Текст книги "Европа. Борьба за господство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/evropa-borba-za-gospodstvo-123011.jpg)
Автор книги: Брендан Симмс
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Брендан Симмс
Европа. Борьба за господство
Посвящается Констанс
Неверные весы – мерзость пред Господом, но правильный вес угоден Ему.
Притч. 11:1
Ты покоряешь и правишь – или служишь и проигрываешь; страдаешь – или торжествуешь. Ты – или молот, или наковальня.
Приписывается И. В. фон Гете
Brendan Simms
EUROPE: THE STRUGGLE FOR SUPREMACY
© Brendan Simms, 2013
© Перевод. К. Королев, 2017
© Издание на русском языке AST Publishers, 2017
Предисловие
Положение государства в мире определяется степенью его независимости. Поэтому государство обязано использовать все свои внутренние ресурсы для своего самосохранения. Это – основной закон государства.
Леопольд фон Ранке «Диалог о политике» (1836)
История принадлежит Европе… Ее не понять, если рассматривать как сугубо локальную.
Нам часто говорят, что прошлое – это другая страна, и многое из того, что делалось в прошлые 550 лет, рассмотренных в этой книге, ныне делается иначе. Для западных читателей религиозные войны, рабство, нацизм и коммунизм в настоящее время кажутся чем-то чуждым. А наши потомки, должно быть, будут озадачены современной западной одержимостью предоставлением избирательных прав всем достигшим совершеннолетия гражданам, расовым равенством и эмансипацией женщин. Более чем вероятно, что многое из того, что сегодня воспринимается как нечто само собой разумеющееся, в будущем сочтут странным и непонятным. Однако кое-что не меняется вовсе – либо меняется мало или достаточно медленно. В этой книге показано: озабоченность собственной безопасностью, присущая европейцам, сохранялась с удивительным постоянством на протяжении столетий. Пусть, возможно, менялась риторика, однако концепции «окружения», буферных государств, баланса сил, государств-неудачников и превентивного удара; мечты об империи и стремление к безопасности; «центральность» Германии, этакого «полупроводника», соединяющего различные элементы европейского баланса сил; соотношение свободы и авторитарности, различия между переговорами и достигнутыми результатами, неразрывная связь внутренней и внешней политики, противоречия между идеологией и интересами государства, феномен массового патриотизма и тревога за дееспособность государства; столкновение цивилизаций и укрепление толерантности – все эти вопросы занимали и занимают европейских государственных деятелей и мировых лидеров (порою это были одни и те же люди) с середины пятнадцатого столетия и по настоящее время. Эта книга, если коротко, о том, что прошлое всегда рядом.
С учетом сказанного выше следует подчеркнуть, что прежде прошлое было открытым. Наша европейская история всегда содержала в себе семена различных будущих. Поэтому следует уделить ничуть не меньше внимания тем дорогам, которые не были выбраны, и тем, которые вели в никуда, нежели, разумеется, той «столбовой» дороге, которая привела к нынешней международной государственной системе и к внутреннему порядку в ее основе. К неудачникам мы будем относиться с должным уважением, пускай порой сочувствовать им будет непросто. В конце концов, поражения Карла V, Людовика XIV, Наполеона и Гитлера не были неизбежными. «Пришествие» веротерпимости, отмена рабства и международной торговли рабами, распространение в Европе демократии по западному образцу не были предрешены и предопределены. Но отсюда вовсе не следует, что все произошло по воле слепого случая. Как мы увидим, возвышение и падение великих держав, рост свободы и торжество Запада тесно связаны между собой. Останется ли так впредь, зависит от европейцев по обе стороны Атлантического океана. Мы напишем собственное повествование, используя историю не как руководство, а как справочник, где рассказывается о том, как в прошлом трактовали перечисленные выше вопросы. Именно поэтому последняя глава книги заканчивается не предсказанием, а новыми вопросами. Поступить по-другому означало бы превратить эту книгу из исторического труда в пророчество.
Введение
Европа в 1450 году
С конца Средних веков жители Западной и Центральной Европы наслаждались общей идентичностью.[3]3
Robert Bartlett, The making of Europe. Conquest, colonisation and cultural change, 950–1350 (London, 1993), pp. 269–91, especially p. 291.
[Закрыть] Почти каждый исповедовал католическую религию и признавал духовный авторитет римского папы, образованные сословия владели латынью и были осведомлены в римском праве. Европейцев также объединяло противостояние исламу, который сдавал свои позиции на Пиренейском полуострове, но быстро надвигался на юго-восточный фланг Европы. Государственное устройство большинства европейских стран опиралось на схожие социальные и политические структуры. Крестьяне платили подати феодалам в обмен на защиту и покровительство, а также десятину церкви – за духовное наставничество. Многие самоуправляемые города подчинялись элите, которую образовывали члены гильдий и магистратов. Аристократы, высшее духовенство и, в отдельных случаях, города заключали оборонительные соглашения с государем, которому они обязывались оказывать военную помощь и давать советы в обмен на защиту и подтверждение прав на землевладение или на расширение этих угодий.[4]4
Thomas N. Bisson, ‘The military origins of medieval representation’, American Historical Review, 71, 4 (1966), pp. 1199–1218, especially pp. 199 and 1203.
