить работу по формированию эшелона – для этого у них уже не оставалось времени. К тому же они не успели собрать и нужное количество продовольствия, и то немногое, что удалось подготовить для отправки в Германию, гитлеровцы ночью увезли на машинах.

Голодные, в пугающей неизвестности, невольники, прижавшись друг к другу, забылись чутким, тревожным сном.

Но сон их был недолгим: вскоре рассветную тишину нарушил отдалённый шум, который быстро приближался, и вот уже колонна танков – источник этого шума – лязгая гусеницами, остановилась вблизи железнодорожных путей. Сна словно не было, все вскочили на ноги и прилипли к щелям в вагоне, у всех в глазах застрял один вопрос: чьи танки? Опознавательные знаки на черневших вдали машинах в туманной утренней дымке определить нельзя было. Напряжение в вагоне ещё более возросло, когда отделившиеся от колонны четверо танкистов стали приближаться к составу. Рика до рези в глазах нетерпеливо всматривалась в идущих, сквозь густую туманную мглу пытаясь разглядеть, кто они. Комбинезоны и танкистские шлемы на головах ей ни о чём не говорили.

– Открывайте вагоны! – услышала она наконец голос идущего впереди рослого танкиста.

– Ой, мамочка родная, наши! – крикнула стоявшая рядом с ней девушка и кинулась обниматься. «Наши!» – неслось по вагону. Тревога и уныние на лицах мгновенно сменились радостным возбуждением. Все засуетились, бросились к своим мешкам и узелкам, затем в нетерпеливом ожидании столпились у двери.

А она никак не открывалась, солдаты долго возились, не могли раскрутить проволоку, скреплявшую петли.

Наконец дверь с грохотом отворилась, и счастливые обитатели вагона, сшибая друг друга, горохом посыпались на землю.

– Эх, мать честная! Сколько вас тут! – удивился старшина. – Кто вы такие?

– Нас на работу в Германию хотели отправить!.. – хором кричали девушки, плотно окружив солдат. Они с интересом смотрели на танкистов, надеясь в комто из них узнать своего отца, брата, земляка. А кто посмелее, задавали вопросы:

– Капцевича Ивана, случаем, нет среди вас?

– А Зубарева Степана?

– Сидоркина Николая?..

Расторопные солдаты, между тем, торопливо знакомясь с приглянувшимися им девушками, обменивались с ними адресами. Рика хотела было спросить про Рафика, ведь он тоже служил в танковой части, но замешкалась, а танкисты тем временем уже направились к другим вагонам.

Девушкам, однако, надо было собираться в дорогу, многим путь предстоял не близкий – два, три, а то и более десятков километров. Стали кучковаться по сёлам, определившиеся вожаки начали скликать своих односельчан:

– Зятицкие! – звучало в одной стороне.

– Кармановские! Кармановские! – надрывалась в другом конце высокая скуластая девушка.

При всём царившем вокруг радостном возбуждении у Рики в глазах блуждала тень сомнения: «Наверное, и Мстиславль уже освобождён, – думала она, – тогда, может быть, есть смысл направляться прямо туда?»

– Сосновские! – услышала она в это время голос Лизки Андреевой, своей подружки, жившей по соседству с домом Марии, – и, отбросив сомнения, Рика стала пробираться к своим.

И вот уже шумная толпа небольшими группами стала выходить на дорогу. У танков девушки остановились: ведь они в такой близи ещё ни разу не видели эти грозные машины, да и с танкистами хотелось пообщаться. Вновь пришлось отвечать на вопросы: кто такие да как оказались здесь.

– Из Мстиславля есть ктонибудь? – громко спросил командир роты.

Рита вздрогнула, голос показался ей знакомым.

– Есть! – встрепенулась она. «Господи, неужели это Рафик!?» – мелькнула мысль, и Рика стала проталкиваться вперёд.

Подойдя поближе, она в нерешительности остановилась, всматриваясь в коренастого усатого танкиста, голос которого она только что слышала.

«Нет, это не он», – решила она и уже без всякого воодушевления сказала:

– Я – из Мстиславля!

