Текст книги "Это было недавно, это было давно. Воспоминания о 30-х, 40-х, 50-х"

– Я хочу сходить туда… в ров, – сказала Рика, обращаясь к Лёксе, когда они подходили к дому.

– Ага, сходи, сходи, дочка, а я тут з Лёником пабуду, – с сочувствием откликнулась старуха.

Туда можно было пройти более коротким путём, но Рика, не задумываясь, пошла по маршруту, которым двигалась толпа обречённых в то трагическое октябрьской утро. Она миновала базарную площадь, подошла к педучилищу, где был тогда сборный пункт, и остановилась у его металлической ограды; затем пошла дальше; миновав последние домики, задержалась на том месте, где им с Рувой удалось выбраться из толпы смертников, и где последний раз они видели своих близких. «Мы даже не простились с ними!» – с грустью подумала она. Впереди, чуть левее, высилась, уже местами пожелтевшая, но вся ещё в зелени гора, где укрывались они тогда с братом. Спускаясь в ров, а затем пробираясь сквозь колючий кустарник к ложбине, Рика по пути нарвала ромашек и, возложив их на братскую могилу, долго молча стояла у заросшего густой травой котлована, вновь переживая всё, что случилось в тот печальный, скорбный день.

Вернувшись домой, она до позднего вечера прибиралась: вымыла полы, окна, протёрла пыль повсюду, вместе с Лёксой занесли из коридора в столовую и привели в относительный порядок разбитый топчан, разложили вещи – то немногое, что принесли солдаты от Сериковых. А вечером за ужином у Лёксы Рика подробно рассказывала обо всём, что пришлось ей за два года пережить; потом спохватилась:

– Тыто, Лёкса, как тут жила? Не представляю, как тебе удалось спасти Лёника, как ты смогла так долго прятать его от людей? Неужели за всё это время сюда, в дом, никто не заходил?

«Что я могу тебе сказать, дочка? – думала старая Лёкса, печально глядя Рике в глаза, – должна ли ты знать всю правду?»

Она и до войны, кроме Вихриных, ни с кем не общалась, а после той кровавой осени, когда взяла к себе Лёника, и вовсе стала жить отшельником, – сама никого не навещала и к ней никто не наведывался. Лишь однажды, прошлой весной, поздним вечером ктото постучал в окно.

«Кого это нечистая сила привела сюда?» – с тревогой подумала старуха, слезая с печи. Она плотно прикрыла шторку тайника, где спал Лёник, и, не зажигая огня, подошла к окну.

Марфу, свою дочь, она поначалу не узнала. С тех пор, как та ушла из дома, минуло лет восемь, и за всё это время она ни разу не дала знать о себе. Лёкса давно вычеркнула её из своей памяти.

Беспутная, развратная дочь доставляла ей одни огорчение, омрачала жизнь старухи, делая её просто невыносимой; нередко, явившись домой пьяной, Марфа давала волю своим рукам, и бедной матери приходилось ночь проводить в тёмном холодном сарае, а утром прятать синяки от соседей. Сколько раз в подобных случаях Лёкса готова была наложить руки на себя! И потому она была безмерно рада, когда однажды Марфа вдруг собралась и кудато укатила. С тех пор мать ничего не знала о ней. В городе ходили слухи, что ктото видел её в Смоленске, где ведёт она разгульный образ жизни; а с началом войны уже поговаривали, будто Марфа там же, в Смоленске, ублажает немецких офицеров в какомто их борделе. И вот она объявилась.

Лёкса заметалась по комнате, не зная, что ей делать: пускать в дом непутёвую дочь – значит, подвергнуть опасности жизнь Лёника; не открывать тоже нельзя, – будет скандал, и в результате – те же непредсказуемые последствия.

– Ну что, долго мне ещё тут стоять? – проявляла нетерпение Марфа.

– Ах, каб ты акалела, акаянная! – прошептала Лёкса и пошла к двери.

– Что это ты так долго не открывала? Али не рада? – вместо приветствия сказала Марфа и вопросительно глянула на мать, переступая порог родительского дома.

– Было б чаму радавацца, – буркнула Лёкса.

