Текст книги "Это было недавно, это было давно. Воспоминания о 30-х, 40-х, 50-х"

Объяснение у командира бригады было тягостным и неприятным. От присутствующего при этом начальника политотдела пришлось выслушать немало упрёков в свой адрес о безответственности, недостойном поведении… Объявленный ему выговор Вихрин посчитал взысканием не столь уж суровым. Товарищи потом сказали, что могло быть и хуже.

Последующие дни Вихрин ходил удручённый и подавленный. И всё время думал о Лизи. Из головы не выходила мысль о том, что им придётся расстаться, что на их взаимоотношениях надо поставить точку. Он перестал появляться в городе, не показывался в военторге, где мог случайно увидеть свою подругу, холодно реагировал на её приветы, которые передавала ему в столовой Эрна.

Однажды он получил короткую записку. Лизи спрашивала, что случилось, почему вдруг он стал избегать её, или у него какието неприятности изза неё?

Вихрин просил Эрну передать, что у него всё в порядке, но им не следует больше встречаться. Потом он на месяц выехал на полигон в Ордруф, где состоялись боевые стрельбы, и в Альтенбург вернулся лишь в конце апреля.

Лизи догадывалась о причине столь странного поведения друга, но примириться с этим не могла. Словно раненая лань, бродила она по вечерам под окнами гостиницы, надеясь хоть мальком увидеть Вихрина, громким разговором с Эрной привлечь его внимание.

А он в таких случаях гасил электричество и из глубины тёмной комнаты смотрел на освещённую фонарями улицу и выделявшуюся на фоне яркого газового света фигуру Лизи.

Она очень скоро разгадала уловку, и в один из майских вечеров, когда он в очередной раз проделал подобную манипуляцию, Лизи прошла с неохраняемой парковой стороны на территорию гостиницы, юркнула в подъезд и постучалась в номер. Вихрин не мог не открыть дверь. Лизи молча, влюблёнными глазами, смотрела на него.

– Что случилось, Юра, у тебя неприятности изза меня?

– Нет, Лизи, всё в порядке.

– Почему ты избегаешь меня?

– Так надо, Лизи. Нам лучше больше не встречаться.

– Но почему, почему? Скажи! – Её красивые зелёные глаза наполнились слезами. – Я люблю тебя, люблю, понимаешь?!

Вихрин обнял её, прижал к груди, нежно гладил её шёлковые, золотистые, пахнущие весенним майским солнцем волосы. Потом стал целовать её рот, разрумяненные от волнения щёки, глаза.

– Я всё понимаю, Юра, – сказала она сквозь слёзы. – Мы не будем больше встречаться. Но эту, последнюю, ночь мы проведём вместе…

С тех пор они больше не виделись. И встретились лишь спустя полвека…

Вместо эпилога

В один из летних дней двухтысячного года в квартире Вихрина раздался телефонный звонок.

– Здесь живёт Юрий Вихрин? – услышал он женский голос порусски, но с заметным иностранным акцентом. Его словно током обожгло, сердце вдруг кудато заторопилось, заспешило. Он сразу узнал её. Да и не мог не узнать.

– Лизи, это ты?

– Я, Юра, я! Мы здесь с мужем в туристической поездке, завтра уезжаем.

– Что ж ты раньше не позвонила?

– Только сегодня узнала твой телефон. Мы с Генрихом смотрели по телевизору прессконференцию. Задавая вопрос, ты там представился. Я сразу узнала тебя, стала звонить в газету, и мне дали номер твоего телефона.

Лизи назвала гостиницу, в которой они остановились.

– Вот что: никуда не выходите. Я сейчас приеду за вами. Поняла?

– Хорошо, Юра, мы тебя ждём.

Допоздна сидели они в тот вечер в квартире Вихрина и не могли наговориться. Вспоминали минувшие годы, сокрушались, как быстро они пролетели.

Лизи и Генрих вместе учились в университете, там и познакомились. До последнего времени работали педагогами. Она преподавала литературу, он историю. Сейчас оба на пенсии.

Генрих оказался весёлым, остроумным человеком. Показывая фотокарточки троих детей, каждому давал шутливую характеристику.

