Текст книги "Европа. Борьба за господство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/evropa-borba-za-gospodstvo-123011.jpg)
Автор книги: Брендан Симмс
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Чтобы сохранить конкурентоспособность в схватке за Европу, европейские страны стремились к внутренней консолидации или искали безопасность в рамках крупных союзов. Карл V хорошо понимал сложность согласованного управления Австрийским, Венгерским и Средиземноморским фронтами против турок, заодно с итальянским, германским и бургундским театрами военных действий против Франции и с германскими князьями-протестантами внутри империи. Поэтому он частично передал управление Священной Римской империей своему младшему брату Фердинанду и поручил тому оборонять Центральную Европу. В 1522 году Карл сложил с себя полномочия эрцгерцога Австрии ради Фердинанда, а девятью годами позднее вынудил германских князей назвать Фердинанда его преемником и будущим императором. Это решение имело важные последствия для государственного строительства на юго-востоке Европы. Фердинанд после крушения Венгрии спас от нашествия турок Богемию и Силезию, обезопасив свой северо-восточный фланг.[101]101
Alfred Kohler, ‘Karl V, Ferdinand I und das Königreich Ungarn’, in Martina Fuchs, Teréz Oborni and Gábor Újváry (eds.), Kaiser Ferdinand I. Ein mitteleuropäischer Herrscher (Münster, 2005), pp. 3–12.
[Закрыть] В 1530 году он сказал в Линце перед ландтагом, собранием представителей сословий: «Туркам невозможно противостоять, если Венгерское королевство окажется в руках эрцгерцога Австрии или другого германского князя».[102]102
Quoted in Hans Sturmberger, ‘Türkengefahr und österreichische Staatlichkeit’, Südostdeutsches Archiv, X (1967), pp. 132–45.
[Закрыть] После недолгих колебаний Венгрия и Хорватия присоединились к Габсбургам; в обоих случаях присоединение шло, по сути, как «общественный договор» и опиралось на уверенность в способности Фердинанда спасти европейцев от турок.[103]103
Winfried Schulze, Reich und Türkengefahr im späten 16. Jahrhundert. Studien zu den politischen und gesellschaftlichen Auswirkungen einer aüsseren Bedrohung (Munich, 1978), especially pp. 270–97.
[Закрыть]
Еще более успешными в совместной защите своих прав и свобод оказались голландцы. В конце шестнадцатого столетия они быстро преодолели «партикуляризм», который, как предупреждал Вильгельм Оранский, ставит под угрозу борьбу с Испанией за независимость. В 1572-м штаты провинции Голландия избрали Вильгельма штатгальтером и поручили ему возглавить борьбу с Филиппом, а также провозгласили религиозную толерантность, чтобы не допустить гражданской войны. Тремя годами позднее к Голландии присоединилась Зеландия. В совместной декларации, принятой в октябре 1575 года, эти провинции заявляли: «Мы отказываемся подчиняться испанскому королю и ищем помощи других стран». В 1579 году Голландия, Зеландия, большая часть Утрехта и Гронинген подписали Утрехтскую унию. Была согласована комплексная система налогообложения, кредитования и финансирования армии. Вероятно, она превратила жителей Нидерландов в наиболее «обираемых» налогами в Европе и оказалась жизнеспособной только потому, что голландцы решили сами позаботиться о собственной безопасности и вершить свое будущее. Жители Нидерландов «присвоили» себе политику безопасности, подняли восстание сразу в нескольких провинциях по отдельности и яростно отстаивали свои привилегии. Именно давление конфликта породило Соединенные провинции Нидерландов. Голландцы нашли способ вести войну, а война сделала их голландцами.[104]104
The declaration of 1575 is cited in Geoffrey Parker, The Dutch Revolt (Harmondsworth, 1990), p. 146. M. C. ’t Hart, The making of a bourgeois state. War, politics and finance during the Dutch revolt (Manchester, 1993), pp. 216–17, makes the point that war and state formation do not necessarily lead to absolutism.