Но Марфа не слышала этого. Она похозяйски прошла в комнату, поставила в углу свой небольшой фанерчатый чемоданчик, сняла и повесила на гвоздь пальто. По дому пошёл смешанный запах табака, вина и дешёвого одеколона.

Лёкса зажгла лампу.

– Господи, какое убожество! – поморщилась Марфа, поискав глазами и не найдя зеркала. – Поестьто у тебя хоть чтонибудь найдётся? С утра крошки во рту не было.

Лёкса рассеянно слушала Марфу, всё время думая о Лёнике.

Как поведёт себя дочь, узнав о том, что мать прячет еврейского мальчика? Судя по тому, что говорили о ней в городе, ничего хорошего ждать от неё нельзя было. Тем не менее, ещё на чтото надеясь, Лёкса решила както задобрить незваную гостью.

Она вынула из печи и поставила на стол чугунок с картошкой, на блюдце разрезала и положила рядом соленый огурец, потом из судника достала алюминиевую миску и переложила в неё из чугунка несколько ещё тёплых картофелин в кожуре. Марфа между тем извлекла из чемодана начатую бутылку вина.

– Давай, мать, садись, выпьем за встречу.

– Пей, я не буду.

– Не хочешь, брезгуешь? Ну что ж, мне больше достанется.

Марфа налила в стакан вина, выпила.

– Крепкая, зараза! – Марфа положила ломтик огурца в рот. – Что ж хлеб не подала, старая?

– Няма хлеба, – хмуро ответила мать.

– О, боже! – вслух подумала Марфа. – Что ж так плохо живёшь? – Сочувствия в её словах не было.

– Як могу, – спокойно ответила Лёкса, с трудом удержавшись от резкости; из головы не выходил Лёник.

– Ну, иде ж ты была, што рабила этыя годы? – спросила она, присев к столу и пытаясь расположить к себе дочь.

– Где была, там няма, – грубо ответила Марфа. – А к тебе я ненадолго, не бойся, старая; справку вот только возьму – и уеду.

Она не стала уточнять, какую справку и зачем; допила бутылку, встала, потянулась; широко раскрыв рот, зевнула.

– Ну что ж, будем укладываться. Хорошо, дед подвернулся с Заречья – подвёз, а то бы пришлось ночевать на станции…

Она вышла во двор по нужде. А мать, убрав со стола, стала стелить ей на старом узком топчане, на котором дочь раньше всегда спала, искоса поглядывая на зашторенный тайник. «Что сказать ей, как спросит?» – думала старуха.

– Дождь пошёл, – то ли матери, то ли самой себе сказала, входя в дом, Марфа и прошла к ведру с водой. Ополоснув руки, она брезгливо вытерла их краем серого, застиранного полотенца, висевшего туг же на гвоздике; потом подошла к порожку, который отделял кухню от комнаты, и, облокотившись на косяк, стала смотреть, как мать готовит ей место для сна; затем, бросив взгляд на шторку, за которой спал Лёник, спросила:

– Что это ты тут занавеску повесила?

Лёкса не успела сообразить, что ответить, как Марфа откинула шторку. Удивление, недоумение сменились на её лице саркастической улыбкой.

– Ты что это, мать, на старости лет никак ребёнка заимела? – и Марфа закатилась недобрым, пьяным смехом.

– Отойди и не шуми, разбудишь дитя! – Лёкса отстранила Марфу от печки и поправила шторку.

– Ну ты рассмешила, старая, меня, – утирая слёзы, никак не могла успокоиться Марфа. Потом вдруг, словно в голове её сработал какойто винтик, она перестала смеяться, лицо её, прежде привлекательное, изменилось, стало злым и неприятным, пьяные глаза колюче смотрели на Лёксу. От выпитого вина в душной избе её разморило, и язык у неё стал заплетаться. – Постой, постой! А ты никак жидёнка прячешь?! Небось, Ритки Вихриной сыночка? Завтра же чтоб отвела его в полицию!

– Креста на тебе нет! Что такое гаворыш!?

– Не отведёшь – я сама это сделаю. А только и ты, старая, вместе с ним тогда на тот свет отправишься.

– Бога побойся, Марфа! – пыталась урезонить Лёкса разбушевавшуюся дочь.

– У нас разные с ними боги, пора бы знать!

– Потом пажалеешь, да поздно будет!