– Что это мы всё о себе, Генрих? – перебила мужа Лизи. – А как сложилась твоя жизнь, Юра?

– После Германии я ещё несколько лет прослужил в армии. Но поступить в академию мне всё никак не удавалось. А без академии служба в армии становилась неинтересной, бесперспективной, и я уволился в запас. Окончил институт, и вот уже сорок лет работаю в журналистике.

– Ты живёшь, как я вижу, один, без семьи? – окинув взглядом комнату, не то спросила, не то констатировала Лизи.

– Жена несколько лет тому назад умерла. Есть у меня сын, он живёт сейчас в Канаде. У него славная жена, детей у них пока нет.

– Ты бываешь у них?

– Да, конечно.

– А совсем переезжать в Канаду не собираешься?

– Нет, ты знаешь – я решил уж здесь доживать свой век. У меня тут работа, друзья. В Подмосковье живёт сестра со своей семьёй, там же двоюродные братья. Зачем мне на старости лет вдруг сниматься с якоря и уезжать в далёкую чужую страну? Нет, я этого делать не стану.

Вихрин и Лизи нежно смотрели друг на друга. И хотя много прошло времени, и оба они постарели, глаза их светились огоньком далёкой молодости, той прекрасной, увы, неповторимой и никогда не забываемой поры.

Она видела перед собой не этого элегантного мужчину с серебрящимися висками и солидными залысинами, одетого в модный костюм, а того, её Юрия, молодого, сильного, с короткой спортивной стрижкой, в зелёной военной гимнастёрке, Юрия, которому отдала она свою первую любовь.

И перед ним была не эта полнеющая, импозантная блондинка, а та хрупкая, юная Лизи, с большой золотистой косой, в том памятном сиреневом свитере, – Лизи, с которой на миг связала, а затем безжалостно, навсегда разлучила его судьба.

До поздней ночи в окнах квартиры Вихрина горел свет…

А в преддверии 60летия Победы, в мае 2005 года, у него состоялась другая памятная встреча. По случаю предстоящего праздника в Москву съезжались со всего бывшего Союза участники войны, и Вихрину поручили подготовить об этом несколько газетных материалов.

В тот день он приехал в Музей на Поклонной горе, рассчитывая там встретиться с героями своих будущих публикаций. В просмотровых залах было людно, группами и в одиночку посетители подолгу рассматривали картины. Внимание Вихрина привлёк генерал, одиноко стоявший у одной из картин, лицо его показалось знакомым. Вихрин остановился у соседней картины и, кося взглядом на генерала, старался вспомнить, где он мог его видеть: в спецшколе, в училище, где ещё это могло быть? Или, может быть, это ему показалось? Но когда генерал снял фуражку, чтобы вытереть платком вспотевший лоб, у Вихрина мелькнула мысль: «Это ведь Дубок! Конечно, Дубок! Как я сразу не догадался!» Однако, подходя к генералу, он всё ещё опасался ошибиться. Но не ошибся.

Вечером они сидели в ресторане армейской гостиницы, где остановился генерал, вспоминали свою партизанскую молодость, рассказывали друг другу, как сложились их жизненные судьбы. Дубок поведал другу, что в конце сентября 1943 года, когда Советские войска, освобождая Белоруссию, оказались в районе действий их партизанского отряда, он вступил в армию и фронтовыми дорогами дошёл до Восгочной Пруссии. После войны не демобилизовался, остался в армии, окончил училище, военную академию, и вот дослужился до генерала. За полвека исколесил всю страну. Развал Союза застал его в Белоруссии. Там и осел он, уйдя в отставку. «Сейчас живу за рубежом», – с грустной улыбкой заметил Дубок.

– А что сестра твоя – живаздорова? – затем спросил он, слушая Вихрина.

– Слава богу. Живёт сейчас под Москвой, в Мытищах. После войны вышла замуж за мужа погибшей сестры, танкистафронтовика. Он вернулся с фронта с тяжёлым ранением и, к сожалению, прожил недолго. Сестра сама ставила на ноги двух сыновей. Теперь у них свои семьи…

Потом оба они в составе большой группы ветеранов войны совершили поездку в Белоруссию, побывали в местах своей боевой молодости. А, вернувшись в Москву, Вихрин в своей газете опубликовал серию материалов о поездке – «Это было недавно, это было давно»…

* * *

Уснуть Вихрину так и не довелось. «Какая длинная ночь, – подумал он, вставая. – Вместила всю мою жизнь».