[Закрыть] Эти «контрактные» феодальные взаимоотношения регулировались посредством сословно-представительных учреждений: английского, ирландского и шотландского парламентов, Генеральных штатов во Франции и исторических Нидерландах, кортесов Кастилии, венгерского, польского и шведского сеймов и немецкого рейхстага.[5]5
Обзоры: A. R. Myers, Parliaments and estates in Europe to 1789 (London, 1975), and H. G. Koenigsberger, ‘Parliaments and estates’, in R. W. Davis (ed.), The origins of modern freedom in the west (Stanford, Calif., 1995), pp. 135–77. Об Англии, Германии и Швеции: Peter Blickle, Steven Ellis and Eva Österberg, ‘The commons and the state: representation, influence, and the legislative process’, in Peter Blickle (ed.), Resistance, representation, and community (Oxford, 1997), pp. 115–54. О парламентской критике большой стратегии: J. S. Roskell, The history of parliament. The House of Commons, 1386–1421 (Stroud, 1992), pp. 89, 101, 101–15, 126, 129 and 137.
[Закрыть] Подавляющее большинство государей, если коротко, не обладало абсолютной властью.
В отличие от соседней Османской империи или более далеких азиатских политий, европейская политическая культура характеризовалась интенсивными общественными (или псевдообщественными) дебатами: какой величины должны быть налоги, кем, кому и для каких целей их надлежит платить. Хотя европейцы были скорее подданными, чем гражданами в современном смысле этого слова, большинство из них верило в правительство по «общественному договору». Защита прав – или «привилегий», как формулируется сегодня, – населения от посягательства государя являлась постоянной заботой. Европейцы вовсе не жили при демократии, однако элита располагала немалой «свободой». Более того, в Позднем Средневековье в Европе повсеместно ощущалось стремление к политической свободе, пусть даже это было именно стремление, а не реальное движение: чем ниже по социальной лестнице, тем оно было сильнее.[6]6
Samuel K. Cohn Jr, Lust for liberty. The politics of social revolt in medieval Europe, 1200–1425. Italy, France and Flanders (Cambridge, Mass., and London, 2006), pp. 228–42.
[Закрыть] Свобода отстаивалась прежде всего локально, но иногда местного тирана оказывалось возможным одолеть только с помощью соседних государей. По этой причине европейцы не имели четкого представления о суверенности: многие считали внешние интервенции против «тиранического» правления не просто легитимным, но желательным решением и даже проявлением долга здравомыслящих государей.
Ошибочно считать основные европейские страны той поры великими державами или государствами в современном понимании этого слова. Тем не менее процесс «государственного строительства» в Позднем Средневековье набирал, так сказать, обороты: правители старались обеспечить мобилизацию населения для расширения собственных владений – или просто для того, чтобы уцелеть.[7]7
Richard Bonney (ed.), The rise of the fiscal state in Europe, c. 1200–1815 (Oxford, 1999), and Philippe Contamine (ed.), War and competition between states (Oxford, 2000).
[Закрыть] Помимо того, такие страны, как Англия, Франция, Кастилия, Польша, Бургундия, осознавали свою особенность, силу и значимость; применительно к Англии и Франции уже возможно говорить о «национальном» самосознании, которое складывалось на основе политического участия, общего языка и войн (преимущественно друг с другом). Одновременно европейцы осознавали свою причастность к «христианскому миру» (тогдашний синоним Европы), и это, в частности, периодически выражалось в крестовых походах против мусульман. Благодаря Марко Поло и другим путешественникам, европейцы узнали о Китае и других странах Дальнего Востока, но не имели почти никакого представления о Западном полушарии. Не будучи ни в коей мере «евроцентристами», они в большинстве своем, тем не менее, были убеждены, что живут на окраине мира, центром которого являются Иерусалим и Святая земля.[8]8
Michael Wintle, The image of Europe. Visualizing Europe in cartography and iconography throughout the ages (Cambridge, 2009), pp. 58–64.
[Закрыть] Поэтому первые дальние плавания совершались вдоль западного побережья Африки – в поисках альтернативного пути на Восток и возможности напасть на мусульман с тыла. К примеру, португальский принц Генрих Мореплаватель надеялся обойти ислам с фланга и, быть может, объединить силы с «пресвитером Иоанном», правителем легендарного царства то ли в Африке, то ли в Азии (никто не мог сказать точно, где именно). В 1415 году португальцы овладели Сеутой, городом по соседству с нынешним Марокко. Расширение Европы велось в целях самообороны.