Капитан внимательно вглядывался в стоявшую перед ним девушку и тоже не узнавал её; в утреннем сумраке не мог разглядеть черты её лица, наполовину укрытого лёгким ситцевым платком; но в её фигуре и голосе он ощутил чтото знакомое; это заставило его приблизиться к ней.

– Рика!? – Он, наконец, узнал её, но произнёс её имя всё ещё с вопросительной интонацией, словно не веря своим глазам. Рика бросилась к нему, прижалась к его колючему, небритому лицу, и слёзы потекли по её щекам.

– Рика, дорогая! Как ты здесь оказалась? Где все наши? Они живы?

Рафик давно свыкся с мыслью, что его родным не удалось эвакуироваться, и они остались в Мстиславле со всеми вытекающими отсюда грустными последствиями; на свой запрос в Центральный эвакопункт в Бугуруслане он получил ответ, в котором сообщалось, что в списках эвакуированных Вихрины и Вольфсоны из Мстиславля не значатся. Но сейчас, увидев Рику, он внезапно ощутил слабый проблеск надежды: а вдруг ещё не всё потеряно?

С волнением и страхом ждал он ответа на свои вопросы.

Рика, словно испытывая его терпение, молчала, слёзы душили её, и она не могла говорить, – она вновь переживала то холодное октябрьское утро. Наконец, всё ещё всхлипывая, она повела ладонью по мокрым щекам и дрожащим голосом сказала:

– Нет, Рафик, больше наших, всех немцы убили.

Капитан снял шлем с головы, до хруста в зубах крепко сжал челюсти, чтобы не расслабиться, не заплакать. Сняли свои шлемы стоявшие вблизи танкисты.

– Только нам с Рувой удалось спастись, – продолжала Рика. Меня приютила в деревне одна женщина, а Рува попал в партизанский отряд. Где он сейчас и вообще жив ли, я не знаю. Ещё, может быть, уцелел Лёник.

– Лёник?! Каким образом? – оживился капитан.

– Перед расстрелом мы успели его отнести к Лёксе, она обещала спрятать его. Что из этого вышло – не знаю.

Рика помолчала, затем спросила:

– Не знаешь, Мстиславль освободили?

– Сегодня ночью, – хмуро ответил капитан.

Он был под впечатлением услышанных горьких вестей и сейчас думал о сыне: уцелел ли хоть он?

– Тогда я прямо туда пойду, к завтраму доберусь, – сказала Рика.

– Поедешь со мной, нам как раз приказали повернуть на Мстиславль.

В это время подошёл старшина с солдатами.

– Товарищ капитан, вагоны пустые; в одном только вот они были, – старшина показал па толпившихся девушек. – Там стоит ещё платформа с картошкой, разрешите подогнать машину, – я хочу взять немного.

– У нас мало времени, старшина. – Капитану хотелось побыстрее узнать о судьбе сына.

– Я мигом, товарищ капитан.

– Ладно, только побыстрее. Десять минут!

– Есть!

Пока старшина возился с картошкой, капитан слушал подробности печальных событий, о которых рассказывала ему Рика: о расстреле, о том, как им удалось бежать, о неожиданной встрече с братом… Грустную историю семьи Вихриных молча, с сочувствием слушали и стоявшие рядом командиры, товарищи Рафика. А подходившие танкисты, еще ничего не знавшие обо всём этом, быстро растворялись в девичьей толпе и посолдатски балагурили, шутили с девушками, наспех договаривались о переписке с ними.

Капитан нервничал, поглядывал на часы: «Что там старшина задерживается?» – хотя отпущенные десять минут ещё не прошли. Он торопился в Мстиславль, мысли его были там: «Уцелел ли Лёник, жив ли он?»

Наконец в конце колонны затарахтела машина – это вернулся старшина. Он подбежал, запыхавшись, доложил командиру роты.

– По машинам! – отдал команду капитан, повернувшись к стоявшим рядом командирам. Потом, обращаясь к Рике, бросил:

– Пойдём! – и направился к головному танку.

Рика пошла за ним, затем, вспомнив, что не попрощалась со своими сосновскими подругами, вернулась и обнялась с ними.

