Текст книги "Это было недавно, это было давно. Воспоминания о 30-х, 40-х, 50-х"

Глава вторая

В конце июня в боях с карателями Рува был ранен, и ему требовалась срочная медицинская помощь, которую, однако, оказать в отряде возможности не было. Решено было доставить его в соседний партизанский отряд, который базировался километрах в тридцати и где раненого могли прооперировать, а при удаче и переправить за линию фронта, так как уже с месяц у соседей действовал надёжный воздушный мост с Москвой: оборудованы посадочные площадки для приёма самолётов, чётко работала связь.

Обычно самолёты не приземлялись, а только сбрасывали партизанам необходимый груз, но когда надо было отправить за линию фронта раненых или пленных, летчики делали посадку.

В ту ночь самолёт как раз должен был забрать нескольких тяжело раненых партизан, и вместе с ними Руву отправили в Москву.

– Счастливо, браток, удачи тебе! – занося в чрево самолёта самодельные носилки с раненым другом, сказал Дубок и на прощание торопливо прикоснулся губами к его белой от потери крови щеке. – Позвони по этому телефону, когда сможешь, передай: жив Семён Дворин, бъёт фашистских гадов, – и он сунул в карман Рувы клочок бумаги.

Через пару часов самолёт благополучно приземлился на подмосковном аэродроме.

Осколок, застрявший в ягодице, особой опасности для жизни не представлял, но рана своевременно не была хорошо обработана, и это вызывало тревогу у врача, который осматривал раненного в приёмном покое.

– Сколько тебе лет, мальчик? – участливо глядя сквозь толстые очки на бледное, землистосерое лицо своего необычного пациента, спросил старый хирург.

– Пятнадцать, – морщась от боли, тихо ответил Рува.

Врач хотел было ещё чтото спросить, но, глядя на закрытые глаза раненного, которому явно было не до разговора, бросил сестре: «Подготовить срочно к операции».

Отныне столичный институт имени Склифосовского, в котором располагался военный госпиталь, стал родным домом для партизана Юрия Вихрина.

После операции его на качалке ввезли в конференцзал, превращенный в огромную, более чем на полсотни коек, госпитальную палату, и две медицинские сестры бережно перенесли его на койку.

– Поправляйся, сынок, – заботливо укрывая Руву одеялом, сказала грудастая, широкоскулая Фрося и, уходя, поматерински ласково поцеловала его в щёку.

В палате было душно, стоял устойчивый запах йода и всевозможных лекарств.

Рува температурил, от обезболивающего укола он всё время находился в полудремотном состоянии. Есть не хотелось, его лишь томила жажда, и он пробуждался только для того, чтобы, протянув руку к стакану, сделать глоток воды, а затем снова закрывал глаза и погружался в забытье.

Добрая Фрося пыталась кормить его с руки, но он всякий раз упорно отказывался от этого. Лишь на третий день спала температура, и он понемногу стал приходить в себя; с аппетитом съел принесённую ему котлету, вкус которой за долгие лесные скитания давно забыл.

– Хорошо, хорошо, – с белозубой улыбкой одобрительно кивал головой добродушный здоровяк Тофик Хайруляев, койка которого стояла рядом справа, – много кушай – скоро домой пойдёшь.

Рана на ноге Хайруляева затянулась, и перед отправкой в часть ему предстоял двухнедельный отпуск на родину, в Ташкент, где жила его семья: родители, жена и две очаровательные маленькие дочки, близнецычернушки, фотографию которых он постоянно вытаскивал из старого кожаного бумажника и с нежностью подолгу рассматривал.

Соседом слева был угрюмый, молчаливый Степан Химчук, хилый на вид украинец из Прикарпатья. Операция по удалению осколка из его плеча прошла без осложнений, врачи считали, что он быстро выздоровеет и встанет в строй, но рана почемуто никак не заживала, и Степана вот уже третий месяц продолжали держать в госпитале.

Первые дни Рува ни с кем не общался, никак не мог отоспаться. Его будили, когда приносили пищу, а, поев, он натягивал одеяло на голову и снова засыпал.