Европа также представляла собой сильно разобщенный континент. На протяжении Средних веков ее раздирали противоречия – между императором Священной Римской империи и римским папой, между монархами и прочими государями, между городами-государствами и местными принцами, между баронами, между городами-соперниками и между крестьянами и феодалами. Католическому единству угрожали лолларды в Англии, гуситы в Богемии, альбигойцы на юге Франции[9]9
Лолларды – христианская община, сложилась в Германии и Голландии; фламандские ткачи, бежавшие в Англию, принесли учение этой общины о социальном равенстве на Британские острова. Гуситы – сторонники чешского социального реформатора Я. Гуса, выступали за уменьшение влияния церкви на мирские дела. Альбигойцы (катары) – религиозное движение во Франции; в период, о котором пишет автор, корректнее говорить о вальденсах – духовных преемниках катаров, отстаивавших ликвидацию частной собственности и апостолическую бедность. – Примеч. ред.
[Закрыть] и разнообразные прочие секты; внутри самой церкви звучали голоса, осуждавшие злоупотребления, что распространились в Средние века. В середине пятнадцатого столетия политическая обстановка в Европе, возможно, была спокойнее, чем в начале Средних веков, но континент в целом оставался опасным для жизни и далеким от мира. Итальянские города-государства, особенно Венеция и Милан, постоянно враждовали друг с другом; Альфонс V Арагонский планировал установить владычество над Апеннинским полуостровом; в Испании христиане сражались с маврами, а мусульмане пока удерживали за собой Гранаду; венгры готовились к крестовому походу против турок; герцог Филипп Бургундский «разминал мышцы», выбирая между участием в крестовом походе и схваткой ближе к дому; османы собирались покончить с остатками православной Византийской империи на Босфоре; и продолжалась война, вошедшая в историю как Столетняя, между англичанами и французами.[10]10
Alfred Kohler, Expansion and Hegemonie. Internationale Beziehungen 1450–1559 (Paderborn, 2008).
[Закрыть]
В «сердце» европейских противостояний находилась Священная Римская империя, простиравшаяся от Голландии и Брабанта на западе до Силезии на востоке, от Гольштейна на севере до местности ниже Сены на юге и до Триеста на юго-востоке. Она включала в себя территории нынешних Германии, Австрии, Швейцарии, Чешской Республики, Нидерландов, значительную часть нынешней Бельгии, а также Восточную Францию, Северную Италию и Западную Польшу. Империю возглавлял император, который избирался семью курфюрстами: архиепископами Майнца, Трира и Кельна и правящими князьями Богемии, Саксонии, Бранденбурга и Пфальца. Император правил в «согласии» с мирскими и «духовными» властями империи – с курфюрстами, принцами, графами, рыцарями и магистратами, которые составляли имперский сейм (рейхстаг), то есть парламент империи. Будучи далеки от сплоченности, немцы непрерывно оспаривали авторитет властей, будь то князья против императора или крестьяне против феодалов, в местных и имперских судах.[11]11
Peter Blickle, Obedient Germans? A rebuttal. A new view of German history (Charlottesville, and London, 1997), especially pp. 44–52. See also Martin Kintzinger and Bernd Schneidmüller, Politische Öffentlichkeit im Spätmittelalter (Darmstadt, 2011).
[Закрыть] Империя являлась средоточием европейской политики. В ее пределах проживало больше людей, чем в любой другой европейской стране. Города исторических Нидерландов, Рейнской области, Южной Германии и Северной Италии, взятые вместе, превосходили богатством, техническими достижениями и бурлением жизни все прочие города Европы. Империя – или, по крайней мере, ее могущественные принцы – поддерживала политическое и военное равновесие между англичанами и французами.[12]12
Arnd Reitemeier, Aussenpolitik im Spätmittelalter. Die diplomatischen Beziehungen zwischen dem Reich und England, 1377–1422 (Paderborn, 1999), pp. 14–15, 474–81 and passim.
[Закрыть] (Англичане так и не оправились от разрыва с герцогом Бургундским, членом французской королевской фамилии, чьи земли находились на рубеже между Францией и Германией.) Важнее же всего было то, что, поскольку Священной Римской империи «предшествовала» империя Карла Великого, императорская корона вызывала обоснованный интерес не только германских владетельных князей, но и государей соседних стран, особенно Франции.[13]13
Marie Tanner, The last descendant of Aeneas. The Hapsburgs and the mythic image of the emperor (New Haven, 1993); Martin Kintzinger, Die Erben Karls des Grossen. Frankreich und Deutschland im Mittelalter (Ostfildern, 2005); and Alexandre Y. Haran, Le lys et le globe. Messianisme dynastique et rêve impérial en France à l’aube des temps modernes (Seyssel, 2000). For the strategic dimension see Duncan Hardy, ‘The 1444–5 expedition of the dauphin Louis to the Upper Rhine in geopolitical perspective’, Journal of Medieval History, 38, 3 (2012), pp. 358–87 (especially pp. 360–70).