– Ладно, не страшай! Я всё сказала, – отрезала Марфа и стала раздеваться ко сну. Потом, узнав на стене часы Вихриных, со злостью бросила: – Часами откупиться решили, проклятые!

Лёкса поняла, что уговаривать Марфу, взывать её к милосердию – пустое дело.

Когда дочь улеглась, старуха унесла на кухонный столик лампу и, прикрыв ладонью конец стекла, погасила её; затем долго сидела в темноте; подперев голову руками, смотрела в чёрный створ окна и думала о завтрашнем дне – последнем в её жизни и жизни маленького Лёника; нет, сама она завтра не пойдёт в полицию, не возьмёт грех на свою душу, – пусть грех этот падёт на Марфу. Марфа… Её давняя боль, её печаль и позор. Сколько сил, здоровья сколько положила на неё, – думала Лёкса, – сколько бессонных ночей провела у кроватки маленькой Марфуши, выхаживала, когда болела. Хотела вырастить доброй, работящей, – ан не получилось, зверем, не человеком дочь её стала.

Лёкса тяжело вздохнула, встала, привыкшими к темноте глазами бесцельно повела по стенам, на которые падал тусклый свет луны; взгляд её задержался на верёвке, кольцом висевшей на стенном крючке, – на ней Лёкса обычно сушила бельё, а летом проветривала вещи; она подошла к стене, сняла верёвку, отрешённо стала её вертеть в руках; когда один конец упал на пол и кольцо распалось, Лёкса машинально сделала на верёвке большую петлю; затем, спотыкаясь в темноте, медленно побрела к топчану, где спала дочь. Остановившись у изголовья, долго стояла и молча смотрела на спящую Марфу.

«Прости мне, Господи!» – наконец прошептали её губы; она перекрестилась, осторожно чуть приподняла голову дочери и, накинув ей на шею петлю, стала туго затягивать её. Марфа не успела даже до конца проснуться и осознать, что происходит; задыхаясь, она интуитивно, в полусне лишь протянула руки к верёвке у горла, но пальцы её тут же ослабли и безвольно застыли под подбородком, а тело её, в конвульсиях вздрогнув несколько раз, обмякло и успокоилось. Лёкса с трудом разжала свои затёкшие, онемевшие пальцы и, сидя на табурете у изголовья дочери, ещё долго и тоскливо смотрела на её бледное, неподвижное лицо; затем встала, натянула на дочь платье и, взяв под мышку худое, небольшое и лёгкое, как ребячье, тело Марфы, понесла в сарай и там, при свете фонаря, стала копать последнее прибежище своей дочери. Земля с трудом поддавалась заступу, особенно твёрдый первый, верхний пласт; потом стало легче.

Занимаясь огородом, Лёкса привыкла к земляным работам, но сейчас, вырыв неглубокую яму, она быстро устала; поправив фитиль в фонаре, Лёкса осторожно открыла дверь сарая и направилась в дом – посмотреть, не проснулся ли Лёник.

Мальчик попрежнему безмятежно спал в своём укрытии, словно страсти, кипевшие рядом, его совсем не касались.

Дождь кончился, вокруг благоухало весенней свежестью. Но Лёкса, выйдя из хаты, не замечала прелестей природы – впереди у неё была ночь, полная нелёгкого труда и тяжких раздумий. Печальную работу по захоронению дочери Лёкса завершила, когда эта страшная ночь уже была на исходе, и на востоке вставала заря нового дня.

…Должна ли она об этом сейчас поведать Рике, думала старая Лёкса? «Нет, – решила она, – какнибудь в другой раз. Лучше ей пока не знать о том».

Рафик, как и обещал, вскоре выслал аттестат, и это позволяло Рике с Лёником и Лёксе вот уже в течение полутора лет обеспечивать както их полуголодное существование; важным подспорьем при этом был и небольшой огород Лёксы, с которого две последние осени удалось собрать неплохой урожай картофеля. По утрам Рика отправлялась на занятия в педучилище, а Лёкса оставалась с Лёником. Так и жили – на два дома одной семьёй. От Рафика регулярно приходили фронтовые треугольнички: поначалу из Белоруссии, потом из Польши, а затем уже из самой Германии; по ним можно было проследить весь путь его к немецкой столице. О возможности их дальнейшей совместной жизни впрямую в письмах ничего не говорилось, но между строк это отчётливо просматривалось, и Рика внутренне была согласна с этим; именно с таким поворотом в своей судьбе строила дальнейшие жизненные планы.