Гроза окончилась так же внезапно, как и началась. Было тёплое, свежее после дождя утро. На востоке над горизонтом огромное красное яблоко солнца извещало о наступлении нового дня.

Слово о друге
Очерк

Тот холодный осенний день – 15 октября 1941 года – Бентик Шифрин до мельчайших подробностей запомнил на всю свою жизнь.

В память его и сердце навсегда врезались последние слова матери, торопливо брошенные ему в то раннее утро: «Сынок, за нами пришли полицаи. Спрячься скорее в огороде…»

В середине октября в городе прошёл слух о массовых расстрелах евреев в Прибалтике и на Украине. А вскоре и сюда, в Мстиславль, вдруг нагрянула полиция со всего района.

Тёмным предрассветным утром в окно дома Шифриных громко, нетерпеливо застучали.

– Кто это? – настороженно спросил отец Бентика, подойдя к окну. Хотя уже догадывался, кто стучится и зачем.

– Ну вот, кажется, пришёл и наш черёд, – обращаясь к жене, обречённо сказал Шифрин и стал одеваться, чтобы выйти во двор отворить калитку.

О том, что это может случиться, что за ними могут прийти, в доме знали, к этому были готовы. Тем не менее, мать, машинально одеваясь, на мгновение растерялась. Но эта её растерянность длилась совсем недолго. Она бросилась в спальню и растолкала спящего Бентика.

– Сынок, за нами пришли полицаи, – торопливо шептала она. – Спрячься в огороде. Потом залезешь, оденешься и беги из города. Гденибудь в деревне добрые люди тебе помогут, приютят.

Она подняла ещё совсем сонного и не осознающего, что происходит, сына и подвела его к окну в кухне.

– Ну, зол дир гот гелфн, зунеле, – да поможет тебе бог, сыночек!

Мать поцеловала Бентика и, вытолкнув его в холодную темноту, быстро закрыла створки окна. В корридоре были слышны уже шаги полицейских.

– Тут, у списке, значится ящо сын ваш. Где ён? – спросил полицай, глянув в листок.

– Он сейчас у родственников в Петровичах, – быстро ответила мать, перехватив вопросительный взгляд мужа.

Полицай сказал, что всех евреев велено собрать во дворе педучилища для отправки в другое место. С собой можно взять лишь самое необходимое: деньги, драгоценности.

Коченея от холода, боясь пошевелиться, Бентик лежал в мокрой картофельной ботве и прислушивался к голосам в доме. Когда все ушли, он встал и залез в окно. Потеплее одевшись, вышел на улицу. Город сразу не покинул. Не мог он уйти, не узнав о судьбе родителей. Несколько раз подходил к ограде педучилища, где было собрано всё оставшееся в городе еврейское население. Но в тысячной толпе своих не замечал. Потом всё же увидел их. Мать незаметно махнула ему рукой – то ли прощаясь, то ли умоляя: уходи!

В полдень всех обречённых повели на окраину в ров, где должна была состояться казнь. Горожане, толпившиеся на обочине дороги, молча провожали несчастных в последний путь. Бентик стоял среди них, низко опустив на лоб шапку и уткнув лицо в воротник пальто, чтобы ненароком ктонибудь не узнал его и не выдал полицаям. Когда колонна обречённых скрылась за последним поворотом, он безлюдными переулками, дабы случайно не нарваться на патруль, направился к дому, забыв, что делать ему там нечего, что отныне нет у него ни родителей, ни дома. Он вспомнил об этом, только когда издалека увидел выходивших со двора людей с мешками, и свернул на дорогу, ведущую из города. За последними домами начинался густой, тёмный лес. Бентик шёл быстро, чтобы согреться и успеть затемно дойти до ближайшей деревни.

Часа через два, когда впереди замаячили первые деревенские избы, изза кустов вдруг вышли двое мужчин, преградив ему дорогу. Бентик интуитивно шарахнулся в сторону.