[Закрыть] Носитель этой верховной власти, в отличие от остальных правителей Европы, мог притязать на абсолютную власть как наследник правителей Римской империи Карла.[14]14
Bernd Marquardt, Die ‘europäische Union’ des vorindustriellen Zeitalters. Vom Universalreich zum Staatskörper des Jus Publicum Europaeum (800–1800) (Zurich, 2005).
[Закрыть]
Однако, несмотря на вызывавшее гордость наследие и принципиальную значимость, Священная Римская империя к середине пятнадцатого столетия переживала глубокий кризис.[15]15
Thomas A. Brady, German histories in the age of Reformations, 1400–1650 (Cambridge, 2009), pp. 90–98.
[Закрыть] Власть императора (а им с 1438 года становился один из Габсбургов) ослабела вследствие череды вынужденных уступок курфюрстам (так называемая Wahlkapitulationen – «электоральная капитуляция»). Составные части империи враждовали между собой, процветал бандитизм, в коммерции тоже не обходилось без преступлений. Имперская церковь погрузилась в кризис и была деморализована злоупотреблениями. Кроме того, империя тщетно пыталась изыскать средства защиты своих границ. В отличие от английского парламента, сейм оказался не в состоянии согласовать механизм регулярного налогообложения, посредством которого можно было бы финансировать войны против гуситов, турок и, все чаще, против французов.[16]16
Eberhard Isenmann, ‘Reichs nanzen und Reichssteuern im 15. Jahrhundert’, Zeitschrift für die historische Forschung, 7 (1980), pp. 1–76 and 129–218 (especially pp. 1–9).
[Закрыть] При этом империю также охватил кризис идентичности. Она притязала на то, чтобы считаться оплотом христианского мира в целом, и в ней проживали люди многих «национальностей», в том числе говорившие на французском, голландском, итальянском и чешском языках, но большинство подданных считали себя немцами и говорили на различных диалектах немецкого языка. О Германии как об отдельном государстве тогда речи почти не было, но примерно с 1450 года к названию «Священная Римская империя» стали прибавлять слова «германской нации».[17]17
Tom Scott, ‘Germany and the Empire’, in Christopher Allmand (ed.), The New Cambridge Medieval History. Vol. VII: c. 1415 – c. 1500 (Cambridge, 1998), pp. 337–40.
[Закрыть]
В этой книге будет показано, что Священная Римская империя и наследовавшие ей государства находились в центре европейского равновесия сил и выросшей из него мировой системы. Именно там пересекались стратегические интересы великих держав. В дружественных руках эта территория могла обеспечить решающий перевес, а в руках агрессора сулила смертельную угрозу. Поэтому положение дел здесь заботило Англию – поскольку империя являлась фундаментом «барьера» исторических Нидерландов, который защищал южное побережье острова от нападения с моря, и была ключевым условием европейского баланса сил; Испанию – поскольку власть над империей означала императорский титул и рекрутов, а сама империя была «хинтерландом»[18]18
В классической геополитике хинтерланд – важная территория, примыкающая к уже завоеванной. Примеч. ред.
[Закрыть] для Испанских Нидерландов; Австрию позднее – по тем же самым причинам; Францию – поскольку империя служила буфером и одновременно виделась лакомым куском для завоевания; Пруссию – поскольку империя представляла собой отличный плацдарм для броска на восток или на запад; Соединенные Штаты Америки в начале двадцатого века – по причине «заигрываний» кайзера с Мексикой; позже США и Советский Союз полагали своей главной целью либо завоевать эту территорию, либо не допустить ее покорения противником.
Империя и наследовавшие ей государства также являлись основным источником политической легитимности для любого, кто собирался говорить от имени Европы. На протяжении сотен лет ведущие претенденты на эту роль искали возможность накинуть на себя мантию императора Священной Римской империи и присвоить наследие Карла Великого. Среди них были Генрих VIII, Сулейман Великолепный, Карл V, французские короли от Франциска I до Людовика XVI и, наконец, Наполеон Бонапарт, который серьезно задумывался над этим; очевидны и «отголоски» империи в гитлеровском Третьем рейхе, а Европейский союз возник в том же месте и на тех же идеях, пусть в них вложили совершенно иное содержание. Коротко говоря, Священная Римская империя за последние 550 лет неизменно притягивала к себе европейских лидеров, даже тех, кто не лелеял имперских амбиций; все понимали, что борьба за господство в Европе решается на территории империи и наследовавших ей германских государств. Об этом прекрасно знали Елизавета I, Кромвель, Мальборо, оба Питта, Бисмарк, верховное командование союзников времен Первой мировой войны, Франклин Делано Рузвельт, Сталин, Горбачев, русские, которые отчаянно сопротивлялись продвижению НАТО на восток после падения Берлинской стены, и знают нынешние европейские элиты, которые стремятся сохранить цельность Европейского союза из страха «выпустить поводья» управления Германией. Кто контролирует Центральную Европу любой период времени, тот контролирует всю Европу и тем самым доминирует в мире.