Однако в апреле сорок пятого письма от Рафика вдруг перестали приходить, не было никаких вестей от него и в мае. Рика уж не знала, что и передумать, но мысли о худшем всячески гнала от себя. Если бы чтото случилось, считала она, её бы известили.

Сообщение об окончании войны она встретила со слезами на глазах; то были одновременно слёзы радости и слёзы печали: радости – за долгожданную Победу, горечи и печали – за столь невосполнимые потери.

Был конец мая. Жарким воскресным днём, в полдень, в дом вбежал взволнованный Лёник.

– Там баба Лёкса лежит! – с порога крикнул он.

– О, Господи! Где!? – испугалась Рика, возившаяся на кухне.

– На огороде!

Рика бросилась туда. Старуха лежала на грядке, словно загорая, – лицом к полуденному солнцу, закрыв глаза и широко раскинув руки.

– Лёкса, что с тобой?! – кинулась к ней Рика.

Но старуха продолжала безмолвно лежать, не подавая никаких признаков жизни. «Что же делать?» – подумала Рика.

– Беги к Ивану Фомичу! – повернулась она к Лёнику. – Скажи, чтоб быстрее шёл сюда.

Мальчик умчался и тут же вернулся вместе с жившим неподалёку фельдшером – Иваном Фомичом.

– Инсульт, – проверив пульс и осмотрев неподвижно лежавшую Лёксу, коротко констатировал фельдшер.

Он извлёк из своей старой кожаной сумки шприц, сделал укол; потом, когда Лёкса очнулась и открыла глаза, вместе с Рикой отнесли её в дом и уложили в постель. Выписав рецепт и сказав, что надо делать, Иван Фомич ушёл.

Рика сняла с беспомощно лежавшей Лёксы одежду и обувь, затем вскипятила воду, заварила травяной чай и дала ей попить. Старуха молча, неподвижно лежала; ни шевельнуть рукой, ни сказать чтолибо она не могла и только попеременно переводила взгляд то на висевшие перед ней в углу две небольшие иконы, то на Рику, словно желая ей сказать: «взгляни туда!» Она силилась произнести чтото, но вместо слов из груди её вырывалось лишь жалкое, беспомощное мычание.

Рика уловила взгляд Лёксы на иконы и, пытаясь понять её, спросила:

– Ты хочешь, чтобы я помолилась?

Лёкса в ответ промычала чтото похожее на «нее» и, огорчённая тем, что ничего не может сказать и что её не понимают, в бессилии закрыла глаза: затем широко открыла их, отрешённо, словно не узнавая её, посмотрела на рядом сидевшую Рику, вздрогнула и больше уже не шевелилась и не дышала. Узнав о кончине Лёксы, чтобы проститься с нею, в дом стали заходить соседи.

«Надо бы сообщить Марфе, – думала Рика, – но где её искать?» Никто ничего не мог сказать о ней.

После похорон Рика сидела одна в опустевшем убогом жилище Лёксы. «Бедная женщина, – думала она, – был ли в твоей жизни хоть один понастоящему радостный, счастливый день? Сколько помню тебя – ты всегда трудилась, и все твои годы прошли в нищете».

Она встала и подошла к иконам.

– Царство тебе небесное, дорогая Лёкса, – тихо сказала Рика. Взгляд её упал на видневшиеся за образами листки бумаги, свёрнутые в трубочку. Она просунула руку, взяла свёрток; затем подошла к столу и, развязав чёрную тесёмку, стала разглаживать листки. «Вот что она имела в виду, показывая глазами на иконы», – подумала Рика.

«Завещание», – сразу бросилось ей в глаза на первой страничке, и она бегло прочитала её; потом, чтобы удостовериться, что не ошиблась, внимательно прочитала ещё раз. Да, сомнений не было: всё своё имущество Лёкса завещала ей, Рике. «Почему мне, – думала она, – есть же законная наследница – Марфа?»

Рике было неудобно: что скажут люди? Да и зачем он ей этот гнилой, полуразвалившийся домик с его жалким, никому не нужным скарбом?