Както ночью он проснулся от какогото непонятного шороха в углу, где была койка Степана. Глянув туда полуоткрытыми глазами, в ночном сумраке Рува увидел, как сосед его, словно спасаясь от мух или комаров, энергично размахивает правой рукой, которую всегда держит на перевязи, рисуя ею в воздухе огромные круги. Ему, несомненно, при этом было нестерпимо больно, и он пыхтел, с трудом удерживаясь от стона.

«Что это вдруг ночью он стал заниматься физкультурой? – со сна сразу не сообразив, в чём дело, подумал Рува. Затем мелькнула мысль: «Это чтобы рана подольше не заживала, на фронт не хочет возвращаться. Вот паразит!»

Рува чуть прикрыл глаза, прикидываясь спящим, и продолжал искоса поглядывать в угол.

Степан, помахав ещё пару раз рукой, затем сунул её под одеяло и отвернулся к стене.

Рува долго не мог уснуть, находясь под впечатлением только что увиденного. «Надо же, – думал он, – а врачи и не догадываются, отчего рана у него не заживает. Сказать им, что ли?»

Потом решил, что не станет этого делать. Пропади он пропадом. Всё равно мало толку с такого на фронте.

В тот день в гости к раненным пришли школьникишефы во главе с их заводилой, симпатичной черноволосой семиклассницей Марочкой Койфман. Ещё осенью сорок первого из оставшихся в Москве одноклассников она организовала бригаду, которая помогала обслуживать раненных в госпитале: ребята стирали бинты, выступали с концертами, каждому вновь поступившему вручали памятный сувенир.

Сегодня подарок причитался партизану Юре Вихрину.

После небольшого концерта под одобрительные возгласы окружающих Мара вручила ему тёплые шерстяные носки, которые сама связала. Вначале она вытащила из сумки небольшой холщовый кисет, но, глянув на того, кому он предназначался, быстро сориентировалась и заменила его на носки.

– Спасибо, – сказал покрасневший от смущения Рува.

– Сколько тебе лет? – удивлённо спросила Мара.

– Пятнадцать.

– Здорово! Значит, мы одногодки. Ты не москвич?

– Из Белоруссии я.

– И здесь у тебя никого нет, родственников, знакомых? – интересовалась Мара.

– Две дальние родственницы живут гдето здесь, но я не знаю их адреса. Я только один раз был у них, маленьким ещё. Это гдето на Таганке, там церковь ещё помню рядом.

– Ты дай мне их фамилии, имя, отчество, я постараюсь узнать их адреса. Вот, напиши. – Мара достала листок бумаги и карандаш.

Рува както сразу проникся к ней особым дружеским чувством. Несомненно, сыграли здесь свою роль и привлекательная внешность девушки, и ее возраст – сверстникам всегда легче понять друг друга, но вполне очевидно способствовала тому и её национальность. После всего пережитого Рува с особой остротой стал воспринимать свою принадлежность к еврейской нации, испытывая нечто родственное к каждому еврею. Трагедия, разыгравшаяся на его глазах в то холодное октябрьское утро, гибель родных и близких ему людей оставили на сердце кровоточащий, незаживающий рубец и долго ещё будут определять многие его поступки.

И уже одно то, что Мара была одной национальности с ним, сближало их, делало их отношения доверительными и тёплыми.

Она пришла через пару дней.

– Вот, я узнала адреса твоих родственников… – Мара протянула Руве листок бумаги. – Циля Абрамовна живёт на Малой Коммунистической, возле церкви, как ты говорил, а Софья Самуиловна – там же неподалёку, в Малом Дровяном переулке.

– Вот спасибо, – обрадовался Рува.

– Только их в Москве сейчас нет, они эвакуировались, – продолжала Мара. – Я говорила с соседями, они дали их новые адреса. Я тебе их здесь написала, можешь им сообщить о себе. Софья Самуиловна сейчас в Чкалове, а Циля Абрамовна – в Ташкенте.

– О, в Ташкенте? – встрепенулся на своей койке Хайруляев, который дремал и вполуха слушал их разговор. – Я могу зайти и сказать про тебя. Он приподнялся, сел, опустив ноги на пол, с непосредственностью ребёнка приготовился включиться в беседу.

