Текст книги "Европа. Борьба за господство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/evropa-borba-za-gospodstvo-123011.jpg)
Автор книги: Брендан Симмс
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 13 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
В начале ноября 1791 года Национальное собрание постановило, что все эмигранты должны вернуться в страну, иначе им угрожает конфискация собственности. Король наложил вето на этот декрет. Тогда собрание решило нанести превентивный удар по эмигрантам и потребовало от короля настоять на их изгнании со дворов германских князей вдоль западной границы империи. В противном случае Франция осуществит эту операцию сама, нарушив, если понадобится, суверенитет империи. Король согласился на этот шаг, поскольку увидел в нем последнюю возможность восстановить свою прежнюю власть. Успешная война могла сплотить народ вокруг короны, тогда как поражение было чревато как минимум провалом революции. При этом Людовик тайно призывал ведущие европейские страны вмешаться и восстановить его полномочия. Королева и барон де Бретейль поддерживали его намерения и вели секретную переписку с Веной. В конце января 1792 года французы предъявили Австрии ультиматум, а в начале марта революционер «ястребиного толка» генерал Шарль-Франсуа Дюмурье стал министром иностранных дел. В середине следующего месяца Австрии объявили войну – поводом стало вмешательство императора во внутренние дела Франции, причем особо подчеркивалось его «желание поддержать притязания германских князей, владеющих землями во Франции», что признавалось «прямым оскорблением суверенитета французского народа». Пруссия присоединилась к войне 13 июня. В конце июля 1792 года командующий силами коалиции герцог Брауншвейгский в своем манифесте назвал защиту «германских князей в Эльзасе, Лотарингии и во всей Германии» более важной, чем подавление «не менее беспокоящей нас… анархии во внутренних областях Франции». Разумеется, эти цели были взаимосвязаны.[425]425
The Brunswick Manifesto, 25.7.1792, in Hall Stewart (ed.), Documentary survey, pp. 307–8.
[Закрыть] Так начались французские революционные войны.[426]426
Munro Price, The fall of the French monarchy. Louis XVI, Marie Antoinette and the Baron de Breteuil (London, 2002).
[Закрыть]
Для Франции схватка была одновременно идеологическим и стратегическим соперничеством; в сознании многих французов эти два фактора были неразделимы. Декларация, которой сопровождалось объявление войны Австрии, отвергала «всякое стремление к завоеваниям» и подчеркивала, что Франция никогда не применит силу «против свободы другого народа.[427]427
Declaration of the National Assembly, in Hall Stewart (ed.), Documentary survey, p. 285.
[Закрыть] В середине ноября 1792 года Конвент, который «наследовал» Национальному собранию, принял декрет о братстве и помощи другим народам, предлагавший «братство и содействие всем народам, которые пожелают восстановить свою свободу; исполнительная власть вправе отдавать генералам приказы, необходимые для содействия таковым народам и для защиты граждан, которых преследовали или могут преследовать за дело свободы».[428]428
Decree of Fraternity and Help to Foreign Peoples, 19.11.1792, in Hall Stewart (ed.), Documentary survey, p. 381.
[Закрыть] Наиболее значимой в этом отношении представлялась Бельгия, ближайший «промежуточный пункт» для наступления Австрии и Пруссии; географическое положение этой страны не предполагало «естественных границ», а местные революционеры взывали о помощи. Конвент намеревался, согласно Шарлю-Франсуа Дюмурье и Пьеру Лебрену, последовательно министрам иностранных дел с марта 1792-го по апрель 1793 года, изгнать Габсбургов из Нидерландов и установить там дружественную якобинскую республику. «Если люди не в состоянии совершить революцию собственными силами, – сказал Пьер Жозеф Камбон, – необходимо снабдить их средствами и действовать в их интересах, применяя революционную силу».[429]429
Quoted in T. C. W. Blanning, The French Revolution in Germany. Occupation and resistance in the Rhineland, 1792–1802 (Oxford, 1983), p. 64.
[Закрыть]
Россия пока оставалась в стороне. После 1791 года Екатерина не упоминала о своей роли гаранта целостности Германии.[430]430
Erwin Oberländer, ‘“Ist die Kaiserin von Russland Garant des Westfälischen Friedens?” Der Kurfürst von Trier, die Französische Revolution und Katharina II. 1789–1792, Jahrbücher für Geschichte Osteuropas, New Series, 35 (1987), pp. 218–31.