Рика с благодарностью подумала о Лёксе, хотя и чувствовала при этом какуюто неловкость.

«Нет, пусть Марфа всё забирает», – решила она.

Рика отложила в сторону завещание и стала рассматривать другие листочки. С трудом разбирая написанные корявым старческим почерком слова, она не сразу поняла, о чём они.

А были они о той холодной апрельской ночи, когда Марфа неожиданно посетила родительский дом, о ночи, которая стала последней в её жизни. С подкупающей правдивостью на серых листках бумаги, без какихлибо знаков препинания, кривыми аршинными буквами рассказывалось о трагических событиях трёхлетней давности. С волнением читала Рика безжалостную исповедь старой Лёксы, пытаясь представить себе, какие чувства обуревали её в ту ночь, и какие мотивы двигали ею, когда писала она те страшные строки. «Она хотела меня оградить от возможных неприятностей, которые могут возникнуть при обнаружении захоронения», – решила Рика, закончив чтение. «Каб люди знали прауду», – как пишет она в своей исповеди. Бедная бабуля, как трудно тебе было в ту ночь!

Вечером, покормив Лёника и уложив его спать, Рика вышла во двор и присела на крылечке.

– Господи, сплошные потери, – подумала она. – Вот и Лёксы не стало, и от Рафика уже давно нет писем, что там с ним случилось? Слава богу, у Рувы хоть всё в порядке, кончает спецшколу, потом пойдёт в училище, будет офицером, обещал приехать в отпуск…

Был тихий, теплый, звёздный вечер. Заканчивался последний день победного мая.

Глава четвёртая

В сентябре 1947 года девятнадцатилетний Юрий Вихрин заканчивал артиллерийское училище. Выпускной бал был в разгаре. Пылала медь духового оркестра, блестели золотом надраенные пуговицы и ременные пряжки, непривычно скрипели на вчерашних курсантах новенькие офицерские портупеи и до блеска начищенные хромовые сапоги, а маленькие лейтенантские звёздочки на погонах казались новоиспечённым офицерам чуть ли не генеральскими. Под потолком слепящим ярким светом горели огромные прозрачные белые люстры. По скользкому, отполированному, как зеркало, паркету легко кружились танцующе пары. Во всём огромном зале и широком примыкающем к нему фойе, до самого центрального входа стоял устойчивый запах «Шипра» и дешёвых женских духов. По случаю такого памятного события начальник училища разрешил выпускникам пригласить на вечер своих жён и знакомых девушек. Ни женой, ни знакомой девушкой Вихрин обзавестись не успел.

Он стоял и задумчиво смотрел на танцующих. Начинать армейскую службу ему предстояло в Германии, и сейчас мысли его были об этом.

Отгуляв положенный отпуск у сестры в Мстиславле, в начале октября Вихрин выехал в Германию. На берлинском вокзале собралась небольшая группа выпускников артиллерийских училищ, прибывших сюда, как и Вихрин, для замены «старожилов», у которых заканчивался срок службы здесь. До отъезда офицеров в свои части было ещё достаточно времени, и они решили осмотреть город.

– Вот она какая, поверженная столица фашистской Германии, – думал Вихрин, повсюду видя следы войны. Шрамы её не такто просто было залечить. Бросались в глаза неубранные груды битого красного кирпича, чёрные, закоптелые остовы домов. На руинах бывшей рейхсканцелярии, набиваясь в гиды, сновали какието подозрительные личности. Они совали в руки советским офицерам открытки, на которых были запечатлены комнаты довоенной рейхсканцелярии, и объясняли: вот здесь Гитлер принимал иностранных послов, в этой комнате он встречался с Муссолини; мрамор, на котором вы стоите, господин офицер, привезён из Италии, а вон там был вход в подземные бункеры… Некоторая схожесть родного языка с немецким давали возможность Вихрину достаточно хорошо понимать, что говорил добровольный гид. На одной из улиц он увидел аккуратный маленький кирпичный домик с мансардой, чудом уцелевший среди развалин. На стене большими чёрными буквами была надпись: Friseur (парикмахер).

– Надо, пожалуй, побриться, – подумал Вихрин, в нерешительности остановившись.

– Господин офицер желает побриться? – спросила пожилая немка, высунувшись из окна.