– Циля Абрамовна уже у Ташкенте, – раздался за спиной Мары голос Степана. Он сказал это с подчёркнутым еврейским акцентом, лёжа в постели и отрешённо уставившись в потолок.

Насмешливая интонация, с которой были сказаны слова, покоробила и Руву, и Мару, они в смущении покраснели, не зная, как отреагировать.

– А, собственно, что вы хотите этим сказать? – повернувшись и откровенно неприязненно глянув на Степана, первой нарушила неловкое молчание Мара.

– Я? Да ничого, – всё так же глядя в потолок и ухмыляясь, ответил Степан. – А только теперь уси яуреи до Ташкенту поперли, мужикоу ваших там зараз бильше, ниж на фронте.

– Вы так считаете? – Мара с трудом сдерживала волнение, она готова была расплакаться от обиды за отца, погибшего под Ленинградом, за старшего брата, который с первого дня войны на фронте и от которого уже давно нет писем.

– Та щось у нашей роти я их не бачив.

– А у вас в роте все такие симулянты, как ты? – не выдержал Рува.

– Шо?! Шо ты кажеш?! – Степан почувствовал тревогу, хотя ещё полностью не осознал грозящей ему опасности. Он повернул, наконец, голову, и в его глазах сверкнули тревожные злые огоньки.

– Думаешь, я не видел, как ты ночью размахивал рукой?

– Ты шо брешеш?! – вскипел Степан.

– Не хочешь, чтобы рана зажила, боишься, что на фронт отправят, да?

– Ах, ты – сукин сын, та я ж тебе зараз со свиту сживу!

Степан вскочил и в ярости бросился было на Руву, но Мара встала между ними, подоспел и Хайруляев. Он крепко зажал тщедушного Степана в своих объятиях и легко усадил его на кровать.

– Айяйяй! Не хорошо, Степан, не хорошо! Как можно, а?! – успокаивал Хайруляев кипевшего злостью соседа. – Сиди, пожалуйста, сиди!

– А шо ж вин, сукин сын, бреше?! – возмущался бледный от волнения Степан.

Рува хотел чтото ответить, но Мара предупредила его.

– Не надо, – тихо сказала она, – давай выйдем. – Она взяла его под руку, и они вышли из палаты.

Произошедший конфликт не остался не замеченным медицинским персоналом. На следующий день в неурочное время Фрося пригласила Руву на перевязку. Кроме лечащего врача, в кабинете был незнакомый ему мужчина, под белым халатом которого можно было различить военную форму.

– Присаживайтесь, молодой человек, – врач указал на стул.

Рува осторожно, стараясь не травмировать рану, присел на половину стула.

– Как чувствуешь себя, Юра? – спросил врач.

– Нормально, доктор.

– Нормально, – это хорошо. А скажи, пожалуйста, что за конфликт у вас вчера произошёл в палате? – врач перекинулся взглядом с человеком в военной форме.

– С Химчуком, что ли?

– Ну да, с ним.

Рува коротко рассказал о том, что произошло.

– А ты действительно видел, как он размахивал рукой? – спросил незнакомец, пристально глядя Руве в глаза, – может, это тебе просто померещилось?

– Ничего мне не померещилось, – недовольный тем, что всё это получило такую огласку, сказал Рува.

– Ну что ж, раз ты так уверен, я попрошу тебя всё, что ты нам сейчас рассказал, изложить письменно. Вот тебе бумага, вот ручка, садись к столу и принимайся за работу.

Он встал, уступая Руве место за столом.

– Письменно, зачем? – Руве было неприятно, что его заставляют писать о том, что случилось, хотя Химчук и был ему противен. – Я же всё рассказал, как было.

– Так надо, – многозначительно прозвучало в ответ, – садись вот сюда и пиши.

– Да не знаю я, как писать, – упирался Рува.

– Мы тебе поможем, – усаживая Руву за стол, сказал военный. – Пиши вот здесь, справа вверху: начальнику госпиталя от Вихрина Юрия Ивановича. Так тебя величают?

– Так, – буркнул, краснея, Рува.

– Здесь: «заявление». Так… Седьмого июля сего года, часа в четыре ночи… Часов ведь у тебя нет, точного времени указать не можешь?