[Закрыть] Царицу занимали дела ближе к дому; моральная поддержка австро-прусского вторжения во Францию во многом объяснялась желанием воспользоваться слабостью Польши. Здесь следовало поспешать, поскольку польская программа реформ привела к принятию в мае 1791 года конституции, призванной обеспечить выживание Речи Посполитой в недружелюбной международной обстановке. Будучи далека от французских революционных идей, вопреки утверждениям Екатерины, польская конституция предусматривала для страны наследственную саксонскую монархию. Отменялись liberum veto, конфедерация и анархическое «право сопротивления», армия увеличивалась и модернизировалась. Екатерина возражала против конституции именно потому, что документ пытался превратить Польшу в могучую монархию, способную защитить себя от хищников-соседей. В конце января 1793 года Екатерина убедила Фридриха-Вильгельма II отказаться от поддержки Станислава и произвести второй раздел Польши. Пруссия аннексировала огромный кусок Западной Польши, а Россия забрала значительную часть территории на востоке. Выборная монархия и liberum veto были восстановлены. «Угрюмая» сессия польского сейма должным образом одобрила эти решения в сентябре 1793 года. Спустя год поляки восстали под предводительством харизматичного лидера Тадеуша Костюшко. Восстание было подавлено. В 1795 году австрийцы, русские и пруссаки окончательно поделили Польшу. Это была наглядная иллюстрация участи государства, население которого не может сплотиться ради собственного выживания.[431]431
Jerzy Lukowski, Liberty’s folly. The Polish – Lithuanian Commonwealth in the eighteenth century, 1697–1795 (London and New York, 1991), p. 265.
[Закрыть]
Нигде на это не обратили внимания больше, чем в соседней Германии. С одной стороны, большинство немцев считало, что суеверные, умственно неполноценные, ленивые, отсталые, грубые и двуличные поляки получили то, что заслужили; к религиозным и национальным меньшинствам после раздела страны стали относиться лучше. С другой стороны, параллели между двумя странами (разделенными конфедерациями в окружении хищных держав) были слишком очевидными. «Недавнюю судьбу Польши, – предупреждал один памфлетист, – повторит и Германия», если не приступит своевременно к реформированию империи.[432]432
David Pickus, Dying with an enlightening fall. Poland in the eyes of German intellectuals, 1764–1800 (Lanham etc., 2001), pp. 36–45, 54–9 and 126–31 (quotation pp. 126–7).
[Закрыть] «После окончательного раздела Польши, – предрекал реформатор Йохан Якоб Мозер, – настанет наша очередь быть съеденными».[433]433
Moser’s warning is quoted in Burgdorf, Reichskonstitution und Nation, p. 343.
[Закрыть]
Между тем наступление австрийцев и прусской армии под командованием герцога Брауншвейгского было остановлено в середине сентября 1792 года возле Вальми. За несколько месяцев французская контратака вытеснила союзников из Франции обратно в австрийские Нидерланды и Западную Германию. В конце ноября 1792 года была аннексирована Савойя. Вторжение революционеров в Нидерланды немедленно осложнило отношения с Британией. В феврале 1793 года Национальный конвент объявил войну Британии и Голландской республике. Через месяц последовал конфликт с Испанией. Все это сделало французскую политику еще более радикальной. Война спровоцировала массовую паранойю. В неудаче, постигшей французов при вторжении в Бельгию в апреле 1792 года, винили короля и загадочный «австрийский комитет», предположительно руководивший из-за кулис французской политикой. В конце мая священников, отказавшихся присягнуть гражданской конституции, депортировали как потенциальную угрозу безопасности страны. Кульминацией массовой истерии стали «сентябрьские убийства» заключенных-аристократов, которых обвиняли в сотрудничестве с врагом. Вскоре подозрение пало и на королевскую семью, ибо ходили слухи – вполне обоснованные, – что она «стакнулась» с врагами революции за рубежом. В начале августа монархия была свергнута, а в конце года суд вынес Людовику XVI смертный приговор. Казнь состоялась в конце января 1793 года. После казни короля внутренняя политика страны определялась новыми судебными слушаниями и дебатами относительно хода войны. В апреле военные успехи сменились неудачами, и был создан Комитет общественной безопасности, а в сентябре падение Тулона, осажденного британскими войсками, ознаменовало начало массовых расправ – «Террора».
Окруженные со всех сторон враждебными государствами революционеры призывали французский народ сплотиться и принять брошенный вызов. В конце февраля Конвент объявил о призыве на воинскую службу 300 000 мужчин; в следующие несколько месяцев революционная армия формировалась за счет ассигнаций, то есть бумажных денег, обеспеченных конфискованными церковными землями (эти деньги считались законным платежным средством и представляли собой этакий принудительный кредит от богачей). В конце августа 1793 года по настоянию Лазара Карно, военного министра и «организатора победы», Конвент объявил, что «все французы подлежат призыву для нужд армии». Общество отреагировало на этот декрет по-разному, рекрутский набор спровоцировал восстания роялистов-шуанов в Бретани и крестьян в Вандее; «федералисты» во многих районах страны и южные мятежники долгие годы оспаривали власть Парижа.[434]434
Thomas Hippler, Citizens, soldiers and national armies. Military service in France and Germany, 1789–1830 (London and New York, 2008).