– Не бойся, парень, мы тебя не тронем. Ты из этой деревни?

– Из города я, – ответил Бентик и сразу пожалел: вдруг это полицаи. Но его опасения тут же были рассеяны. Выяснилось, что это переодетые командиры Красной Армии, которые вырвались из окружения под Могилёвом и сейчас пробираются к линии фронта, к своим. Они сказали, что уже несколько дней ничего не ели и просили Бентика раздобыть для них в деревне чтонибудь съестное. Сами они опасались заходить в деревню.

– Не говори никому, что ты из Мстиславля, что бежал от немцев, – сказал один ив них, который постарше, когда Бентик поведал им свою грустную историю. – Запомни, парень: не Бентик ты сейчас, а Иван Новиков из Могилёвского детдома – он теперь разрушен, идёшь к своим дальним родственникам в Смоленск. Понял?

– Ага, – ответил Бентик неуверенно.

– И вообще, тебе опасно оставаться на оккупированной территории, тоже надо пробираться к своим. Там тебя определят в детдом, не пропадёшь.

– А можно мне с вами?

В начале ноября все трое благополучно перешли линию фронта. Ими сразу, как полагалось тогда, занялись работники СМЕРШа: допросы, проверки… Спутников своих Бентик больше не видел. А ему пришлось снова отправляться на оккупированную территорию.

Обстановка на фронте к тому времени складывалась весьма тревожная. Гитлеровцы возобновили прерванное на две недели наступление, главной целью которого был захват Москвы. Штабу фронта постоянно нужны были свежие данные о противнике: о дислокации его войск, их передвижении, вооружении, многое другое. Для получения таких сведений в немецкий тыл засылались небольшие разведывательные группы. В одну из них, которой предстояло действовать на территории Белоруссии, был включён боецразведчик Иван Новиков. Мальчишке легче будет добывать необходимые сведения о противнике, решило командование. И не ошиблось.

Не вызывая у немцев подозрения, Бентик появлялся в населённых пунктах, на железнодорожных станциях и приносил в отряд ценные сведения, которые затем по рации передавались в штаб фронта. Вместе с товарищами он участвовал в боевых операциях, проявляя при этом совсем не детскую смелость и смекалку. При захвате немецкого офицера был ранен, но продолжал свою опасную работу партизанского разведчика. Совершая диверсионный акт, он всякий раз мысленно произносил: «Это – за папу с мамой, это – за Женю!»

Женя, его сестра, в июне 41го приехала в Минск поступать в институт. Там и застала её война, она оказалась в гетто. Бентик считал её погибшей. Но Жене удалось бежать из Минска. Под фамилией Никитина долгими днями и ночами, таясь от сельских жителей, скрываясь от полицаев, она пробиралась к линии фронта, пока поздней осенью не вышла к своим. Отказавшись от эвакуации в глубь страны, Женя добровольно вступила в армию и вскоре уехала на фронт.

Можно представить себе, сколь волнующей была встреча брата и сестры после войны, сколько при этом было слёз – радостных и печальных. Но до этой встречи было ещё далеко, и каждый из них шёл к ней своей дорогой, – одна на фронте, другой во вражеском тылу.

Когда после войны Бентик вернулся в родной город, он ещё не знал, что его сестра жива, что старший сержант Евгения Никитина с боевыми наградами на груди тоже возвращается к мирной жизни.33
  После войны Женя окончила Институт иностранных языков, преподавала в школе. Умерла недавно, на много пережив своего младшего брата.


[Закрыть]

Бывший партизанский разведчик Иван Новиков, так он значился по своим документам, долго стоял и смотрел на родное пепелище. Затем присел на полуобгоревший пенёк, вынул из вещевого мешка флягу с трофейным ромом, которым снабдили его на прощание в отряде, сделал пару глотков. Разложив на клочке бумаги нехитрую солдатскую снедь, стал закусывать. Он пил, не хмелея, не замечая, как покатилась по щеке горячая слеза. Он вспомнил родителей, сестру, своё довоенное безмятежное детство, и сердце его сжалось от нестерпимой тоски и боли. Впереди была полная неизвестность. Надо было начинать новую жизнь. Но с чего её начинать? У него не было ни дома, где можно было жить, ни специальности, которая обеспечила бы его существование. Он не мог себе представить своё даже самое ближайшее будущее, и оттого ещё тяжелее становилось на душе.