– Нет у меня часов, – недовольно пробурчал Рува.

– Так. Часа в четыре ночи… – повторил военный.

Под диктовку Рува написал всё, как было, и его, наконец, отпустили в палату, предупредив, чтобы держал язык за зубами. А поздно вечером вызвали на перевязку и Химчука. Обратно в палату он уже не вернулся. Фрося только забежала, взяла его личные вещи и кудато унесла, бросив на ходу, что Химчука выписывают. Толком так никто и не знал, куда он девался: одни считали, что его действительно выписали, другие – что им занялся СМЕРШ. Тогда Рува впервые услышал это грозное слово.

– Перебирайся, Юра, сюда, – указав на койку Химчука, предложила на следующий день Фрося, – здесь, в уголочке, тебе будет удобней. А ты, Тофик, пляши – завтра тебя выписывают, поедешь домой.

…На следующий день Хайруляев уехал на родину, ещё раз пообещав навестить Цилю Абрамовну и рассказать ей про Юру.

Однако шли дни, а ответа на свои письма, посланные в Ташкент и Чкалов, Рува не получал – тётушки его хранили молчание. «Может, их уже давно там нет, – думал он, – или неправильные адреса дали ему?»

Он всё чаще стал задумываться, чем займётся после госпиталя, куда подастся. Война затягивалась, и конца ей не видно было. По радио звучали тревожные вести с фронтов.

«Поступлю в военное училище, – решил Рува, – может, повоевать ещё успею». О том, что лет ему мало и в училище его могут не принять, мысль не возникала.

Уже когда заканчивался срок его пребывания в госпитале, он получил, наконец, письмо от тёти Сони из Чкалова, в котором она просила Руву после госпиталя приехать к ним.

И вот жарким августовским днём Мара провожала его туда на перроне Казанского вокзала столицы.

– Ты обязательно напиши мне, как только приедешь, хорошо?

– Ладно, – смущённо ответил Рува.

Хотя детство его закончилось тем ненастным октябрьским днём, когда он вместе с сестрой, дрожа от холода и страха, притаившись на горе в кустах, наблюдал за казнью своих родных и соплеменников, он, по сути, был ещё ребёнок, и это прощание с девушкой, которая стала ему чемто близка и дорога, было первым в его жизни, и оттого сейчас он испытывал неуверенность и смущение.

– Вот тут конверты с моим адресом и бумага, – продолжала Мара, – возьми.

– Спасибо, – Рува взял пакет, попытался сунуть его в узелок с дорожным пайком, полученным в госпитале, но у него ничего не вышло, и он оставил эту затею.

– Ладно, в вагоне разберусь.

Как это нередко случается с провинциальными ребятами, Рува был робок и неуклюж в общении с этой разбитной столичной девчонкой, и Мара инициативу их разговора брала на себя.

– Мы будем переписываться, а после войны встретимся, ты приедешь в Москву, – журчала она, – я покажу тебе город. Мы сходим с тобой в мавзолей Ленина, в парк культуры Горького…

Мара ещё долго щебетала о том, как они встретятся после войны и как это будет здорово. Им было хорошо вдвоём и совсем не хотелось расставаться, но наступил час прощания, и Мара первой потянулась к нему; Рува слегка обнял её свободной рукой, и они неловко чмокнули друг друга в щёки; войдя в вагон, он положил свой узелок на полку и подошёл к окну; Мара чтото говорила ему, мимикой и жестами сопровождая свою речь; а когда поезд тронулся, она шла рядом и махала рукой, пока последний вагон не скрылся за поворотом.

Солдатский вагон был забит до отказа отпускниками, командировочными, тяжелораненными – уволенными из армии по чистой; несколько гражданских казались лишними в этой чисто военной компании. Как только поезд тронулся, пассажиры потянулись за своими вещмешками и стали извлекать оттуда нехитрую солдатскую снедь. Рува тоже хотел было чтото съесть, но затем передумал. Развязав свой узелок, он сунул в него конверты и, снова завязав, положил рядом. Потом встал и подошёл к окну. Мимо проносились подмосковные домики и перелески, мелькали солнечные блики, в садах созревали первые летние яблоки. Совсем мирный пейзаж.