– Да, если можно, – неуверенно ответил он.

– Поднимитесь, пожалуйста, наверх, – кивнуда женщина головой. – Сейчас вам откроют.

Железная винтовая лестница вела к широким двустворчатым дверям с массивными бронзовыми ручками. На «гутен таг» Вихрина встретивший его старик не ответил. Лишь бросил: «битте» и рукой показал в сторону кресла.

– Странный тип, – подумал Вихрин.

Парикмахеру на вид было лет семьдесят. Маленький, сухонький, с мелкими чертами лица, блёклыми, выцветшими глазами, над которыми зависали белые, редкие, почти незаметные ресницы. На стене в траурной чёрной широкой рамке висел большой портрет немецкого лётчика с боевыми крестами. «Сын», – решил Вихрин. Сидя в кресле, он и там видел через зеркало фотографию.

Старик копошился у своего столика: приготовил мыло, направил бритву, налил в металлический стаканчик горячую воду. Потом не спеша приступил к бритью. Намыливал он лицо не кисточкой, а прямо кусочком туалетного мыла.

«Чёрт возьми, что у него – помазка нет?» – подумал Вихрин.

А тот всё водил и водил по щекам своего раннего посетителя жёлтым бархатным обмылком.

«Издевается, что ли? Вот дьявол!»

Маленькие, бесцветные, холодные глаза старика недобро смотрели на Вихрина. Не по себе ему стало.

«Зря я зашёл сюда, – подумал Вихрин. – Ведь этот старик, потерявший сына на войне, теперь зол на весь мир. Ему доставит огромное удовольствие прикончить сейчас советского офицера. Святое чувство мести. И пикнуть не успеешь. Никто никогда не узнает. О таких случаях рассказывали».

Вихрин передвинул висевшую на ремне сзади кобуру с пистолетом на живот и положил на неё обе руки. «Уж если ты меня решил прикончить, старый пень, и тебе несдобровать», – подумал он.

Вихрин почувствовал прикосновение бритвы у виска, потом холодное стальное лезвие медленно скользнуло по щеке, затем короткими рывками всё ниже, ниже и вот оно уже на шее, под подбородком. Ему вдруг стало жарко, на лбу выступили капельки пота.

Старик стоял сзади, левой рукой натягивал кожу на лице своего воскресного клиента, а в правой держал старую, наполовину, почти до самого основания стёртую бритву. Его худые, высохшие, костлявые руки, с большими коричневыми веснушками и синими вздувшимися венами, с длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами хорошо были видны Вихрину в зеркале.

«Что стоит ему сейчас полоснуть меня по горлу? Ровным счётом ничего. Был лейтенант Вихрин, и нет его. – При этой мысли влажной стала его спина, мурашки забегали по ней. – Если это случится, лучше, пожалуй, не стрелять, а хватать его за руку. Надо только быть внимательным и быстро среагировать. Можно успеть», – убеждал себя Вихрин. Он собрался, напружинился весь, готовый в любое мгновение броситься на старика.

А тот, между тем, побрил одну сторону и принялся за другую.

Затем неожиданно спросил:

– На каком фронте воевал господин офицер?

Голос его был хриплый, писклявый, словно принадлежал не человеку, а попугаю.

– Мне не довелось принять участие в войне, молод был, – ответил Вихрин.

Немец молча продолжал свою работу. А, покончив и со второй щекой, положил бритву и взялся за мыло.

– А я подумал, вы вполне могли быть убийцей моего сына. Интересно, правда? – он громко засмеялся какимто неестественным, безумным смехом.

– Достаточно, я бреюсь по одному разу. Спасибо, – сказал Вихрин и, отведя руку парикмахера с мылом в сторону, встал с кресла. Он переправил кобуру с пистолетом за спину, на её привычное место, одёрнул гимнастёрку, положил на столик марку и пошёл к дверям.

– Руди был отличным музыкантом, – услышал он за спиной.

Вихрин оглянулся. Старик держал в руках кусочек мыла и отрешённо смотрел на фотографию. На «видерзеен» он не ответил.

Артиллерийская бригада, куда получил назначение Вихрин, находилась в Альтенбурге, маленьком городке на юге Тюрингии. Там и предстояло ему провести три последующих года.