[Закрыть] Эти группы вскоре нашли поддержку в Британии, и в 1790-х годах британцы неоднократно (и неудачно) пытались высадить экспедиционные силы на западном и южном побережьях Франции. Власти подавляли эти бунты и восстания с невероятной жестокостью. Конвент наставлял Западную армию в октябре 1793 года: «Солдаты свободы! Разбойников Вандеи нужно истребить!»[435]435
Quoted in Reynald Secher, A French genocide. The Vendée (Notre Dame, Ind., 2003), pp. 250–51.
[Закрыть] В регионе ввели суровые репрессии, начали действовать революционные «адские колонны» (colonnes infernales), совершавшие крупномасштабные казни, – людей сжигали заживо и даже массово топили. Погибло свыше 100 000 человек, в основном гражданского населения, и была разрушена одна пятая жилищ. Отчасти объявленная цель Конвента – уничтожение Вандеи – отражала беспокойство столицы из-за связей между бунтовщиками и иностранными государствами и опасения за целостность Франции; отчасти же это было воплощение утопического видения, где мир напрочь лишен «реакционных» элементов.
Внутренняя энергия, высвобожденная революцией, вновь сделала Францию ведущей европейской державой. Многие современники считали, что Франция обрела идеальное государственное устройство для защиты от внешней агрессии и что оно не только превосходит абсолютизм, но и оставляет далеко позади Британию с ее финансово-милитаристским порядком. Том Пейн, к примеру, предсказывал, что британская смешанная монархо-парламентская система постепенно погубит ее национальное величие, как это случилось с континентальными монархиями, погубленными паразитической аристократией. По контрасту, утверждал он, современные республики наподобие Америки и Франции способны «вести войну всем народом».[436]436
Quoted in Richard Whatmore, ‘“A gigantic manliness”. Paine’s republicanism in the 1790s’, in Stefan Collini, Richard Whatmore and Brian Young (eds.), Economy, polity and society. British intellectual history, 1750–1950 (Cambridge, 2000), p. 150. For the strategic context of Paine’s thought see pp. 136, 138–40, 149 and passim.
[Закрыть] В следующие три года революционеры «затопили» Нидерланды, Западную Германию и Северную Италию. Они стремились не просто установить «естественные границы», но надеялись покончить с войнами посредством истребления реакционных правительств; притязания на континентальную гегемонию были пока не очевидны. «Французское государство заявляет, – говорилось в декрете Конвента в середине декабря 1792 года, – что врагом народа считается всякий, кто отвергает свободу и равенство или не содействует их достижению, желая сохранить или вернуть принцев и прочие привилегированные фигуры».[437]437
Decree of 15.12.1792, in Hall Stewart (ed.), Documentary survey, p. 383.
[Закрыть] Конвент клялся не складывать оружия до тех пор, пока все народы не примут принцип равенства и не установят у себя «свободное и всенародное правительство». Во всем многообразии своих революционных правительств – Национального собрания, Законодательного собрания, Национального Конвента и Директории – Франция пыталась добиться не столько абсолютной власти в Европе, сколько абсолютной безопасности через всеобщий мир.[438]438
David A. Bell, The first total war. Napoleon’s Europe and the birth of modern warfare (London, 2007).
[Закрыть]
Очень скоро, однако, революционеры обнаружили, что каждая новая территориальная экспансия делает мир все менее безопасным. После оккупации Бельгии многие французы стали говорить, что теперь нужно двинуться в Голландию, чтобы помешать ей, как сказал Дюмурье, «присоединиться к зловещему союзу, который может нас сокрушить»; к тому же «без Голландии наша позиция в Бельгии станет весьма уязвимой».[439]439
Quoted in Howe, Foreign policy and the French Revolution, pp. 119 and 151.
[Закрыть] Первое вторжение в Голландию в феврале 1793 года провалилось, но к концу следующего года вторая попытка удалась, и к середине января 1795 года был взят Амстердам. Через четыре месяца Франция в сотрудничестве с местными якобинцами учредила «Батавскую республику». В Италии наступление революционных армий – которыми с 1796 года командовал выдающийся молодой генерал Наполеон Бонапарт – стремительно двигалось по полуострову к «каблуку» итальянского «сапога», порождая импровизированные политические структуры: в 1796-м – Циспаданскую республику, в 1797-м – Цизальпийскую Галлию и Лигурийскую республику, в 1798-м – Римскую республику, в 1799-м – Партенопейскую республику. В марте 1798 года оккупированную Швейцарию преобразовали в «Гельветическую республику». Динамика определялась в равной степени страхом и алчностью.
Основное внимание новая геополитика уделяла Германии. С весны 1791 года французские дипломаты размышляли о реорганизации империи, в том числе о ликвидации титула императора и консолидации малых княжеств в более крупные единицы, которые затем объединятся в конфедерацию и создадут буферное государство, способное защитить западные границы Франции. Этой геополитической повестке сопутствовала глубокая идеологическая антипатия. «Священная [Римская] империя, – сказал один революционер в 1795 году, – это чудовищное скопище мелких и крупных деспотов… тоже должно исчезнуть по следам нашей великой революции. Его поддерживало французское королевство, а французская республика будет трудиться над его уничтожением».[440]440
Quoted in Jörg Ulbert, ‘France and German dualism, 1756–1871’, in Carine Germond and Henning Türk (eds.), A history of Franco-German relations in Europe. From ‘hereditary enemies’ to partners (Basingstoke, 2008), pp. 41–2.