Рува на миг забыл, что гдето рвутся сейчас снаряды и бомбы, льётся кровь и гибнут люди. Но стоило ему оглянуться назад, посмотреть на дремавшего в углу безногого солдата, на других пассажиров, и суровый лик войны во всей своей неприглядности вновь вставал перед ним.

«Сколько она ещё продлится?» – в который раз подумал он…

Поезд в Чкалов прибыл ранним утром. Тётю Соню долго разыскивать не пришлось, – неказистый маленький домик на окраине города, где она жила, Рува отыскал без труда. Но заходить в дом не решался, опасаясь потревожить жильцов, которые, полагал он, несомненно, спят ещё в этот ранний час. Присев на скамейку, Рува пытался представить себе, как выглядит тётушка и два её сына, но это с трудом ему удавалось, так как тётю видел он лишь однажды, когда с отцом приезжал в Москву, и было это давно, ему не исполнилось тогда и пяти лет, а двух братьевблизнецов, Мишу и Аркашу, он вообще ни разу не видел – их тогда на свете ещё не было.

Он сидел, клевал носом, не выспавшись за дорогу, и не заметил, как из калитки вышел хозяин.

– Никак племянник Софьи Самуиловны к нам пожаловал?

Рува вздрогнул от неожиданности. Рядом стоял старик с небольшой аккуратно постриженной бородкой, в руках он держал папиросу.

– Да. Здравствуйте, – Рува встал.

– Ну, здравствуй, здравствуй, Аникавоин, – старик протянул Руве заскорузлую, шершавую руку. – Чего ж сидишь здесь? Заходи! – Он толкнул калитку, пропуская Руву вперёд.

– Рано ещё, думал – все спят, – проходя во двор, оправдывался Рува.

– Э, милай, кто ж нончето спит в энту пору? Тётушка твоя, поди, давно на ногах, трудится уже.

Во дворе на грядках копошилась женщина. Увидев Руву, поднялась, с неприкрытым любопытством стала его рассматривать.

– Вот, Ульяновна, и долгожданный гость явился. – Старик не стал объяснять жене, кто это, и Рува понял, что тётя Соня всё им рассказала о нём.

Он поздоровался с хозяйкой и в сопровождении старика вошёл в дом.

– Самуиловна, принимай гостя! – с порога бросил хозяин.

Однако тётушка из своей комнаты не выходила: то ли не слышала, то ли замешкалась. Рува застал её за необычным занятием: она сидела на какомто ящике в окружении сыновей и с помощью специального приспособления набивала табаком пустые папиросные гильзы.

Встреча была не оченьто радостной, скорее даже – печальной. Софья Самуиловна всплакнула, когда услышала от Рувы подробности гибели Вихриных, его партизанской Одиссеи. Вспомнила и своего погибшего мужа Самуила.

– Он ведь мог не идти в ополчение, никто его не заставлял, – сквозь слёзы сказала она, – но вот пошёл и в первом же бою под Смоленском сложил свою голову. Я ему ещё говорила: «Куда ты идёшь, Самуил? У тебя же больное сердце, ты же не доедешь до фронта…» Не послушал меня. «Пойми, Сонечка, – сказал он, – я не могу не пойти». И вот на тебе…

– А говорят – евреев нет на фронте, они все в Ташкент подались, – вспомнил Рува инцидент в госпитале.

– Говорят, к сожалению, говорят; мне и здесь приходилось это слышать. Что поделаешь? Нас не любят сейчас, как и при царе не любили. Правда, тогда была черта оседлости, были погромы. Теперь, слава богу, этого нет, – рассуждала тётя Соня.

Она говорила тихо, вполголоса, словно боялась, что её может ктото услышать.

– Соловья баснями не кормят, – громко, с улыбкой сказала хозяйка, неожиданно появившись на пороге комнаты, – угощай гостя, Самуиловна.

Она поставила на самодельный столик ароматную чайную заварку, и запах мяты заполонил всю каморку; потом принесла тарелку горячих картофелин и в блестевшей, словно зеркало, алюминиевой миске несколько свежих огурцов – только с грядки.

– Чайник вскипел, – напомнила она и вышла во двор, который в это второе военное лето они с мужем (помогали им и Миша с Аркашей) раскопали под огород.