[Закрыть]
В Англии требования международной политики привели к частичному радикальному переосмыслению способов снизить напряженность в отношениях между «метрополией» и периферией. Тюдоры опасались, что в недружелюбных руках Шотландия и Ирландия окажутся «черным ходом» в Англию или поспособствуют враждебному ее окружению. Вторжение Елизаветы I в Шотландию и установление в этой стране пресвитерианства во многом определили и обезопасили северные границы Англии, по крайней мере на время. Ирландия, где большинство населения оставалось католическим и где ожесточенно сопротивлялись английской колонизации (любой веры), доставляла куда больше хлопот. Следовало покончить с испанским проникновением в Ирландию и раз и навсегда устранить угрозу гэльского мятежа. Надлежало отыскать и удовлетворительное решение для укрепления своего влияния, особенно с учетом того, что враждебные государства, как предупреждал в 1560 году советник Елизаветы I Уильям Сесил, «за последнее время намного усилились и уже далеко не таковы, какими были ранее, тогда как Англия остается одинокой и не увеличила своего могущества». Поэтому Сесил рекомендовал «объединить силы», соединив «два королевства» [Англию и Шотландию], и «привязать» к ним Ирландию, что «заслуживает внимания»». В 1603 году после кончины Елизаветы династическая преемственность возвела на английский престол шотландского короля, который под именем Яков I стал королем Англии и Шотландии. Через несколько лет он начал «заселение Ольстера», экспроприируя земли у ирландских землевладельцев-католиков и передавая во владение протестантам – шотландцам и англичанам. Тем самым Яков обезопасил западный фланг своего королевства и положил начало совместным действиям Англии, Шотландии и Ирландии на международной арене.[105]105
Jane E. A. Dawson, ‘William Cecil and the British dimension of early Elizabethan foreign policy’, History, 74 (1989), pp. 196–216 (Cecil quotation p. 209). О восприятии Шотландии в “европейском” контексте: Roger A. Mason, ‘Scotland, Elizabethan England and the idea of Britain’, Transactions of the Royal Historical Society, Sixth Series, 14 (2004), pp. 279–93 (especially p. 285). Иакже: William Palmer, The problem of Ireland in Tudor foreign policy 1485–1603 (Woodbridge, 1995), p. 79 and passim, and Brendan Bradshaw and John Morrill (eds.), The British problem, c. 1534–1707. State formation in the Atlantic archipelago (Basingstoke, 1996).
[Закрыть]
Подобные процессы консолидации происходили также в Северной и Восточной Европе. Упадок Тевтонского ордена и освобождение его территорий на Балтике привели к всплеску местного патриотизма, грозившему затопить регион. В 1558 году русский царь Иван Грозный захватил Нарву в Северо-Восточной Ливонии. В начале шестидесятых годов шестнадцатого столетия русские заняли часть Северной Польши. Приблизительно в то же время шведы аннексировали северную половину современной Эстонии. Окруженные со всех сторон Габсбургами и укреплявшимися на глазах шведами, русскими и турками, более слабые государства региона стремились заключить территориальные сделки и остаться конкурентоспособными во все более враждебном окружении. В 1561 году тевтонские рыцари объединились с Великим княжеством Литовским, а восемью годами позднее совместно, согласно Люблинской унии, образовали единое государство с поляками. Это новое польско-литовское государство простиралось от Балтики чуть ли не до Черного моря. Оно увеличилось еще больше, когда в 1592 году польский король Сигизмунд III Ваза унаследовал шведский престол. Польско-шведский союз позволял надеяться на сдерживание как русских, так и Османской империи.
Главным при образовании и консолидации государств являлся вопрос меньшинств, преимущественно религиозных. В шестнадцатом и в начале семнадцатого столетия правительства многих европейских стран пытались понять, каким образом ассимилировать эти меньшинства – или их стоит подавить, или попросту изгнать? Снова будет достаточно двух примеров. Испанцы поступили следующим образом. Сотрудничество местных мусульман (морисков) с турками заставило короля Филиппа II ввести в 1567 году драконовские законы, согласно которым морискам надлежало за три года выучить испанский язык; по истечении этого срока считалось преступлением разговаривать, читать и писать на арабском языке, публично или в уединении. Морискам запрещалось носить мусульманские имена и ходить в национальной одежде. Филипп даже ополчился против общественных бань, посчитав, что они являются местами тайного омовения по исламскому обычаю. Когда протестующие мориски обратили внимание короля на непомерно высокие налоги, которыми их обложили, представитель короны ответил, что Филипп «ценит религиозность больше доходов».[106]106
Philip’s representative’s comments to the Moriscos are cited in Lynch, Spain under the Habsburgs, p. 227.
[Закрыть] В 1568 году мориски подняли восстание, и Филиппу для его подавления пришлось отозвать войска из Италии.[107]107
Hess, ‘The Moriscos: an Ottoman fifth column’, pp. 1–25.
[Закрыть] Подавив восстание, Филипп обвинил в измене всех морисков, не делая разницы между реальными мятежниками и прочими мусульманами. Около восьмидесяти тысяч морисков, закованных в кандалы, отправили в глубь страны. Примерно десять тысяч остались в Гранаде. Однако мориски продолжали доставлять постоянное беспокойство властям. Наконец в 1609 году Филипп III решил проблему кардинально: он переселил триста тысяч морисков (всех, живших в Испании) в Северную Африку. Многовековой мусульманской цивилизации Аль-Андалус пришел конец.[108]108
Már Jónsson, ‘The expulsion of the Moriscos from Spain in 1609–1614: the destruction of an Islamic periphery’, Journal of Global History, 2 (2007), pp. 195–212, stresses the security dimension, especially p. 203.