Вечером, на следующий день после прибытия в часть, в номер офицерской гостиницы, куда его поселили, ктото постучал. В комнату вошёл высоченный, худой и оттого кажущийся ещё более высоким офицер. Он сразу заполнил собой всю комнату. Круглолицый, белокурый.

– Разрешите представиться? Лейтенант Грошев, из первой батареи. – Рот широко раскрылся в белозубой улыбке. – Николай. Соседи мы с тобой, лейтенант. Давай знакомиться. Я только из отпуска. И вот узнал – новичок у нас, решил зайти.

Вихрин встал, протянул руку.

– Ты, я вижу, ещё не успел обзавестись ни рюмками, ни стаканами. Поэтому прошу ко мне.

Поздно вечером соседиофицеры привели Вихрина, сам он идти не мог, в его комнату и бережно уложили спать.

На утро он встал с больной головой и целый день ходил сам не свой. С тех пор Вихрин хмельного в рот не брал, несмотря на иронические улыбки товарищей и постоянно связанные с этим неудобства.

Служба в бригаде шла своим чередом. Дни были заполнены рутинной боевой подготовкой, работой с солдатами, а вечера офицеры коротали кто как мог. Два раза в неделю в клубе, длинном деревянном одноэтажном строении, крутили старые фильмы, и там собирались рядовые и командный состав. Расторопный завклубом довольно часто там же устраивал вечера художественной самодеятельности, пользующиеся у личного состава большой популярностью.

Но особый интерес в военном городке вызывали изредка устраиваемые уже не в клубе, а в офицерской столовой вечера отдыха с танцами. Обычно они приурочивались к праздникам. В их подготовке активно участвовали жёны офицеров бригады. Женсовет заботился о том, чтобы вовремя была подготовлена художественная программа, надраен до блеска паркетный пол, чтобы отшлифовал свой репертуар духовой оркестр. Присутствие в зале офицерских жён и двухтрёх немецких девушек, работающих в столовой и пивном баре при ней, придавало вечеру своеобразную окраску.

Один из таких вечеров состоялся в канун ноябрьских праздников. Вихрин сменялся в тот день с наряда и пришёл на вечер, когда он уже заканчивался. В столовой и в примыкавшем к ней фойе было светло и душно. Ярко горели укреплённые на стенах в специальных подсвечниках электрические свечи. Оркестр слаженно играл «На сопках Маньчжурии», кружились в вальсе танцующие пары.

Вихрин остановился у входа, перекинулся несколькими словами с товарищами. Потом председатель женсовета жена командира батареи майора Белана громко объявила дамское танго.

Офицеры жались у стен, кося глазами на приближающихся к ним женщин. Кого выберут?

Вот быстрым, мелким шагом идёт Ванда Вербицкая, молодая, симпатичная полька, жена командира батареи звуковой разведки. Все женатые и холостые офицеры были безнадёжно в неё влюблены. На этот раз удача улыбнулась лейтенанту Грошеву.

Ольга Белан рисовано сделала реверанс перед начальником штаба дивизиона, перспективным, только окончившим академию майором Прохоренко. Жена старшего лейтенанта Каплина выбрала весёлого, бесшабашного Сашу Лукъянченко, лучше которого в бригаде никто не танцевал цыганочку.

А вот по диагонали пересекает зал незнакомая всем девушка, совсем ещё юное создание, с огромной косой цвета спелого сена, сиреневый свитер плотно облегает её тонкую девичью фигуру. К Вихрину направлялась улыбающаяся ЛизеЛотта, Лизи, немка, работающая в бухгалтерии военторга. Они както познакомились в магазине, где Вихрин отоваривал свою офицерскую лимитную книжку. Это было ни к чему не обязывающее обоих шапочное знакомство.

Лизи молча остановилась перед ним и поклонилась, приглашая танцевать. Смущённый, слегка покрасневший он пошёл за ней на середину зала.

– Вот так Юра! Везёт же людям! – услышал он за спиной дружеские реплики товарищей.

– Как ты сюда попала? – удивлённо спросил Вихрин.

– Здесь, в вашей столовой, работает моя подруга. Её отец, как и мой, тоже погиб в Бухенвальде.

– Эрна, что ли?