– С хозяевами, я смотрю, у вас полный контакт, – сказал Рува, выкладывая на стол из своего вещмешка продовольственный паёк, выданный ему на дорогу в госпитале.

Ребята жадно взирали на белый хлеб и кусочки сахара, чего, судя по выражению их глаз, они давно не видели.

– О, с ними нам просто повезло, – ответила тётя Соня. – К счастью, они лишены юдофобского комплекса. К тому же, видимо, общее горе сближает людей: у них сын погиб под Москвой, зимой получили похоронку. Красавецпарень был, он при нас уже уходил на фронт, добровольно, ему не исполнилось ещё восемнадцати. Без них, – продолжала тётя Соня, – мы бы, наверное, с голоду умерли. Вот эту работу (она бросила взгляд на гильзы и табак) Иван Андреевич устроил нам. Сам живёт этим и нам даёт возможность выжить. Дай им бог здоровья с Клавдией Ульяновной.

– А папиросы вы потом продаёте? – спросил Рува.

– Нет, их Иван Андреевич комуто передаёт, а мне приносит только деньги за работу и вот гильзы и табак для очередной партии. Ты тоже сможешь заняться этим, если захочешь.

– Посмотрим, – уклончиво ответил Рува.

Он не собирался надолго оставаться здесь, твёрдо решил поступать в военное училище, но пока об этом не стал говорить.

– Тебе надо будет оформить документы и получить продовольственную карточку.

Они ещё долго беседовали, вспоминая родных и близких, выражали беспокойство за судьбу Рики и Лёника.

После завтрака тётя Соня с ребятами сели за прерванную работу, а Рува, получив от тётушки исчерпывающею информацию, где и что, отправился в город за продовольственной карточкой. Было погожее прохладное утро. Высоко, высоко по чистой ярко бирюзовой глади неба медленно плыли белесые облака. Солнце пряталось ещё за крышами домов, и его жаркие лучи, так изнуряющие днём, сейчас застревали гдето в лабиринте восточных кварталов.

Рува шёл не спеша, слегка припадая на правую ногу, – не изза боли, рану он почти не чувствовал, – а изза боязни, что может шов разойтись: хирург предупредил его, чтобы первые пару недель он проявлял осторожность, не оченьто увлекался и «допускал дозированную нагрузку на область ранения».

Он читал названия улиц и попадавшиеся на пути вывески на дверях учреждений, а из головы не выходило случайно услышанное по радио уже перед самым выходом из дома объявление о наборе курсантов в Саратовское танковое училище. «Это то, что надо», – подумал он сразу и решил в тот же день написать в училище письмо.

Сейчас его беспокоила только мысль, пропустит ли медкомиссия, да вот ещё с документами могут быть осложнения: у него ведь, кроме справки из госпиталя, ничего другого нет.

Он поравнялся с домом из красного кирпича, стоявшим в окружении пятнистых берёзок, и среди густой зелени различил на окнах первого этажа металлические решётки; уже миновал вход в здание, когда боковым зрением заметил на дверях табличку: на красном фоне белыми буквами, пока шёл, успел прочитать снизу вверх слова «комиссариат» и над ним «военный». Сверху были ещё какието слова, но их заслоняли ветки и различить, что там было написано, Рува не мог.

«Военный комиссариат», – мысленно повторил он и вдруг остановился. «Это же военкомат! Здесь можно выяснить всё про училище!» Он повернулся и направился к дверям.

– Вы к кому? – поинтересовался у него внутри у входа дежурный с нарукавной повязкой.

– Мне… к военкому, – неуверенно ответил Рува.

– По какому вопросу?

– Хочу поступить в военное училище.

– В военное училище? – дежурный пристально взглянул на стоявшего перед ним мальчишку.

Наголо остриженный, в военной гимнастёрке явно с чужого плеча, подпоясанный широким солдатским ремнём, юноша вызывал какоето смешанное чувство любопытства и желания помочь ему.

– Обратитесь к майору Остапенко, вторая дверь направо.

Седому, с такими же седыми казацкими усами майору было далеко за сорок, пустой левый рукав гимнастёрки, заткнутый за пояс, говорил о том, что ему уже довелось потопать по дорогам войны.