В это время скрипнула дверь соседнего дома, во двор вышла женщина. Увидев на пепелище солдата, насторожилась. Но потом узнала его.

– Бентик, ты, что ли? Господи, живой! Заходь к нам, чаго тут сядишь?

Сразу после освобождения города в родные дома стали возвращаться из эвакуации еврейские семьи. В одной из них Бентик нашёл временное пристанище. В школу не пошёл, поздно ему было уже учиться, решил он. Да и жить ведь на чтото надо было. Стал работать монтёром, старые довоенные друзья пригласили его в свою компанию. А вскоре он был призван в армию, и вопрос о том, как жить дальше, на ближайшие годы решился сам собой.

После окончания службы в родной город демобилизованный сержант Иван Новиков больше не вернулся. Женившись на приглянувшейся ему симпатичной русской девушке, он осел в Подмосковье. Полученные в армии водительские права ему пригодились – теперь у него была специальность, и он стал шоферить.

Время лечит даже самые тяжкие раны. Пережитая трагедия не воспринималась Бентиком уже так болезненно, так остро, как прежде. Всё больше его внимание привлекали повседневные дела: работа, забота о семье.

Будучи формально, по паспорту, русским, в душе он всегда оставался евреем. Както в первые послевоенные годы он оказался в Москве. В троллейбус, в котором ехал Бентик, вошёл подвыпивший пассажир и стал громко рассуждать о том, что евреи не воевали в минувшей войне, что «жиды отсиживались в Ташкенте».

У Бентика желваки заходили. Он подошёл к «оратору», схватил его за грудки, – а силёнки в ту пору ему было не занимать, – и на остановке вышвырнул из троллейбуса.

Рассказывая об этом случае старым мстиславским друзьям, он с грустью вспоминал, как до войны в его родном городе за подобную антисемитскую выходку повару местного ресторана дали три года. Теперь не гдето в белорусском захолустье, а в столице страны, сетовал он, люди безнаказанно могут позволить себе подобное. И это его очень огорчало.

Порой Бентик думал, что надо ему привести в соответствие свои паспортные данные с истинным положением дел. Но развязанная в стране под ширмой борьбы с космополитизмом антиеврейская кампания и сфабрикованное затем «дело врачей» удерживали его от этого. Он даже от жены и дочери скрывал о своём еврейском происхождении. Не хотел, чтобы они в своей собственной стране чувствовали себя изгоями. Откладывал это признание до лучших времён.

Но зтих «лучших времён» он так и не дождался. Бентик скончался сравнительно рано, не дожив и до пенсионного возраста. Он умер внезапно, так и не успев жене и дочери рассказать всю правду о себе.

Эту правду много лет спустя, уже в новой России, поведал его дочери случайно познакомившийся с ней довоенный друг Бентика Исаак Дымент. Дочь с пониманием отнеслась к услышанному, выразив только сожаление, что обо всём этом она узнала так поздно.

Моя родословная
Эссе

Сейчас часто по радио, телевидению, в выступлениях политиков можно услышать слова «Без прошлого нет будущего». Или ещё: «Нельзя быть Иванами, не помнящими своего родства». И оба эти известные и мудрые выражения справедливы.

Люди должны знать свои корни, знать, кто дал им имя и фамилию, должны помнить и чтить память своих предков, своих дедов и прадедов, своих прародителей.

Восстановить свою родословную мне будет довольно сложно, так как о своих дальних предках я почти ничего не знаю. Так получилось, что с родителями даже о своих дедушках и бабушках говорить не доводилось. Только по отчествам отца и матери знаю, что моего дедушку по отцовской линии звали Веля (Владимир), а дедушку по материнской линии – Исааком. О матери отца, к сожалению, сказать ничего не могу. Мне довелось застать только бабушку по материнской линии. С неё и начну свои воспоминания. И да простят меня мои более ранние предки.