– Да. Я пришла к ней после обеда, думала вместе пойдём в кино. Когда узнала, что у вас сегодня вечер, захотелось посмотреть. Капитан Горохов мне разрешил.

– Я рад, что встретил тебя.

– Ты сможешь меня проводить до дома?

– Жди меня за воротами.

Был тёплый осенний вечер. Они шли по дорожке неосвещённого парка, прилегающего к военному городку, и негромко разговаривали. Вечернюю тишину нарушали лишь изредка пролетавшие птицы и шорох жёлтых опавших листьев под ногами. Лизи рассказывала о своём отце, о себе, о своих планах. Она будет поступать в университет, вопрос решён, об этом был уже разговор с партийным руководством.

Жаль вот только маму, после концлагеря она никак не может поправиться. Но когда Лизи уедет в Берлин, о ней позаботятся.

– В среду в театре идёт «Голубая маска», говорят, симпатичная оперетта. Я взяла три билета, думала пойти с мамой и Эрной. Но мама себя плохо чувствует. Ты не сможешь пойти с нами?

– Наверное, смогу.

Они стали встречаться. Их встречи вначале носили эпизодический характер: то в военторге, куда зачастил молодой лейтенант, то на пути в офицерскую столовую, где Эрна будто бы назначила свидание своей подруге. С неодолимой силой влекло их друг к другу, и вскоре они уже не могли, да и не пытались скрывать это. Это была чистая и непорочная любовь. Они были молоды, неопытны, и нелегко им было справиться со столь серьёзным вдруг нахлынувшим на них чувством. А справиться надо было! Советским офицерам в ту пору строжайше запрещалось какоелибо тесное общение с немецким населением, не говоря уж о проявлении при этом любовных чувств. Особый отдел строго следил за этим. Если у когото из офицеров дело заходило далеко, его отправляли в Советский Союз.

Вихрин знал о подобных случаях, но продолжал встречаться с Лизи.

Поздним рождественским вечером в бригаде была объявлена учебная тревога. Дробью застучали по лестнице сапоги, офицеры, на ходу перебрасываясь короткими репликами, спешили к месту сбора со своими «тревожными чемоданчиками», которые по приказу командования были у каждого.

Командир бригады полковник Лебедев и начальник штаба подполковник Лазаренко были уже на плацу и, нетерпеливо поглядывая на часы, ждали докладов командиров дивизионов. Проходят минуты, отдаются рапорты. Лишь в третьем дивизионе какаято заминка.

– Что там у них? – недовольно вслух подумал командир бригады, ещё раз посмотрев на часы.

Наконец майор Стеценко отдал рапорт. В строю не оказалось лейтенанта Вихрина.

– Где же он? – строго спросил командир бригады.

– Не знаю, товарищ полковник.

– Выясните и доложите!

– Слушаюсь!

А Вихрин в это время в трёх километрах от города, в маленьком деревенском ресторанчике, переодетый в гражданский костюм, под аккомпанемент местного любительского оркестра (пианино, скрипка, аккордеон), старательно игравшего «Роземунду», вместе с Лизи лихо танцевал быстрый фокстрот.

В тесном зале, накуренном и душном, пахло сладостями и пивом. На столах в высоких бокалах из толстого стекла пенилось прозрачное светлое пиво.

Был двенадцатый час, когда Вихрин, взглянув на часы, сказал:

– Пора, Лизи.

– Ещё один танец.

Зазвучала какаято тирольская мелодия, и Вихрин неуверенно посмотрел на Лизи. Но девушка решительно взяла его за руку и потянула за собой в центр зала.

Когда Вихрин в полночь вернулся в гостиницу, его у подъезда встретил встревоженный Коля Грошев.

– Ну, ты даёшь, парень!

– А что?

– Была учебная тревога. Хватились, а тебя нет. Комбриг приказал выяснить, в чём дело, и доложить ему.

– Ах, чёрт возьми! – расстроился Вихрин.

– Я тебе советую кончать эти похождения, в конце концов погоришь.

Вихрин и сам понимал, что их отношения с Лизи зашли слишком далеко и ничего путного из этого не выйдет, что надо им расстаться, и, чем скорее, тем будет лучше для них обоих. Но сделать это он никак не мог: разум требовал, а сердце не позволяло.