– В училище, парень, я тебя направить не могу, не примут, молод ещё, – сказал майор, внимательно выслушав необычного посетителя и познакомившись с его короткой партизанской биографией. – А вот… – он о чёмто подумал, ещё раз посмотрел на справку из госпиталя, предъявленную Рувой, потом вдруг спросил: – У тебя какое образование?

– Семь классов, – поникшим голосом ответил Рува.

– Тогда я тебе советую поступать в спецшколу.

– А что за школа – военная? – оживился Рува.

– Ну, не совсем военная, полувоенная. Таких школ в Союзе немного. Они созданы наподобие старых кадетских корпусов, может, слышал о таких?

– Нет, не слышал.

– Авиационные и артиллерийские, – продолжал майор, – готовят кадры для военных училищ.

– Вот в авиационную хорошо бы! – загорелся Рува.

– Авиационных, к сожалению, у нас в области нет, а в артиллерийскую я тебя рекомендовать могу. Одна такая школа к нам эвакуирована с Украины. Сейчас она здесь, но завтра выезжает к месту своей дислокации, в село на берегу Урала. Если тебя примут – считай, парень, что тебе крупно повезло. Как я понимаю, кроме этой справки, других документов у тебя нет?

– Да нет, – беспомощно развёл руками Рува.

– Ну что ж, попробую тебе помочь, – набирая номер телефона, сказал майор. – Дмитрий Николаевич? Доброе утро – Остапенко. Ну как, сворачиваетесь?.. Значит, завтра в путь?.. Ясно. Я вот что звоню: у меня тут сидит парень один, – он глянул на Руву. – Он из Белоруссии, окончил семь классов, успел побывать в партизанском отряде и получить ранение… Да… А теперь вот выписался из госпиталя и хочет к вам… Нет, ранение лёгкое, кость не задета. Можно считать – здоров… Да… И я так думаю… Только вот кроме справки из госпиталя у него больше никаких документов нет… Ну откуда же? Он ведь из партизанского отряда!.. Конечно… Так он сейчас подойдет к вам… Спасибо. До завтра. Приду провожать. – Майор положил трубку.

– Ну вот, ты всё слышал. – Он написал на клочке бумаги несколько слов. – Поезжай по этому адресу и обратись к интенданту второго ранга Дмитрию Николаевичу Прокопенко. Это начальник школы. Надеюсь, всё будет в порядке. Удачи тебе!

Белое внушительное здание, в двух комнатах которого на правах бедного родственника временно разместилась приёмная комиссия, находилась в центре города, и Рува поспешил туда.

Врач Ева Измаиловна долго осматривала его, заставляла нагнуться, присесть, пока, наконец, дала своё «добро». И он был принят в школу.

Оформив на месяц продовольственную карточку, чтобы оставить её тётушке, он к вечеру вернулся к своим.

Тётя Соня в общем одобрительно отнеслась к его поступлению в военную школу и была огорчена лишь тем, что ему не удалось погостить у неё. Допоздна проговорили, а затем улеглись вчетвером на полатях, которые соединяли две противоположные стены тесной каморки. Их соорудил хозяин сразу, как только тётя с детьми поселилась у них.

Намаявшись за день, Рува тотчас уснул, словно провалился кудато. Однако сон его был недолгий. Он пробудился оттого, что ктото нещадно его кусал. «Комары», – подумал он вначале, но потом понял – клопы. Почуяв нового человека, эти ненасытные маленькие кровопийцы, словно беря мзду за прописку, беспощадно жалили его исхудалое тело.

Если бы эти твари знали, что кровь новичка не столь уж полноценная, что в ней всего лишь сорок процентов гемоглобина, о чём говорил Руве врач перед выпиской из госпиталя, – они бы, может быть, убавили свой пыл и не столь усердствовали. Но им того не дано было знать, и они всё ожесточённее впивались своими острыми хоботками в его тело, не оставляя ему никаких шансов на спокойную ночь.