[Закрыть] При этом, как признался один из экспертов Директории, французы опасались, что «после серии узурпаций Германия сделается единоличным королевством».[441]441
Quoted in Biro, German policy of Revolutionary France, Vol. II, p. 624.
[Закрыть] «Естественные границы» устанавливались за счет уничтожения всех имперских анклавов внутри Франции, таких, как Монбельяр, и аннексии территорий на левом берегу Рейна. Французы также экспериментировали с местными якобинскими режимами, а в Майнце даже создали республику (она просуществовала недолго).[442]442
T. C. W. Blanning, Reform and revolution in Mainz, 1743–1803 (Cambridge, 1974).
[Закрыть] Многие немецкие интеллектуалы и чиновники симпатизировали явно более «рациональным» и деловым французам, освободившим их от феодализма.[443]443
Monika Neugebauer-Wölk, Revolution und Constitution. Die Brüder Cotta. Eine biographische Studie zum Zeitalter der Französischen Revolution und des Vormärz (Berlin, 1989), especially pp. 141–3.
[Закрыть] Вскоре, впрочем, революционеры осознали, что всем этим движениям недостает массовой легитимности, а потому они не могут служить надежными проводниками французской внешней политики. Не будучи полезными союзниками, они оказывались бременем, с которым приходилось считаться. По этой причине дальнейшие планы создания республик, как на юге Германии, были отложены.[444]444
Blanning, Reform and revolution in Mainz.
[Закрыть]
На другом берегу Рейна германские князья с ужасом наблюдали за этими шагами. Угроза «полонизации» со стороны Австрии и Пруссии усугубилась неотвратимой реальностью французского вторжения. Малые германские княжества не могли защитить кого-то одного среди себя, не подставляя под удар остальных. Некоторые князья, например, герцог Фридрих Вюртембергский, гордо заявляли, что не позволят сделать свою территорию «игрушкой» великих держав. На практике, однако, пространство для маневра было болезненно малым. «Все зависит от России, Англии и Франции, – обронил в 1795 году посланник Баварии в Вене. – В их руках судьба империи». К концу 1790-х годов германским князьям стало совершенно ясно, что никто не станет таскать для них каштаны из огня.[445]445
The quotations of Duke Frederick and the Bavarian envoy are in Simms, Struggle for mastery in Germany, pp. 60–61.
[Закрыть] Все это привело к последним широким дебатам о реформе имперского устройства. Многие соглашались с Ренатусом Карлом фон Зенкенбергом, который в 1790 году заявил, что, если империя сумеет выступить единым фронтом против внешнего врага, тогда «никакая другая империя в Европе не сможет с нею сравниться в могуществе».[446]446
The Senckenberg quotation is in Burgdorf, Reichskonstitution und Nation, p. 411.
[Закрыть] Австрийский первый министр барон фон Тугут даже предложил вооружить народ, провести Volksbewaffnung,[447]447
Букв. «всеобщее вооружение народа» (нем.). Примеч. ред.
[Закрыть] немецкий аналог levee en masse.[448]448
Букв. «массовое вооружение» (фр.), всеобщая воинская повинность. Примеч. ред.
[Закрыть] Но, когда в конце сентября 1794 года в Вильхельмсбаде в последней попытке объединиться для обороны империи собрались правители мелких государств, их усилия блокировала Вена. Австрийцы восприняли это собрание как умаление власти Габсбургов и опасались, что затея инспирирована Пруссией.
Большинство германских княжеств пыталось заключить мир с Францией. В самом конце 1794 года имперский сейм попросил императора договориться о мире на основе Вестфальского соглашения. Иными словами, империя готова была признать революционную Францию державой-гарантом. Первыми «вскочили на борт» пруссы. По Базельскому договору от апреля 1795 года они пообещали соблюдать строгий нейтралитет в имперской войне против Франции. Французы, со своей стороны, обязались уважать нейтральную зону в северной Германии под контролем Пруссии. Все германские территории к западу от этой линии нейтралитета были вынуждены полагаться только на себя; секретный пункт договора предусматривал аннексию французами левого берега Рейна. Лишь австрийцы продолжали сражаться. Проблема состояла в том, что империя все менее стремилась нести на своих плечах тяготы борьбы с Францией. Фон Тугут осознавал, что такое положение не вечно, однако продолжение войны наносило ущерб статусу Австрии внутри империи. Принудительные реквизиции в Южной Германии возмутили равно население и правителей. Больше того, дорогостоящие итальянские кампании 1795–1796 годов, призванные ослабить давление Франции на Германию, привели к обратному результату. Император Франциск, преемник безвременно скончавшегося Леопольда, оказался перед тем же выбором, что и его предок Максимилиан триста лет назад, – он предал Германию ради Италии.