[Закрыть]
В других случаях правительства проявляли веротерпимость, поскольку они искренне верили в мирное сосуществование различных конфессий, либо считали, что веротерпимость укрепляет сплоченность страны, либо по той причине, что группировки, которые придерживались иных религиозных убеждений, были слишком сильны, чтобы с ними расправиться. Так, император Фердинанд I не притеснял протестантов, дабы мобилизовать население для борьбы с турками.[109]109
О религиозной терпимости и мобилизации против османов: M. A. Chisholm, ‘The Religionspolitik of Emperor Ferdinand I (1521–1564)’, European History Quarterly, 38, 4 (2008), p. 566.
[Закрыть] Наибольшую снисходительность к иноверцам выказывал сын Фердинанда император Максимилиан II. В 1571 году он подписал указ (Assekuration), закреплявший за австрийскими князьями-лютеранами право исповедовать в собственных владениях любые религиозные убеждения. Император надеялся покончить с религиозной враждой не только в Австрии, но и во всей империи и полагал, что это единственный способ привлечь германских князей к борьбе с агрессивными турками. Коротко говоря, внешние угрозы привели к совершенно разным практикам двух ветвей династии Габсбургов.
Европейцы расходились во взглядах на то, какая система, авторитарная или репрезентативная, больше подходит для завершения борьбы за Европу. Флорентийский государственный деятель и писатель Никколо Макиавелли изучал этот вопрос в своих сочинениях «Государь» и «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия». Данные книги представляли собой первую попытку систематически осмыслить сложившуюся геополитику и ее влияние на внутреннюю структуру европейских государств. В предисловии к первой книге «Рассуждений» Макиавелли описывал государства как сообщества, где люди живут вместе, потому что «так удобнее и гораздо легче защищаться». Однако этого не добиться без применения «силы». Макиавелли признавал, что «нынешним государям и современным республикам должно стыдиться, если у них нет войск для нападения и защиты». Целью идеальной республики является не установление общественной добродетели само по себе, а принятие наилучших стратегических решений и мобилизация сил государства для их выполнения.[110]110
Niccolò Machiavelli, The discourses, ed. Bernard Crick (Harmondsworth, 1970), with quotations (in order of appearance) on pp. 98, 100–102, 152, 168, 300, 252, 255, 130, 124, 259 and 122–3. See also Mikael Hörnqvist, Machiavelli and empire (Cambridge, 2004).
[Закрыть] Макиавелли предостерегал: «Нет ничего ошибочнее общего мнения, утверждающего, что деньги суть пружина войны».
Великий флорентиец полагал, что основой эффективной внешней политики является сильная внутренняя структура. В шестой книге «Рассуждений» он говорил о потребности, «чтобы у государства была конституция, каковая, если к тому понуждает обстановка, позволит ему увеличить свои территории и защитить то, что им завоевано». Все важные государственные вопросы следует выносить на всенародное обсуждение, и положение это важнее, чем эффективная налоговая система. По Макиавелли, «что же до рассудительности и постоянства, то уверяю вас, что народ постояннее и много рассудительнее всякого государя»; и далее: «Кажется, будто благодаря какой-то тайной способности, народ явно предвидит, что окажется для него добром, а что – злом». У народа должен быть исполнительный орган для решения важнейших государственных дел. На международной арене республики поэтому более сильны и состоятельны. Макиавелли по этому поводу замечал: «Весь опыт показывает, что города увеличивают свои владения и умножают богатства, только будучи свободными». Таким образом, Макиавелли еще в начале шестнадцатого столетия однозначно обозначил внутренние и геополитические проблемы, с которыми сталкивались и сталкиваются европейские страны, будь они автократиями или республиками.
История Англии позволяет предположить, что Макиавелли был прав. После катастрофической потери владений во Франции англичане сочли, что все важные государственные вопросы надо решать «добрым согласием» в парламенте.[111]111
Catherine Nall, ‘Perceptions of financial mismanagement and the English diagnosis of defeat’. Благодарю д-ра Нолл за возможность ознакомиться с неопубликованной рукописью.
[Закрыть] Тогда налоги будут платиться вовремя (и нация окажется в состоянии взять на себя ответственность за возврат потерянных во Франции территорий), а взамен король станет прислушиваться к рекомендациям парламента и мудрых советников. Благодаря тесному сотрудничеству с парламентом Генрих VIII получил возможность финансировать военные кампании в Шотландии, Ирландии, а также на континенте. Более тридцати лет палаты лордов и общин практически без возражений одобряли расходование короной огромных денежных средств; впрочем, тут нет прямой связи между военными нуждами и триумфом королевской власти.[112]112
Steven Gunn, David Grummitt and Hans Cools, War, state, and society in England and the Netherlands, 1477–1559 (Oxford, 2007), pp. 329–34.