Город Мстиславль, в котором жила бабушка, а затем и вся наша семья, находился в черте оседлости и представлял собой типичное, более чем наполовину еврейское местечко.

Бабушка Аня Маневич (в девичестве Дозорцева) – умная, красивая, властная женщина, и при жизни дедушки, и позже была главой в доме. Сама вела всё хозяйство, зарабатывая на жизнь ещё в царское время выпечкой и продажей хлеба. На городской площади для этих нужд рядом с другими стоял и её ларёк.

Пьяные деревенские мужики, временами вдруг наезжавшие в город, с криком «Бей жидов, спасай Россию!» грабили и поджигали стоявшие на площади лавчонки. Не избежал этой участи и бабушкин ларёк. И она решила впредь не искушать судьбу. Лавку больше не сооружала, хлеб стала продавать с лотка. По утрам в определённом месте на площади она ставила столик и стул и приступала к работе.

Бабушкин хлеб отличался отменными вкусовыми качествами, его покупала вся городская интеллигенция: учителя, врачи, аптекарь… Причём, этой части населения хлеб отпускался без денег, на веру. Делалась лишь отметка в специальной тетради. А все расчёты производились в конце месяца.

Два бабушкиных сына – Борис и Гриша – шестнадцати – семнадцатилетними юношами в 1908 году уехали в Америку, надеясь там найти своё счастье. Отчаянные были ребята, ничего не скажешь. Без определённых средств, не зная чужого языка, пустились в такое путешествие. Скитаясь по стране, они долго не могли найти работу. Один из них забрёл в Канаду. Но потом они женились. Их жёны, коренные американки из обеспеченных семей, помогли им устроить свою жизнь.

Изредка от них приходили письма и дватри доллара, которые бабушка не тратила, берегла на чёрный день. Но когда после революции наступили тяжёлые времена, воспользоваться подарками сыновей бабушка не смогла. В одну из ночей к ней явились чекисты и потребовали сдать все имеющееся драгоценности. Таковых у неё не было. Но с накопленными немногими долларами бабушке пришлось расстаться.

Как в конечном итоге сложилась жизнь бабушкиных сыновей, я не знаю. В конце двадцатых годов переписка с ними прекратилась. В одном из последних сохранившихся писем из Детройта в 1925 г. Борис сообщал о рождении сына. На оборотной стороне фотографии малыша написано: «Роберт Манн». Это была новая видоизменённая фамилия бабушкиных сыновей. Такое изменение фамилии типично для американской жизни и в наше время.

Порой возникает мысль узнать чтото о судьбе заокеанских бабушкиных потомков. Но это уже из области маниловщины, – Маннов в США, что Ивановых в России. Как сказал известный еврейский остряк «Пусть им будет хорошо там, а нам здесь».

Своим хлебным промыслом бабушка продолжала заниматься какоето время и при советской власти. Тем и жила большая семья. Но затем частная торговля была запрещена, и для нашей семьи наступили тяжелые времена. Бабушка вскоре слегла, долго болела. В 1938 году в возрасте 76 лет её не стало.

Мой отец Израиль Владимирович Сударов родился в 1885 году в Рославле. Он получил музыкальное образование и прилично играл на кларнете. Призванный в армию, состоял в полковом оркестре. После женитьбы на моей будущей маме, он активно включился в бабушкин, как сейчас бы сказали, бизнес. Но затем в связи с запрещением частной торговли поступил на работу в местную артель, где занимался знакомой ему выпечкой хлеба, производством кондитерских изделий – тортов, конфет, мороженого.

Но свои занятия музыкой он не прекращал. В городе был неплохой оркестр, и отец постоянно играл в нём.

Помню, летними вечерами музыканты выступали с концертами в городском парке, или бульваре, как его называли у нас. В парке была сцена и танцевальная площадка. Молодёжь, да и взрослые летом любили проводить там свободное время.

Для дополнительного приработка оркестр нередко выезжал в ближайшие сёла на свадьбы или похороны.

Порой папу просили сыграть на вечерах в артели по случаю революционных праздников. На одном из таких вечеров мне довелось слушать, как он играл потрясающую мелодию «Плач Израиля».