Хуже того, новый французский полководец в Италии, Наполеон Бонапарт, крушил все на своем пути и критиковал парижское правительство за провалы на других фронтах. В сентябре 1797 года он преобразовал свою военную славу в политический капитал и вместе с союзниками совершил переворот и взял власть в Директории (переворот 18 фрюктидора).[449]449
Пример авторского анахронизма: переворот 18 фрюктидора был поддержан Наполеоном, но до единоличной власти (переворот 18 брюмера) оставалось еще два года. Примеч. ред.
[Закрыть] По-видимому, изначально у Наполеона не было собственной большой стратегии; позднейшие рационализации подобного толка следует воспринимать скептически.[450]450
Philip Dwyer, Napoleon. The path to power, 1769–1799 (London, 2007), passim.
[Закрыть] Шарль Морис де Талейран Перигор, его министр иностранных дел, позднее сказал: «Наполеон никогда не строил планов. То, что случалось, подсказывало ему, как поступать далее».[451]451
Quoted in Blanning, ‘Frederick the Great’, in Simms and Urbach (eds.), Die Rückkehr der ‘Grossen Männer’, p. 23.
[Закрыть] Погоня за «славой» и «судьбой» – двумя константами риторики Наполеона – не порождала стратегии сама по себе, разве только побуждала к постоянному движению и конфликтам.[452]452
Philip G. Dwyer (ed.), ‘Napoleon and the drive for glory: reflections on the making of French foreign policy’, in Philip G. Dwyer (ed.), Napoleon and Europe (London, 2001), p. 129.
[Закрыть] Тем не менее можно выявить кое-какие повторявшиеся допущения и шаги. В первую очередь Наполеон стремился доминировать в Европе, объединив последнюю на французских условиях и во благо Франции. Исполнение этого замысла требовало от него подчинения Германии с целью завладения ее ресурсами и присвоения наследия Священной Римской империи. Данное намерение, в свою очередь, ввергло Наполеона в длительный конфликт не только с Австрией и Пруссией, но и с «арбитрами» империи – Россией и Великобританией. Сдерживание России подразумевало выход на передовые позиции за пределами Германии, прежде всего в Польше, на Балканах и в Средиземноморье. Удар по оплотам британского могущества означал либо вторжение в саму Британию, либо нападение на заморские колонии, из которых Лондон преимущественно черпал свою силу.[453]453
Javier Cuenca Esteban, ‘The British balance of payments, 1772–1820: India transfers and war finance’, Economic History Review, 54, 1 (2001), pp. 58–86, especially pp. 58 and 65–6.
[Закрыть] Если процитировать самого Наполеона – пусть он произнес эти слова уже в печальной ссылке на острове Святой Елены, – его целью тогда было «восстановить Польское королевство как барьер против московитских варваров, разделить Австрию, создать независимые подчиненные государства в Италии, сделать независимой Венгрию, разрушить Пруссию, учредить независимые республики в Англии и Ирландии, покорить Египет, изгнать турок из Европы и освободить балканские народы».[454]454
Quoted in Gunther E. Rothenberg, ‘The origins, causes, and extension of the wars of the French Revolution and Napoleon’, Journal of Interdisciplinary History, 18 (1988), p. 789.
[Закрыть]
Столкнувшись с таким вызовом, Габсбурги в октябре 1797 года наконец-то заключили мир с Францией в Кампо-Формио. Условия договора обозначили фундаментальный сдвиг в европейской геополитике: австрийцы обменяли отдаленную Бельгию и переднюю Австрию на более близкую Венецию, лишавшуюся при этом независимости. Из Западной Германии и Нидерландов им пришлось уйти. Но предстояли и более серьезные изменения. Будущее Священной Римской империи обсуждалось на конгрессе в Раштатте, заседания которого проходили с ноября 1797 года; там решалось, какая «компенсация» положена германским князьям, чьи земли на левом берегу Рейна были экспроприированы французами. Это расчищало путь к полномасштабной территориальной реорганизации империи под эгидой Франции и означало окончательный отказ от традиционной политики Бурбонов, поддерживавших сложный баланс сил в Германии в пользу раздела, который должен был привести к созданию меньшего количества крупных государств.[455]455
Daniela Neri, ‘Frankreichs Reichspolitik auf dem Rastatter Kongress (1797–1799)’, Francia, 24 (1997), pp. 137–57, especially pp. 155–6.
[Закрыть] В том же году Наполеон задал тон грядущим переменам, назвав Священную Римскую империю «старой шлюхой, которой долгое время пользовались все, кто хотел».[456]456
Quoted in Hochedlinger, ‘Who’s afraid of the French Revolution?’, p. 310.