Поэтому неудивительно, что борьба за господство в Германии стимулировала процессы внутренних изменений в других европейских странах. Англичане восстали против короля Карла I, поскольку тот не сумел защитить немецких князей протестантской церкви, от кого зависели их свободы; французы свергли Людовика XVI, поскольку тот раболепствовал перед Австрией; русские низложили царя, поскольку тот не смог справиться со Вторым рейхом. Германия также причастна к наиболее важным идеологическим преобразованиям в Европе – здесь родились Реформация, марксизм и нацизм, оказавшие существенное влияние на мировую геополитику. Поиски безопасности и стремление упрочить свое могущество, кроме того, побуждали к экспансии – от путешествий Колумба до «схватки за Африку» в девятнадцатом веке; и то же самое легло в основу процесса деколонизации. Разумеется, нельзя утверждать, что все события европейской истории связаны с Германией напрямую, однако она всегда была «где-то рядом», чему множество подтверждений: английские моряки в семнадцатом и восемнадцатом столетиях пытались сохранить статус империи, пресекая поставки из Нового Света своим соперникам; Уильям Питт говорил о «завоевании Америки в Германии»; в конце девятнадцатого столетия Франция предприняла колониальное расширение, чтобы компенсировать мощь имперской Германии; а попытка мобилизовать евреев всего мира на борьбу с кайзером посредством декларации Бальфура привела в итоге к образованию государства Израиль после Второй мировой войны.
Часть первая
Империи, 1453–1648 годы
В конце концов империя мне дарована единодушным решением всех германцев и, насколько я полагаю, Божьей милостью и Божьим соизволением… Испания, Балеарские острова, Сардиния, Сицилийские королевства, большая часть Италии, Франция и Германия и, как я выражусь, золотоносные земли [Индии]… все эти страны вряд ли бы успешно существовали, если бы я не соединил Испанию с Германией и не прибавил бы титул кесаря к своему титулу испанского короля.
Шведской короне следует пристально присмотреться к Германии и защитить себя, ибо это густонаселенная страна с воинственным населением, и нет в мире другой страны, способной установить абсолютное господство в Европе… Если какой-либо монарх получит абсолютную власть в Германии, всем сопредельным королевствам придется опасаться того, что они попадут в зависимость.
Год 1453-й ознаменовал начало современной европейской геополитики: Византийская империя на востоке пала под ударами турок, а вскоре после того Англия потерпела поражение и лишилась владений во Франции. Эти два события имели значительные последствия для Европы в целом и в особенности для Священной Римской империи германской нации (современники именовали ее просто империей). Победа Франции над англичанами привела к усилению французского давления на западный фланг Германии и к стремлению контролировать – либо влиять – на внешнюю политику империи. На востоке турки возобновили свое неумолимое наступление на Юго-Восточную и Центральную Европу и дважды подходили к стенам Вены. Задача справиться с этими угрозами выпала династии Габсбургов, которая в расцвете правления Карла V правила не только большей частью Центральной, Северо-Западной и Южной Европы, но и обширными владениями в Новом Свете. Решающим фактором поддержания власти являлась императорская корона, позволявшая притязать на руководство Европой и потенциально обеспечивавшая приоритет в Германии. В глазах его противников, с другой стороны, амбиции Карла V, а также испанских и австрийских Габсбургов являлись элементом «зловещего плана» по созданию в Европе единой монархии. Борьба Габсбургов за реализацию имперских амбиций и твердая решимость их противников не допустить этого определяли европейскую геополитику следующие двести лет.
Падение Константинополя и поражение англичан во Франции привели к существенным внутренним преобразованиям в европейских странах. В два последующих столетия в Европе начали формироваться два принципиально разных типа правительств в качестве ответа на международные вызовы. С одной стороны, имелись совещательные системы в Англии и Голландской республике, чья замечательная гибкость дала возможность обеим странам не только преодолеть возникшие трудности, но и сохранить европейское равновесие сил. С другой стороны, в Европе существовали монархические системы – от откровенно деспотических, наподобие Османской империи и Московии, до более «смешанных» форм правления во Франции и Испании, где представительные собрания продолжали играть важную роль, но королевская власть стремилась к абсолютизму. Между тем империя, игравшая первостепенную роль в Европе геополитически и с точки зрения правительства, пыталась найти для себя конституционную структуру, способную снизить накал внутренних противоречий и одновременно удержавшую от агрессии внешних врагов.
Первыми вызов бросили османы. Летом 1453 года после долгой осады турки взяли Константинополь, столицу остатков православной Византийской империи.[21]21
Jonathan Harris, The end of Byzantium (New Haven and London, 2010), pp. 178–206.