– Передайте Марии спасибо за всё, что она сделала для меня. Я николи яе не забуду. – За два года жизни в деревне Рика отвыкла от чистого русского языка и в общении с подругами часто переходила на белорусский. – Скажите, что я встретила мужа моей сестры и теперь буду жить в Мстиславле. Если ей доведётся быть там, пусть обязательно зайдёт ко мне. И вы заходьте. Запомните адрес: Интернациональная, двадцать семь.

Уже дана была команда «3аводи!» Уже работали двигатели мощных «тетридцатьчетвёрок». На броне головной машины в нетерпеливом ожидании стоял капитан.

– Прощайте! – крикнула Рика уже на ходу. – Не забудьте: Интернациональная, двадцать семь! – и трусцой побежала к танку.

Через два часа рота входила в Мстиславль.

Растаяло молоко тумана, растворившиеся рассветные сумерки сменились погожим солнечным утром; спереди, чуть левее, над горизонтом поднимался белый слепящий диск дневного светила, а над головой прозрачной дымкой синело бездонное чистое небо; лишь коегде, гонимые слабым южным ветерком, по нему медленно плыли белесые, а ближе к солнцу – розоватые облачка; ласкаемые первыми утренними лучами солнца, тихо шелестели верхушки кладбищенских деревьев – хранителей вечного покоя тех, кто нашёл здесь своё последнее пристанище. Когда колонна поравнялась с кладбищем, стоявший в открытом люке капитан вспомнил своих предков, бабушку с дедушкой, которые покоятся гдето здесь, среди этой тихой печальной зелени, пожалел, что нет времени сейчас поклониться их праху; да и вообще – сможет ли он сделать это когдато? «Едва ли сохранились их могильные камни», – подумал он. Война пощадила город. Немцы как без единого выстрела вошли в него, так без боя и оставили его. Не видно было разрушений и пожарищ. Вдоль центральной улицы, по которой шли танки, дома стояли целыми и невредимыми. Перед ними в палисадниках красовались ещё не увядшие поздние осенние цветы: пылающие бордовые георгины стояли в обнимку с жёлтыми шарами, а чуть пониже виднелись хрупкие нежные хризантемы. Позади домов буйствовала местами пожелтевшая зелень садов, где наливалась последними соками ароматная антоновка.

Люди вышли из своих жилищ и радостно встречали танкистов, приветствовали их поднятой рукой, махали фуражками или платками.

Пройдя по улице Ленина, танки свернули на Пролетарскую, затем повернули на Интернациональную. Вдалеке показался дом Вихриных, а чуть позади покосившаяся избушка Лёксы.

Что там, за её стенами? Уцелел ли Лёник? Жива ли сама старуха? У капитана учащённо забилось сердце, а когда, подъехав ближе, он увидел единственное с северной стороны окно заколоченным, от дурного предчувствия у него защемило под ложечкой. Но в то же мгновение он заметил, как отворилась дверь и на пороге показалась статная, дородная Лёкса. Её он сразу узнал. А вот маленького чумазого оборвыша, босиком стоявшего рядом и щурившегося от солнца, поначалу не признал, скорее, интуитивно почувствовал, что это его сын.

«Он живой! Живой!» – крикнул капитан находившейся в танке Рике и, проворно выбравшись из люка, на ходу прыгнул на землю и побежал к дому; у порога остановился, словно хотел убедиться, что не ошибся, что это действительно Лёник, его кровинушка.

– Сынок, дорогой! – капитан поднял малыша, поцеловал, прижал к груди. – Родной ты мой!

Лёник уже успел забыть своего отца и сейчас испугался незнакомого человека, заплакал, потянулся ручонками к Лёксе, которая была для него эти два года и за мать, и за отца.

Опасаясь посторонних глаз, она держала мальчика взаперти и лишь изредка, в летнюю пору по ночам выводила его во двор подышать свежим воздухом; для большей безопасности и сохранения тепла в зимний период окно, выходящее на улицу, старуха заколотила досками, а два других были постоянно завешены, отчего в избе всегда царили мрак и темень; большую часть времени мальчик проводил в специально оборудованном для него тайнике между стеной и печкой; там он спал, туда убегал по первому тревожному сигналу Лёксы, – старуха приучила малыша прятаться от людей, бояться их.