В детстве я любил приходить к папе на работу. С интересом смотрел, как готовится мороженое. Как горячая смесь молока, яиц, сахара, ванили переливается в металлические бочонки, затем с помощью специальных приспособлений охлаждается и превращается в конечный лакомый продукт. На заключительном этапе я помогал отцу, вознаграждаясь за это большой порцией мороженого, которое подавалось мне «для пробы» на специальной деревянной лопатке.

С началом войны в артели пекли хлеб для проходивших через город воинских частей. Люди порой сутками не уходили с работы.

14 июля началась массовая эвакуация горожан, а точнее – бегство их. Транспорта не было, ближайшая железнодорожная станция Ходосы, находившаяся в 18 километрах, уже не работала. Мужчины призывного возраста ушли в армию, а сотни стариков, женщин, детей пешком уходили из города. Ктото из евреев наивно полагал, что немцы их пощадят, не тронут, и решили остаться.

Некоторые даже вернулись, уже далеко уйдя от города. Им жалко было оставлять дома, годами нажитое имущество. И поплатились за это. Все они сейчас покоятся в братской могиле во рву на городской окраине.

Работникам папиной артели повезло. Они смогли воспользоваться единственной имеющейся в их распоряжении лошадью, которая обычно развозила по торговым точкам артельскую продукцию: хлеб, ситро, мороженое. Эта лошадь была их спасением. Шесть семей, погрузив на телегу самое необходимое, таким образом покинули город. Опасаясь немецкой авиации, шли лесными, просёлочными дорогами.

Вначале папа думал добраться до Рославля, где жил его брат Соломон, и там дождаться окончания войны. Однако, когда стали подъезжать к Рославлю, увидели, что он весь в огне, над городом кружили немецкие самолёты. Ничего не оставалось, как проследовать дальше44
  Дядя Соломон с женой (детей у них не было) тоже смогли эвакуироваться. По окончании войны они вернулись в Рославль. После смерти жены дядю забрала к себе в Минск его племянница Соня. Там, спустя несколько лет, он скончался. Помимо брата, у папы была сестра Фаня. Она рано овдовела, сама воспитала троих дочерей – Еву, Соню и Риту. Все они после войны жили в Минске. У Евы детей не было. Соня в эвакуации вышла замуж за Фиму Слуцкого. У них было два сына – Вова и Лёня. Вова рано умер, уже переехав с семьёй с Израиль. Там же сейчас живут Соня с Фимой и Лёня с женой и маленьким сыном. Ева и Рита умерли. Дети Риты – Света и Коля – живут в Минске со своими семьями. Kyb хпамять дяди Соломона и т|ти Фаниё


[Закрыть].

Идти становилось всё труднее. Большинство среди нас были пожилые люди, слабые и больные женщины. Как могли, все помогали друг другу, уступали единственное место на телеге другому. Помню, у старикамастера по напиткам Ошерова прохудились ботинки, он вынужден был идти босым. Так папа, добрейший человек! – снял с ног свою лёгкую летнюю обувь и передал товарищу, а сам надел припасённые к осени сапоги.

Только спустя десять дней нам удалось, наконец, на станции Фаянсовая, что в семи километрах от города Кирова, сесть в товарный состав, шедший с фронта порожняком, – на фронт в нём везли лошадей. На следующий день в Почене мы пересели в эшелон с эвакуированными, который был уже приспособлен к перевозке людей, – в вагонах были оборудованы нары. Этим поездом в начале августа мы прибыли в Чкалов.

Надо отдать должное местным властям. На станции эвакуированных уже ждали колхозные подводы. Нас четверых: папу с мамой, Еву и меня увезли в отдалённую деревню Сенцовка. Там нас определили на квартиру к пожилой супружеской паре. Была решена проблема питания: в счёт будущих трудодней за работу в колхозе правление выделяло нам хлеб и молоко.

Между тем положение на фронте быстро ухудшалось, наши войска оставляли всё новые города. Сводки Информбюро становились тревожнее.

Папа с мамой слегка запаниковали. Их пугала удалённость от железной дороги. А вдруг придётся и отсюда срочно уезжать? К тому же в деревне не было ни медпункта, ни школы.