[Закрыть] За этим последовало жестокое разграбление, отмеченное резней, насилием и осквернением древних церквей. Хуже того, с точки зрения христианского мира, султан Мехмед II принял титул Римского султана, то есть правителя Рима. Мехмед не только перенес свою столицу в Константинополь (который пророк Мухаммед полагал центром мира), но и сохранил название города со всеми его европейскими «смыслами».[22]22
Daniel Goffman, The Ottoman Empire and Early Modern Europe (Cambridge, 2002), pp. 2–3, 9–10, 13 (re the prophet Muhammed), 19, 222 and passim; and Osman Turan, ‘The ideal of world domination among the medieval Turks’, Studia islamica, IV (1955), pp. 77–90, especially pp. 88–9.
[Закрыть] Оставалось лишь вопросом времени, как скоро турки двинутся через Средиземное море или вторгнутся на Балканы, в направлении Центральной Европы, чтобы предъявить претензии на Римскую империю и тем самым установить свое господство в Европе и выполнить главную миссию – всемерное распространение ислама. По этой причине падение Константинополя породило страх в христианском мире.[23]23
Steven Runciman, The fall of Constantinople, 1453 (Cambridge, 1966), pp. 160–80, and W. Brandes, ‘Der Fall Konstantinopels als apokalyptisches Ereignis’, in S. Kolditz and R. C. Müller (eds.), Geschehenes und Geschrie – benes. Studien zu Ehren von Günther S. Henrich und Klaus-Peter Matschke (Leipzig, 2005), pp. 453–69.
[Закрыть] Даже Кристиан I, король далеких Дании и Норвегии, заявил, что «великий турок есть зверь, выходящий из моря, коий описан в Апокалипсисе».[24]24
Quoted in Iver B. Neumann and Jennifer M. Welsh, ‘The other in European self-definition: an addendum to the literature on international society’, Review of International Studies, 17, 4 (1991), pp. 327–48 (p. 336).
[Закрыть]
В начале шестнадцатого столетия турки возобновили наступление под предводительством султана Сулеймана Великолепного, грезившего о всемирной монархии. Позже в Константинополе над входом в Большую мечеть появилась надпись, восхвалявшая Сулеймана: «С помощью Всемогущего Бога и своей доблестной армии завоеватель Востока и Запада, властелин мира».[25]25
Quoted in Peter O’Brien, European perceptions of Islam and America from Saladin to George W. Bush. Europe’s fragile ego uncovered (London, 2009), p. 75. See also Rhoads Murphey, ‘Süleyman I and the conquest of Hungary: Ottoman manifest destiny or a delayed reaction to Charles V’s universalist vision’, Journal of Early Modern History, 5 (2001), pp. 197–221.
[Закрыть] В союзе с испанскими маврами и теми, кто бежал от христиан в Северную Африку, Сулейман нанес удар по Средиземноморью. Он превратил Алжир в вассала Османской империи, разгромил рыцарей-госпитальеров на Родосе и захватил большую часть побережья Черного моря, а затем вторгся в Центральную Европу. В 1521 году он взял мощную крепость Белград, а пятью годами позже разбил венгерскую армию в битве при Мохаче. Под властью Османской империи оказалась значительная часть Юго-Восточной Европы, включая почти весь плодородный бассейн Дуная. Венгрия, которую местная знать именовала «щитом и оплотом христианства», перестала существовать. Провозгласив себя «жалователем корон», Сулейман назначил ставленника Яноша Запольяи «правителем» Венгрии. По словам греческого историка Теодора Спандуниса, «турецкий султан со своей многочисленной армией готовился к войне с христианским миром как на суше, так и на море», и собирался, «подобно дракону с разинутой пастью, сожрать всех на своем пути».[26]26
Theodore Spandounes, On the origin of the Ottoman emperors, trans. and ed. Donald M. Nicol (Cambridge, 1997), p. 5.
[Закрыть] Лишь огромными усилиями Габсбурги в 1529 году отразили нападение турок на Вену.
В конце пятидесятых годов шестнадцатого столетия наследники Сулеймана возобновили агрессивные действия. К 1565 году турки активно осаждали стратегически важный остров Мальта, который едва не захватили, а летом 1570 года они высадились на Кипре и подчинили себе остров в следующем году. По мере наступления турок в пятидесятые и шестидесятые годы шестнадцатого столетия мориски и средиземноморские пираты стали все чаще устраивать набеги на восточное побережье Испании и даже углублялись внутрь страны. Одновременно турки продолжали покорение Венгрии, угрожая Священной Римской империи. В 1550-х и 1560-х годах велись ожесточенные бои, которые возобновились в 1590-х годах после длительного перемирия. Лишь в 1606 году был заключен Ситваторокский мир,[27]27
Иначе Житваторокский мир, подписан в устье реки Житва, предусматривал отказ от ежегодной выплаты Венгрией дани Турции; взамен император согласился на единовременную выплату туркам значительной суммы. Примеч. ред.
[Закрыть] и османская угроза Центральной Европе ослабела, хотя бы на время.