Вот и теперь, уткнувшись в подол Лёксы, он исподлобья пугливо косил глазами на отца, опасаясь приблизиться к нему.

– Лёня, ну что ж ты? – укоряла мальчика Лёкса. – То ж батька твой! Иди, иди к батьке!

Лёник плакать перестал, но на большее не осмеливался и попрежнему крепко держался за подол Лёксы. Подбежавшую Рику он тоже не мог вспомнить, хотя с нею чувствовал себя не так робко и даже при этом дал подержать себя на руках.

– Спасибо тебе, мать, за то, что спасла моего сына, низкий солдатский поклон тебе! – Капитан встал на колени и поклонился в ноги старой Лёксе.

– Ну что ты, что ты, Рафик! Бог с табой! – Ей неудобно было видеть капитана на коленях.

– Пока жив, с благодарностью буду помнить тебя, никому не дам тебя обидеть, – он встал и обнял Лёксу.

– Бабушка, а в нашем доме живёт ктонибудь? – спросила Рика.

– Никога там няма, дочка, пустый ваш дом. У ём жыу якись палицай, а тольки на прошлай няделе ён усё забрау свае и з жонкай и дочкай кудысь падауся.

– Я пойду, посмотрю, – бросила она Рафику и поспешила к родительскому дому.

С волнительным трепетом ступила она на знакомые покосившиеся ступеньки крыльца; пустым тёмным коридором прошла к входным дверям, привычно отворила их и шагнула в столовую, затем заглянула в кухню, прошла в зал, осмотрела спальни. Всё ей здесь было родным и до боли знакомым: и эта большая побеленная потрескавшаяся печь, в которой некогда ещё бабушка с дедушкой, а затем и отец пекли хлеб на продажу; и этот старый самодельный судник в кухне, изза дряхлости оставленный бежавшим полицаем; и две разбитые табуретки, которые когдато смастерил своими руками отец… От волнения у неё перехватило дыхание. Ей бы радоваться, что вновь оказалась в родном доме, что кончились, наконец, её скитания и не надо больше таиться от людей, но радости Рика не испытывала – одна лишь тоска была на душе, одна печаль от невосполнимых потерь, о которых вновь напомнили ей стены родного дома. Ей предстояло начать новую жизнь. Как сложится она? В грустном раздумье постояв немного, Рика закрыла дверь и вернулась к Лёксе.

Рафик и его командиры сидели уже за столом, где правил бал старшина Приходько; Лёник, сидя на коленях у отца, крепко сжимал в кулачке большой кусок сахара, с наслаждением облизывал это неведомое ему ранее сладкое лакомство. Увидев вошедшую Рику, все, как по команде, встали, предлагая ей своё место. Она присела на скамейке рядом с Рафиком, по другую сторону от него усадили Лёксу.

Старшина открыл банки с консервами, нарезал хлеб, ктото из танкистов распечатал трофейную бутылку рома; тут же наготове лежали плоские фляжки со спиртом. Когда гранёные стаканы и алюминиевые кружки были наполнены, капитан, передав Лёника Рике, встал и сказал:

– Друзья! Я прошу выпить за здоровье замечательной белорусской женщины, которая, рискуя своей жизнью, спасла от гибели вот этого мальчика – моего сына. Я прошу выпить за нашу дорогую Лёксу. Спасибо тебе, мать, за твой подвиг. Я век тебя не забуду.

– За твоё здоровье, Лёкса! Долгой тебе жизни!

Капитан стоя выпил, сел; закусывать не стал, о чёмто задумался, молча смотрел на сына, которого кормила Рика.

– Закусывайте, товарищ капитан, – заботливо напомнил ему старшина, подвинув поближе банку с консервами. Он взял кусочек хлеба, положил на него кильку, съел.

Пошло в ход содержимое фляжек. Но капитан больше не пил. Он всё смотрел, не мог наглядеться на сына.