[Закрыть] Договор в Кампо-Формио, таким образом, был лишь перемирием перед возобновлением войны за господство в Германии. Продолжалось это перемирие чуть больше года, поскольку новый правитель Франции Наполеон Бонапарт оказался даже большим разрушителем европейской государственной системы, чем его революционные предшественники. Он пришел к власти благодаря своей воинской славе и обещанию вести войну против старого порядка Европы эффективнее, чем Директория. Дома Наполеон обещал «завершить революцию» и тем самым «покончить с нею навсегда». Огромная энергия, высвободившаяся в результате падения французской монархии, теперь устремилась наружу.
В 1798–1799 годах Наполеон продолжил наступление сразу на нескольких фронтах. В Германии его дипломаты неустанно проталкивали идею территориальной реорганизации. Швейцария была оккупирована в январе 1798 года, чтобы «округлить» французскую границу и взять под контроль важные альпийские перевалы. Летом и осенью 1798-го Наполеон отправлял войска в Ирландию для поддержки восстания «объединенных ирландцев» против британского правления. Примерно тогда же Наполеон высадился в Египте и начал войну против Османской империи. На следующий год он вторгся в Палестину. Эта операция вовсе не означала поворота на восток: Наполеон намеревался ударить по британским базам в Индии и тем самым уменьшить влияние Лондона в Европе.[457]457
Geoffrey Symcox, ‘The geopolitics of the Egyptian expedition, 1797–1798’, in Irene A. Bierman (ed.), Napoleon in Egypt (Reading, 2003).
[Закрыть] Он сказал Талейрану: «Чтобы разгромить Англию, надо овладеть Египтом».[458]458
Quoted in Edward James Kolla, ‘Not so criminal: new understandings of Napoleon’s foreign policy in the east’, French Historical Studies, 30, 2 (2007), p. 183. О склонности Наполеона воспринимать Азию в рамках европейской концепции баланса сил: Iradji Amini, Napoleon and Persia. Franco-Persian relations under the First Empire, within the con – text of the rivalries between France, Britain and Russia (Richmond, 1999), pp. 47–54.
[Закрыть] Французские войска уверенно продвигались по Апеннинскому полуострову, в январе 1799 года был захвачен Неаполь. В Карибском бассейне и в целом на море Франция усиливала давление на британский торговый флот, нападала на плантации, которые обеспечивали средствами на военные расходы не только самих британцев, но и европейских союзников Британии. Наполеон также помышлял о возвращении Франции ее былых заморских владений. Все эти действия, пусть тактически агрессивные, были по сути стратегически оборонительными. Вообще, здесь мало отличий между обороной и наступлением: ведь абсолютная безопасность Франции могла быть достигнута только благодаря абсолютной небезопасности ее ближних и дальних соседей.
Возобновление французского наступления при Наполеоне вызвало немедленную реакцию ведущих европейских держав. В Вене фон Тугут с тревогой наблюдал за нападениями на Швейцарию и Османскую империю, однако наибольшие опасения вызывала у него Германия. «Если французы продолжат удерживать Швейцарию, – писал он в июле 1798 года, – революция сначала в Швабии, а потом и по всей Германии неизбежна… а крушение Германии приведет к потрясениям во всей Европе».[459]459
Quoted in Karl A. Roider, Baron Thugut and Austria’s response to the French Revolution (Princeton, 1992), pp. 283–4.
[Закрыть] Когда Германия падет, погибнет и остальная Европа. Так же полагал и Павел I, в 1796 году сменивший на русском троне Екатерину. Он не просто враждебнее своей матери относился к революции, но и был сильно встревожен проникновением Наполеона в Средиземноморье и Левант. Кроме всего прочего, Павел хотел восстановить баланс сил в Германии, которую Екатерина фактически игнорировала в последние годы своей жизни. По словам одного баварского дипломата, Россия, столь долго отличавшаяся пассивностью, «вдруг кинулась в драку как главный защитник империи».[460]460
Manfred Hellmann, ‘Eine Denkschrift über Russland aus dem Jahre 1800’, in Heinz Dollinger, Horst Gründer and Alwin Hanschmidt (eds.), Weltpolitik. Europagedanke. Regionalismus (Münster, 1962), pp. 135 and 156 (quotation p. 139).
[Закрыть] Посему в 1798–1799 годах австрийские и русские войска (на британские деньги) атаковали французов в Южной Германии и Северной Италии, а англо-русский корпус высадился в Голландии. Началась война Второй коалиции.