Осторожно, чтобы не разбудить спящих рядом братьев, Рува вертелся, извивался, терпеливо сносил укусы прожорливых маленьких хищников, пока тело не стало реагировать на них. Он смирился, наконец, со своим незавидным положением и, прекратив всякое сопротивление, вскоре задремал.

Проснулся Рува от непонятной боли в ухе, в котором чтото неистово клокотало и тарахтело, словно ктото дрелью буравил барабанную перепонку. Он испуганно заметался на полатях, потом соскочил на пол и волчком завертелся, схватившись за ухо.

Все в доме проснулись, переполошились. Первой пришла в себя тётя Соня.

– Ой, это клоп забрался туда, – догадалась она, – не волнуйся, он сейчас выползет оттуда.

Тётя Соня сидела взъерошенная, двумя руками держа на груди перед собой край старого одеяла.

– Я забыла тебя предупредить, – продолжала она. – Они одолели нас, проклятые. Мы ничего не можем с ними поделать, никакие травы на них не действуют.

– Нука, наклони голову! – На пороге каморки стоял в одних трусах хозяин дома. В руках он держал стакан с водой. – Смелей, смелей! Подставляй ухо! Нальём туда малость воды, и клоп, как ошпаренный, выскочит оттуда.

Рува подставил ухо, хозяин плеснул туда немного воды.

– Так, теперь попрыгай, выливай воду!

Рува покорно следовал указаниям хозяина, и вскоре клоп действительно вместе с водой выскочил из уха. Постепенно все домочадцы угомонились, и дом вновь окутала привычная ночная тишина. Но Рува никак не мог прийти в себя, и сон всё не брал его. Он долго ещё крутился, потом осторожно поднялся и вышел во двор.

Тихая звёздная ночь была на исходе, близился рассвет. Рува присел на скамейку, задумался. Только вчера в эту же пору он приехал сюда, и вот уже сегодня оставит этот гостеприимный дом, чтобы отправиться в неизвестность. Что ждёт его впереди?..

Утром часы, допотопные ходики, чуть было не подвели Руву, и на сборный пункт он прибыл, когда все уже строились для следования на вокзал. Предстояло сначала ехать поездом, а затем почти семьдесят километров до места назначения двигаться пешком.

По прибытии на станцию школа выгрузилась из вагонов и, построившись побатарейно в колонну, организованно двинулась в путь. Однако вскоре от первоначальной организованности и следа не осталось, – строй распался, как только вышли на дорогу. Стоял жалкий августовский день. Солнце нещадно палило. Дождей в этих местах давно не было, и высохшая чёрная, как дёготь, земля, словно окно на морозе, была вся покрыта паутиной причудливых трещин. Порывы ветра поднимали придорожную пыль и гнали ее по степи. Высоко в небо вздымались спиралью вихревые пыльные фонтанчики, гонимые ветром, они уносились вдаль и тут же пропадали.

Ещё какихто пару месяцев тому назад там, в партизанском лесу, Руву не страшили подобные переходы, в короткие сроки доводилось преодолевать и большие расстояния. И сегодня он поначалу бодро шёл в середине колонны вместе со своей батареей, однако во второй половине дня почувствовал, что предельно устал и едва ли выдержит этот маршбросок; всётаки ранение сказывалось, и ему трудно было на равных тягаться со всеми. Он понемногу стал отставать, пропуская мимо себя обгонявших его ребят, и вскоре оказался в самом хвосте колонны, которая всё дальше удалялась от него. Ему тяжело дышалось, в раненом бедре от напряжения неприятно дёргалась, пульсировала мышца.

– Что же это – я слабее их всех, что ли? – вытирая ладонью вспотевший лоб, с огорчением подумал Рува и прибавил шагу. Вдруг сзади заурчала машина. Рува, не оглядываясь, принял влево и продолжал идти. Поравнявшись с ним, грузовик остановился.

– Что, устал, партизан? – услышал Рува голос из кабины врача школы, молодой, симпатичной Евы Измаиловны, с которой вчера успел познакомиться. – Залезай в кузов! – приветливо улыбаясь, крикнула она.

Рува не заставил себя упрашивать, встал на колесо и, перемахнув через борт, поместился среди мешков и коробок. Трое хозяйственников, находившихся в кузове, не обращали на него внимания, – у них были свои заботы.