Между тем, узнав, что случилось с их командиром роты, о чудом уцелевшем его сыне, во двор Лёксы стали заходить танкисты, чтобы взглянуть на спасённого мальчика и оставить в доме чтолибо из своих нехитрых солдатских запасов, считая, что в хозяйстве всё сгодится: гимнастерка, комбинезон, варежки… В хате, в углу у входа, рядом с вещами на расстеленную на полу куртку солдаты клали банки с консервами, сахар – всё, что было у них в заначке. Картошку, взятую на станции, старшина тоже вывалил во дворе.

Пробили стенные часы. Только сейчас Рика обратила на них внимание и сразу узнала бабушкины большие красивые старинные часы, в оправе из чёрного дерева с большим блестящим медным маятником. Она хотела сказать, что узнала их, но постеснялась. Ей было это неудобно и неприятно. «Значит, и другие наши вещи могут быть у неё», – подумала Рика.

– Во, забярэш сваи часы, – словно читая её мысли, сказала Лёкса. – Апасля таго, як вы з Рувой атправились з города, я на други день утром зашла к вам. Бачу – часы висять. Ну, я их и узяла. А усе ваши вещи, ты знаешь, – Любка з Дуськаю забрали. И пярыны, и падушки, и одеялы – усё дасталася им. Часы, видать, забыли снять. Яны той ночью и Хаськин дом абабрали – змеи проклятые. Обе тут з немцами путались: и мамка, и дочка. Любка тяпер байструка ростит, ат немца. Ага…

Старшина подошёл сзади к Рике и шепнул ей на ухо: «Можно вас на минуточку?»

Она встала, опустила Лёника на пол и вышла со старшиной во двор.

– Где живут эти Дуська с Любкой? – спросил старшина.

– Сериковы, что ли? А вон в том доме с палисадником, – кивнула Рика.

– Давайте мы их сейчас вместе навестим, а то ведь сами, я вижу, вы не решитесь потребовать свои вещи, – уж больно вы стеснительная, как я погляжу.

– Ну что ж, давайте сходим к ним, с вами надёжней, – с улыбкой ответила Рика.

Старшина взял двух солдат и вчетвером направились к Сериковым. Когда подходили к дому, в окне мелькнула и тотчас исчезла Дуськина голова.

«Ага, испугалась, гадина!» – подумала Рика.

Старшина постучал в запертую калитку, потом в окошко. Однако Сериковы притаились, будто никого нет дома, и во двор не выходили.

– Зубец, – обратился старшина к плотному рослому танкисту, – займись калиткой.

– Это мы могём, товарищ старшина, один момент.

Зубец нажал плечом на калитку, однако запор не подавался – он был сделан соседомкузнецом Евелем Бейлиным на совесть. Зубец ещё раз, посильнее, попробовал – результат тот же. Тогда он отошёл на пару шагов и, разбежавшись, протаранил калитку своим грузным стокилограммовым телом. Она с треском отворилась, увлекая за собой солдата.

Дверь в сени тоже была заперта, и Сериковы явно не намеревались её открывать.

Старшина стал на завалинку и крикнул в приоткрытую форточку:

– Хозяйка, отвори дверь, иначе взломаем!

Солдаты уже шарили по двору в поисках топора или ломика, при помощи которых можно было бы справиться с массивной дверью.

– Мама, открой им, а то двери зламають, – послышался голос Любки. Дуська не стала спорить с дочерью, а, пометавшись по комнате и глянув в окно, пошла открывать.

– Такто оно будет лучше, – переступая порог дома, сказал старшина. Испуганно, как загнанные звери, смотрели женщины на вошедших солдат. Дуська, скрестив руки на груди, стояла у окна, Любка с белокурым мальчиком на руках сидела на диване.

– Что же это вы, – иронизировал старшина, – немцев, врагов наших, привечали, охотно пускали их в дом, а советских солдат не желаете, двери не открываете? – нехорошо, дамочки, не хорошо.

Дуська с Любкой, у которых «рыльце было в пушку», дрожали от страха. Город только был освобождён, и за все их проделки в годы оккупации им сейчас могли под горячую руку предъявить строгий счёт.

– Ладно, за связь с немцами суд разберётся, как поступить с вами, – решил старшина припугнуть их, – а сейчас выкладывайте на стол всё, что награбили вот у них, – и он кивнул на Рику.