Столкнувшись с новым обострением международной напряженности, британцы постарались уменьшить собственную стратегическую уязвимость и укрепить внутреннюю сплоченность. Восстание 1798 года в Ирландии и отправка французской экспедиции «на подмогу» ирландцам снова продемонстрировали опасность открытого фланга на западе. Правительство Уильяма Питта Младшего в 1800 году добилось союза Великобритании и Ирландии и объединило парламенты обеих стран. Предполагалось облегчить положение католиков «во имя примирения населения» и включить их в значительных количествах в состав вооруженных сил на войну с Францией. «Если даже допустить, что у нас не было иных причин, какие делали бы желательным союз двух родственных королевств, – сказал помощник министра по делам Ирландии Эдуард Кук, – сама обстановка в Европе, в первую очередь во Франции, диктовала его необходимость». Впрочем, Георг III заблокировал «возвращение» католиков по религиозным причинам.[461]461
James Livesey, ‘Acts of Union and disunion: Ireland in Atlantic and European contexts’, in Dáire Keogh and Kevin Whelan (eds.), Acts of Union. The causes, contexts and consequences of the Act of Union (Dublin, 2001), pp. 95–105 (Cooke is quoted on p. 97).
[Закрыть]
В противоположность этому, немцы, находившиеся в центре противоборства, по-прежнему оставались разделенными. Их политическая структура, Священная Римская империя, не нашла пути к единению и сплоченности перед лицом угрозы, исходившей от соседних держав. Неудивительно, что один памфлетист на рубеже столетий предвкушал «день, когда немцы объединятся, наконец вернут себе немецкие земли и немецкую силу», перестанут «подвергаться грабежу чужеземных армий и ежедневным притеснениям домашних тиранов», покончат с положением «вечных жертв иностранных держав».[462]462
Quoted in Erwin Hölzle, Das alte Recht und die Revolution. Eine politische Geschichte Württembergs in der Revolutionszeit, 1789–1806 (Munich and Berlin, 1931), p. 273.
[Закрыть] Люди озирались по сторонам в поисках той крупной германской страны, которая двинется в этом направлении. Иоганн Готфрид Гердер, к примеру, надеялся, что Пруссия «станет главной силой… которая избавит земли всех германских народов… от угнетения, каковому мы подвержены со стороны иных государств и языков».[463]463
Quoted in Friedrich Wilhelm Kantzenbach, Politischer Protestantismus. Von den Freiheitskriegen bis zur Ära Adenauer (Saarbrücken, 1993), p. 310. (Herder was writing in 1802.)
[Закрыть] На практике, впрочем, прусская внешняя политика после 1795 года подразумевала отход от «германских» проблем и повышенное внимание к северным и восточным вопросам.[464]464
Brendan Simms, The impact of Napoleon. Prussian high politics, foreign policy and the crisis of the executive, 1797–1806 (Cambridge, 1997).
[Закрыть] Это означало, что полный потенциал Германии, составлявший в 1800 году почти 16 миллионов человек за пределами Австрии и Пруссии (около двух третей от целого), все еще не был реализован.
Действия Наполеона находили отклик и за Атлантическим океаном, где Соединенные Штаты с возраставшей тревогой следили за событиями 1790-х годов. Враждебность к Лондону возрастала по мере того, как Королевский флот все сильнее ограничивал американское судоходство в рамках морской блокады Франции. Потребовалось все дипломатическое искусство Джона Джея, чтобы заключить в 1794 году компромиссный договор. Французские амбиции также представляли прямую угрозу Союзу. Новость о том, что Франция хочет купить Флориду и забрать принадлежащую Испании Луизиану, которую та получила в октябре 1800 года на основании договора в Сан-Ильдефонсо, изрядно обеспокоила Вашингтон. Эти угрозы и морской конфликт между Союзом и Францией привели к «необъявленной войне» между двумя государствами в 1797–1800 годах – к «полувраждебности», как выразился Гамильтон. Американскую внутреннюю политику полностью определял вопрос, как следует поступать с международным влиянием французской революции.[465]465
John Ferling, John Adams. A life (Knoxville, 1994), p. 341. О том, как внешнеполитические факторы определяли внутреннюю политику США до самых нижних уровней: Maurice J. Bric, Ireland, Philadelphia and the re-invention of America, 1760–1800 (Dublin, 2008), pp. xvi, 117 and 246–7.
[Закрыть] Это был период, позднее заметил президент Монро, «когда политика Союзов во взаимоотношениях с Европой составляла суть наших политических разногласий». Договор Джея был одобрен только после ожесточенных дебатов в сенате и стал – наряду с внешней политикой в целом – основной темой выборов 1796 года.
Между тем Вторая коалиция, как говорится, трещала по швам. Пруссия отказалась присоединиться, несмотря на настойчивые приглашения британцев. Австрийцы и русские ссорились из-за хода операций в Германии и Италии. Британия и Россия разругались из-за будущего Средиземноморья, в частности, из-за стратегически важного острова Мальта, а в более общем плане – из-за действий Королевского флота в отношении нейтрального судоходства. Ситуация ухудшилась до такой степени, что царь создал Вторую лигу вооруженного нейтралитета, в которую вошли (постепенно) Россия, Пруссия, Дания и Швеция; задачей этой лиги было помешать морской «однополярности» британцев. Спустя почти десять лет с начала революционных войн большая часть Европы объединилась, но не против Наполеона, а против Британии. Как писал французский «Бюллетень резервной армии» после блестящей победы Бонапарта при Маренго, «генералы, офицеры и солдаты австрийской армии… очевидно убеждены, что мы должны сражаться друг с другом, чтобы англичане могли продавать свой сахар и кофе по более высоким ценам».[466]466
Quoted in Michael Duffy, ‘Britain as a European ally, 1789–1815’, in Diplomacy and Statecraft, 8, 3 (1997), p. 28. О важности объединения континента против Британии: Charles Esdaile, The wars of Napoleon (London, 1995), pp. 75–6 and 106.