Всё это заставило нас в конце августа перебраться в большее село Буланово, откуда шла хорошая асфальтированная дорога до Чкалова и где была больница, а главное – школа.

Правление колхоза поселило нас в дом, где жила довольно большая, зажиточная семья: старики – родители, их дочь с мужем и пятилетней девочкой. Хозяева выделили нам четырёхметровую тёмную каморку с полатями для сна на всю её ширину. Рядом на полу находились наши вещи, в том числе мешок с мукой, килограммов шестнадцать, привезенный из Мстиславля. Наш «золотой запас».

Освещала комнату бутылочка с керосином и фитилем, которая стояла на маленькой полочке, укреплённой на стене. Однажды ночью, проснувшись от странного тарахтения в ухе, – туда забрался клоп, – я в испуге вскочил и в темноте задел рукой эту бутылочку. Она упала прямо в мешок с мукой. Испечённый из неё хлеб есть нельзя было, но мы ели. Давились, но ели.

С первого сентября начались занятия в школе. У меня не было ни учебников, ни тетрадей. За помощью надо было обращаться к местным ребятам. И как я смог с отличными оценками закончить седьмой класс, одному богу известно.

В начале 1942 года по комсомольской мобилизации Ева уехала в Новотроицк на строительство металлургического комбината. Мы остались втроём.

Както по радио я услышал о наборе ребят, окончивших седьмой класс, в специальную артиллерийскую школу. Посоветовавшись с папой, я решил поступить в эту школу.

Из Буланова в Чкалов ходили грузовые машины, водители которых за определённую мзду брали пассажиров. И вот жарким июньским днём мы стояли на остановке. Папа провожал меня в дорогу. В узелке у меня было немного хлеба и, чтобы задобрить шофёра, четушка водки. Горячительные напитки тогда высоко ценились. Водка, вино в магазинах не продавались. Уж же знаю, как эта четушка оказалась у отца.

До Чкалова было довольно далеко. Мы выехали в полдень, а в город въезжали поздним вечером, было уже темно. Пассажиры постепенно отпочковывались, где кому было удобно.

– А тебе, парень, куда надо? – спросил меня шофёр, когда, кроме меня, в кузове никого не осталось.

Я назвал адрес женщины, который дала мне хозяйка дома в Буланове.

– О, это у чёрта на куличках, гдето очень далеко, – сказал шофёр. – Поедемка, друг, ко мне, переночуешь, а утром уж пойдёшь искать своих знакомых.

Жена шофёра, полная, грудастая женщина сочувственно отнеслась к нежданному позднему гостю, пригласила к столу. Вкус поданной ею на огромной сковороде жаренной в сале картошки я ещё долго потом ощущал во рту.

Утром сразу направился по указанному в объявлении адресу, где располагалась приёмная комиссия спецшколы. Зачисление в это полувоенное учебное заведение прошло без осложнений. Мне сказали, что школа будет располагаться в селе Илек на берегу Урала, отъезд туда ориентировочно назначен на начало августа, точнее мне будет заранее сообщено.

В городе мне больше нечего было делать, и я решил возвращаться. Выйдя на шоссе, стал голосовать. Попутная машина подобрала меня лишь во второй половине дня, и в Буланово я приехал на следующий день рано утром. Все ещё спали. Не спалось только папе.

Я заметил его издалека, подходя к дому. Он сидел на скамейке и курил. Подойдя поближе, я увидел в его глазах слёзы: он тревожился за меня, две ночи не спал и вот сейчас расслабился.

Заканчивался июль, а из школы никаких вестей не приходило. В начале августа из Новотроицка приехала Ева. Она решила всех нас забрать к себе. Правление колхоза и особенно хозяева дома, в котором мы жили, были очень этим довольны. Для проезда до Чкалова нам любезно предоставили транспорт в одну лошадиную силу.

И вот жарким августовским днём, погрузив свои пожитки на телегу, мы отправились в путь. Наша поездка проходила не без приключений. В одном месте, когда мы остановились на обочине, лошадь вдруг, испугавшись проезжавшей машины, понеслась по дороге. Мы с папой бросились за ней. Она остановилась, только когда перевернулась телега, и вещи вместе с мамой полетели на землю.