– Мы ничога не грабили, – не двигаясь с места, сказала Дуська. Её бледное вначале лицо от волнения покрылось пунцовыми пятнами. – А кали што и узяли, дык усё рауно немцам досталося бы.

– Ишь, оправдание нашла! А ну, открывай шкаф! Живо!

– Мама, няхай яна забярэть усё свае, – Любка кивнула на Рику. – Атдай им.

Дуська нехотя подошла к шкафу, открыла его, стала рыться в нём, выкладывать на стол вещи.

В ту октябрьскую ночь сорок первого Сериковы опустошили не только дом Вихриных, но и других соседей, и сейчас, позабыв, у кого что брала, Дуська думала, как бы не ошибиться, не положить лишнего на стол.

– Это не наше, – Рика взяла чьёто брошенное на стол покрывало и отложила на диван. – Мне чужого не надо. А вот где наша красная плюшевая скатерть?

– Больше ничога тваёго тут няма, – закрывая шкаф, отрезала Дуська.

– А нука, дамочка, теперь покажи нам содержимое этого сундучка, посмотрим, что там у тебя, – старшина указал на огромный кованый сундук, стоявший рядом со шкафом.

Дуська со злостью подняла крышку. Осмелевшая Рика, порывшись, обнаружила в сундуке и скатерть свою, и некоторые другие вещи. В углу на полу заметила ещё бабушкину швейную машинку. Она узнала её по букве «В», которую солнечным зайчиком Рува выжег на крышке. За это ему тогда досталось от отца.

– Это наша машинка, – сказала она.

– Не дам, то не твоя! – Дуська бросилась было к Рике, но старшина остановил её:

– Спокойно, спокойно, дамочка!

– Мама! – укоризненно посмотрела Любка на мать.

– Усё забяруть, усё забяруть: и свае, и наше, – кипела злостью Дуська.

– Я уже сказала – мне чужого не надо, возьму только своё, – потом, посмотрев на гору подушек в спальне, Рика добавила: – Подушки и перины тоже, скажете, не брали у нас?..

У дома Вихриных Рику и танкистов, которые несли вещи, встретил Рафик с Лёником на руках, рядом стояли командиры; а чуть поодаль, у танков, столпились жители близлежащих домов.

– А я уж думаю, куда вы подевались, – сказал капитан.

Солдаты занесли вещи в дом и пошли к своим машинам.

Туда же направились и командиры.

Рафик и Рика зашли в дом, постояли – сесть не на что было. Затем капитан опустил сына на пол, подошёл к Рике; положив руки ей на плечи и глядя в глаза, сказал:

– Мне пора. К сожалению, не могу побывать там, во рву… Теперь уж после войны… Я вышлю вам аттестат на троих.

– Какой аттестат? – не поняла Рика.

– Это документ, по которому ты будешь получать деньги за меня. Он даст возможность вам продержаться, пока я вернусь. – Рафик помолчал, потом тихо добавил: – У меня к тебе просьба.

– Какая?

– Я понимаю, тебе будет трудно с Лёником, но… пожалуйста, прошу тебя: что бы со мной не случилось, не бросай его.

– О чём ты говоришь? Как я могу его бросить? Тоже придумал!

– Не отдавай его в детдом, или ещё там куда…

– Никуда я его не отдам, не волнуйся. Скажешь тоже!.

– И Лёксу не оставляй. Держитесь вместе. Что смогу – сделаю для вас. Постараюсь побыстрее оформить аттестат. Напишу в военкомат, чтобы вам помогли. В случае чего, обращайся туда. Война больше года не продлится. Продержись какнибудь это время. А там начнём новую жизнь.

Он обнял Рику, поцеловал, потом взял на руки Лёника.

– Ну, прощай, сынок! Не забывай своего папку. Будь умницей, слушайся тётю Рику, – она теперь тебе за маму.

Лёник далеко не всё, а проще говоря, ничего не понял из того, что говорил отец, но вопросов задавать не стал. Втроем прошли к танкам и там ещё раз простились. Прозвучала команда «По машинам!» Затем «Заводи!» Загрохотали двигатели, и колонна тронулась. Через минуту она скрылась за поворотом, оставив после себя лишь запах гари да уносимые ветром кудато вдаль струйки сизого дыма.