[Закрыть] В Санкт-Петербурге некоторые, к примеру, Федор Ростопчин, просили царя повернуться спиной к Центральной Европе, забыть о балансе сил и вместо этого выступить против Британии и поделить с Австрией и Францией Османскую империю. В начале 1801 года Павел даже приготовился отправить большое казачье войско для нападения на британскую Индию; поход не осуществился, поскольку через несколько месяцев самого царя убили придворные заговорщики, недовольные планами российско-французского альянса. В феврале 1801 года измученные австрийцы заключили в Люневиле мирное соглашение с Наполеоном, а в конце марта 1802-го британцы последовали их примеру в Амьене.
Два этих договора дали Наполеону шанс возродить французскую колониальную империю, отчасти ради ресурсов, необходимых для гегемонии в Европе, отчасти для того, чтобы лишить этих ресурсов Британию и сделать более трудным для Лондона финансирование будущих антинаполеоновских коалиций. Главным было завладеть испанскими территориями в Америке и вернуть богатый остров Гаити. Планы Бонапарта по созданию «Новой Франции», впрочем, провалились. Попытка отвоевать Гаити закончилась неудачей из-за болезней и упорного сопротивления гаитян. С Луизианой тоже ничего не вышло. Вашингтон был намерен помешать восстановлению французского присутствия на южном и западном флангах Союза – дипломатией, а если понадобиться, то и упреждающим военным ударом.[467]467
James E. Lewis Jr, The American Union and the problem of neighborhood. The United States and the collapse of the Spanish Empire, 1783–1829 (Chapel Hill, 1998), pp. 25–7.
[Закрыть] Президент Джефферсон предупредил французского посланника: «Если Франция овладеет Луизианой, это станет зародышем торнадо, который сокрушит страны по обе стороны Атлантического океана». Перед лицом столь очевидного сопротивления Наполеон решил продать эту территорию Союзу за огромную сумму – 80 миллионов долларов, или примерно по четыре цента за акр. Полученные средства он вложил в подготовку к войне с Британией, причем взял кредит в лондонском банке Бэринг в залог луизианских облигаций. Британские капиталисты продали ему веревку, на которой он собирался их повесить. Стратегическое значение этой сделки было огромным. Наполеон навсегда отказался от притязаний на Западное полушарие. Союз в два раза увеличил свою территорию, в состав которой вошли будущие штаты Арканзас, Миссури, Южная и Северная Дакота, Миннесота, Небраска, Монтана, Айова, Канзас, Вайоминг и Оклахома.[468]468
Jon Kukla, A wilderness so immense: the Louisiana Purchase and the destiny of America (New York, 2003), pp. 229–34 (Jefferson is quoted on p. 231).
[Закрыть]
Настоящая империя Наполеона находилась в Европе. Договоры, заключенные в Люневиле и Амьене, позволили ему полностью подчинить себе Западную и Южную Европу. Бельгия была аннексирована уже давно, а Баварская республика являлась французским сателлитом. Традиционный британский «контрэскарп» исчез. Италия тоже покорилась Наполеону: Пьемонт включили в состав Франции, а остальную часть полуострова поделили на множество марионеточных республик. Иберийский полуостров дрожал от страха. Испания, союзник с 1796 года, была втянута в конфликт с союзником Британии Португалией («апельсиновую войну»). Нерешенным вопросом, однако, оставалось будущее Центральной Европы, где шатался, но держался костяк империи; Австрия и Пруссия также гнулись, но не ломались. Новый русский царь выражал готовность противостоять французам, а британцы по-прежнему надеялись, что дипломатия и золото позволят сколотить очередную антифранцузскую коалицию. Именно в Германии столкнулись жизненные интересы всех крупных европейских игроков, именно там должен был завершиться эпический многовековой конфликт. Как заметил убежденный противник Наполеона политик Фридрих фон Генц, «главное – это Германия. Если Германия не станет независимой, не быть независимой и Европе».[469]469
Gentz’s remark of August 1806 is cited in Alexander von Hase, ‘Das konservative Europa in Bedrängnis: zur Krise des Gleichgewichtspublizisten Friedrich (von) Gentz (1805–1809)’, Saeculum, 29 (1978), pp. 385–405 (p. 393).
[Закрыть]
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?