Габсбурги виделись главным препятствием на пути к созданию «всеобщей» османской монархии, но и сами они вскоре начали вынашивать собственные амбиции; они обосновывали свои стремления возглавить весь христианский мир отчасти именно потребностью обеспечить западное единство для борьбы с турками. Избрание в 1519 году Карла V императором Священной Римской империи определило содержание европейской геополитики трех последующих десятилетий.[28]28
Wim Blockmans and Nicolette Mout (ed.), The world of emperor Charles V (Amsterdam, 2004), and Alfred Kohler, Karl V. 1500–1558. Eine Biographie (Munich, 1999).
[Закрыть] Карл правил не только Испанией, Неаполитанским королевством, Нидерландами, Австрией и Богемией, но и территориально «прираставшей» империей в Новом Свете. Испанский епископ нарек Карла V «милостью Божьей… королем римлян и императором всего мира». Возможность создания всеобщей монархии под властью Карла V, при которой Габсбурги правили бы объединенным и восстановившим свое единство католическим миром, виделась вполне реальной.[29]29
John Lynch, Spain under the Habsburgs. Vol. I: Empire and absolutism (Oxford, 1981), quotation p. 38. On Charles V and ‘Universal Monarchy’ see Franz Bosbach, Monarchia universalis. Ein politischer Leitbegriff der Frühen Neuzeit (Göttingen, 1988), pp. 35–64.
[Закрыть] Лишь спустя тридцать лет сражений с турками, Францией, германскими князьями и англичанами Карл был вынужден отказаться от стремления доминировать в Европе.
Спустя несколько десятилетий настало время сына Карла, Филиппа II Испанского. Он разбил турок в морском сражении при Лепанто (в 1571 году), присоединил Португалию и ее заморские владения, колонизировал Филиппины, значительно увеличил поставки золота из Нового Света и даже стал на короткое время королем-консортом Англии.[30]30
То есть супруг правящей королевы, Филипп, еще наследником престола женился на Марии Тюдор (Кровавой); после ее смерти он долго предлагал брак королеве Елизавете. Примеч. ред.
[Закрыть] Опьяненный успехами, Филипп все чаще открыто заговаривал о европейском и мировом господстве. На реверсе медали, отчеканенной в честь присоединения Португалии, начертан девиз Non suffcit orbis – «Целого мира мало». Испанская триумфальная арка тоже свидетельствовала о победах Филиппа, «властелина мира» и «повелителя всего Востока и Запада».[31]31
Geoffrey Parker, The grand strategy of Philip II (New Haven and London, 1998), p. 4.
[Закрыть] Однако в дальнейшем Филипп, как и его отец Карл V, потерпел неудачу, утомленный долгой схваткой с голландскими повстанцами и понесший катастрофический урон из-за гибели Непобедимой армады, отправленной против Англии. Тем не менее притязания Габсбургов на господство в Европе на этом не закончились. В ходе Тридцатилетней войны, имевшей место в первой половине семнадцатого столетия, понадобились объединенные усилия Франции, Швеции и германских князей и вмешательство Британии, чтобы помешать австро-испанской попытке подчинить себе Европу.
В основе этой борьбы за господство в Европе лежала Священная Римская империя. Германия была относительно слабой и ничего не могла противопоставить, если ее пытались разграбить в ходе очередного крупного европейского конфликта. Серьезные разногласия между «винтиками» империи – императором, князьями, городами и духовенством – означали: немцы не в состоянии остановить иноземцев, марширующих по их территории. Это было важно, поскольку область, примерно соответствующая нынешним Германии, Нидерландам и Северной Италии, являлась стратегическим центром Европы, где так или иначе пересекались интересы основных претендентов на власть в регионе.
Для османов Священная Римская империя была главной целью их наступления на Центральную Европу. Это были владения их заклятых врагов Габсбургов и князей, которые тех поддерживали, и там по ним можно было нанести решающий удар. Кроме того, лишь оккупация Германии позволяла Сулейману предъявить «законные» права на преемственность в отношении Римской империи.[32]32
Gábor Ágoston, ‘Information, ideology, and limits of imperial policy: Ottoman grand strategy in the context of Ottoman – Habsburg rivalry’, in Virginia H. Aksan and Daniel Goffman (eds.), The Early Modern Ottomans: remapping the empire (Cambridge, 2007), pp. 75–103.
[Закрыть] Империя также была средоточием хитрой дипломатии», к которой Сулейман прибегнул, рассчитывая привлечь на свою сторону германских князей, враждовавших с Карлом V.[33]33
Goffman, Ottoman Empire and Early Modern Europe, p. 111.
[Закрыть] Он даже направил своего посланника к голландским повстанцам во Фландрии. В послании Сулеймана говорилось: «Вы поднялись на борьбу с папистами и регулярно их истребляете, потому мы заверяем вас в нашем благоволении и благосклонном внимании, каковое уделяем вам неустанно».[34]34
The Sultan’s instructions to the Moriscos and his envoy to Flanders are cited in Andrew C. Hess, ‘The Moriscos: an Ottoman fifth column in sixteenth-century Spain’, American Historical Review, 74, 1 (1968), pp. 19–20.
[Закрыть]
Империя при этом составляла и суть большой стратегии Габсбургов. Карл V воспользовался своим положением императора, чтобы отразить атаки французских конкурентов и приготовить плацдарм для возвращения Бургундии.[35]35
Esther-Beate Körber, Habsburgs europäische Herrschaft. Von Karl V. bis zum Ende des 16. Jahrhunderts (Darmstadt, 2002), p. 20 and passim.
[Закрыть] Авторитарное правление Карла, впрочем, обернулось враждебностью германских князей, которые ужаснулись, услышав от императора в апреле 1521 года: «В Священной Римской империи должен быть всего один правитель, а не великое множество. Это не мое желание и не моя воля, это – традиция».[36]36
Quoted in Lynch, Spain under the Habsburgs, pp. 74–5.
[Закрыть] Когда Карл добился от курфюрстов признания наследником своего брата Фердинанда, противники императора в 1531 году образовали так называемый Шмалькальденский союз (по названию города Шмалькальден в Гессене), где тон задавали Гессен с Саксонией. Император затем начал уделять больше внимания ситуации в Германии, повернувшись спиной к Средиземноморью.[37]37
Aurelio Espinosa, ‘The grand strategy of Charles V (1500–1558): Castile, war, and dynastic priority in the Mediterranean’, Journal of Early Modern History, 9 (2005), pp. 239–83, especially pp. 239–41 and 258–9.
[Закрыть] В начале 1540-х годов Карл практически наголову разгромил Францию, вынудил ее по заключенному в 1544 году миру в Крепи отказаться от прав на Нидерланды и Миланское герцогство и тем самым изгнал французов из Германии.[38]38
Federico Chabod, ‘“¿Milán o los Países Bajos?” Las discusiones en España sobre la “alternativa” de 1544’, in Carlos V (1500–1558). Homenaje de la Universidad de Granada (Granada, 1958), pp. 331–72, especially pp. 340–41. I thank Miss Carolina Jimenez Sanchez for translating this article for me.
[Закрыть] В 1546 году Карл пришел к мысли объединить Германию, Миланское герцогство, Савойю, Нидерланды, а также, возможно, Неаполитанское королевство в конфедерацию под своей властью ради войны с Францией и Османской империей.[39]39
Volker Press, ‘Die Bundespläne Karls V und die Reichsverfassung’, in Heinrich Lutz (ed.), Das römisch-deutsche Reich im politischen System Karls V. (Munich, 1982), pp. 55–106.
[Закрыть] Годом позже, в апреле, Карл одержал сокрушительную победу при Мюльберге над Шмалькальденским союзом. Однако все эти действия Карла обернулись настолько жарким недовольством в империи и по всей Европе, что императору пришлось отступить и поделить свое внушительное наследство между испанскими и австрийскими Габсбургами.[40]40
Alfred Kohler, Expansion und Hegemonie. Internationale Beziehungen, 1450–1559 (Paderborn, Munich, etc., 2008), pp. 371–84.
[Закрыть] Возможно, Карл выиграл военное сражение за Германию, но потерял ее политически.
Наследники Карла на королевском троне Испании, Филипп II и Филипп III, оставались глубоко погруженными в дела империи, поскольку та являлась политическим «каркасом», внутри которого разворачивалась схватка с голландцами, да и поскольку она находилась рядом или граничила с «Испанской дорогой», по которой снабжалась и пополнялась находившаяся во Фландрии армия испанского короля. Дорога эта, начинавшаяся в Испании, проходила через Северную Италию, потом через Альпы, а затем на пути в Нидерланды огибала западные границы Священной Римской империи. Большая часть дороги пролегала по владениям Габсбургов или по территории, которую Габсбурги контролировали, – в Средиземноморье, Ломбардии и Бургундии, но последний участок дороги, в западных районах Германии, был уязвим для нападений. Более того, чтобы удержать в своих руках Фландрию, испанцам требовалось завладеть всеми переправами через Рейн и Маас. В противном случае, как полагал в начале семнадцатого столетия испанский главный министр Гаспар де Гусман, граф Оливарес, испанская Фландрия могла бы оказаться «запертой в клетке». Германия, таким образом, находилась в центре осторожной испанской геополитики, крах любого звена которой грозил породить эффект «домино». В семнадцатом веке эти соображения нашли выражение в локальных испанских военных экспедициях, более половины которых затрагивало Нидерланды и Германию.[41]41
Olivares on Flanders is cited in Jonathan I. Israel, Conflicts of empires. Spain, the Low Countries and the struggle for world supremacy, 1585–1713 (London, 1997), pp. 67–8. For projected Spanish military expenditure in 1634 see the figures in J. H. Elliott, ‘Foreign policy and domestic crisis: Spain, 1598–1659’, in J. H. Elliott, Spain and its world, 1500–1700. Selected essays (New Haven and London, 1989), p. 130.
[Закрыть]
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?