[Закрыть] Парламент попросту поддерживал большую стратегию Генриха, которая предусматривала отстаивание монархических прав английской короны во Франции (или, по меньшей мере, контроль побережья по другую сторону Ла-Манша), а также защиту «черного хода» в Англию из Ирландии и Шотландии.[113]113
Wallace MacCaffrey, ‘Parliament and foreign policy’, in D. M. Dean and N. L. Jones (eds.), The parliaments of Elizabethan England (Oxford, 1990), pp. 65–90, especially pp. 65–7.
[Закрыть] Сотрудничество с парламентом помогло на европейской арене и королеве Елизавете. А вот разногласия между королем и парламентом и распри в самом Вестминстере в начале правления Стюартов привели к фатальным последствиям для страны на международной сцене.
Но исторический опыт также показывает, что необходимым условием стратегического успеха является сильная королевская власть. К примеру, победа Франции в Столетней войне во многом приписывалась укреплению монархии.[114]114
О взаимосвязи сильной монархии и успехов внешней политики: Emmanuel Le Roy Ladurie, The royal French state, 1460–1610, trans. Judith Vale (Oxford and Cambridge, Mass., 1994). See also Steven Gunn, ‘Politic history, New Monarchy and state formation: Henry VII in European perspective’, Historical Research, 82 (2009), pp. 380–92.
[Закрыть] Реформаторы подчеркивали необходимость в сильной центральной власти и эффективной системе сбора налогов. Победу над Англией обеспечили совместно представительные собрания, которые сотрудничали с монархией, но при этом ответственность за ходом действий лежала на исполнительной власти, а не на консультациях, на короле, а не на совете баронов. В 1439 году Генеральные штаты утратили право на взимание прямого земельного налога, а в 1451 году этого права лишились и местные представительные собрания. Эти сословные учреждения не только согласились финансировать королевскую армию, но и признали, что налоги будут взиматься в порядке, установленном королем. Различные «советы», существовавшие при дворе, были всего лишь звеньями между монархом и знатью, они не контролировали королевскую власть.[115]115
John Guy, ‘The French king’s council, 1483–1526’, in Ralph A. Griffiths and James Sherborne (eds.), Kings and nobles in the later Middle Ages (Gloucester and New York), pp. 274–87. See also Emmanuel Le Roy Ladurie, Royal French state, especially pp. 54–78.
[Закрыть] Помимо всего прочего, налоги собирались и войска набирались без согласия Генеральных штатов. Если в Англии парламентские структуры и национальное могущество постепенно становились синонимами, то во Франции политическая культура создала прочную связь между королевской властью и местом страны в Европе.
При этом многие государства, в которых сословно-представительные собрания обладали определенными полномочиями, не отличались внутренним единством и не достигали больших успехов во внешней политике. Даже всесильному императору Карлу V приходилось считаться с противодействием представительных собраний, будь то кортесы Кастилии, Генеральные штаты Нидерландов или другие, более мелкие сословные учреждения. Кортесы охотно оплачивали военные операции в защиту испанских интересов, как то: оборону Наварры, истребление берберских пиратов, борьбу с турками в Средиземноморье, но совершенно не интересовались войнами в Центральной Европе. Просьба о финансировании военного похода в Венгрию в 1527 году была отклонена, тогда как финансирование нападения на Тунис в 1535 году кортесы одобрили. В 1538 году, вместо того чтобы далее выделять средства на военные действия, парламент даже рекомендовал императору Карлу заключить мир с французами.[116]116
Lynch, Spain under the Habsburgs, pp. 50–51, 59, 63–4, 92–3 and 97.
[Закрыть] Одной из причин того, что бремя военных расходов лежало в основном на Кастилии, являлась скудость денежных поступлений из Арагона, Каталонии и Валенсии, чьи представительные собрания избегали сотрудничества. Единственным регионом, кроме Кастилии, способным на существенный вклад в военные расходы империи, являлись богатые Нидерланды, имевшие эффективную налоговую систему. Но тамошние представительные собрания тоже не стремились оплачивать внешнюю политику Священной Римской империи. В феврале 1524 года Маргарита Пармская, наместница Габсбургов в Нидерландах, писала императору Карлу: «Голландцы более всего жалуются на то, что они вечно оплачивают тяготы войны, но сама эта война ведется не ради них». В сороковых и пятидесятых годах шестнадцатого столетия Нидерланды весьма неохотно выделили определенную сумму денег на окончание войны с Францией.[117]117
Quoted in James D. Tracy, The founding of the Dutch Republic. War, finance, and politics in Holland, 1572–1588 (Oxford, 2008), p. 26.
[Закрыть] Подобные проблемы заботили Габсбургов и позже – как в Испании, так и в Австрии.
В Восточной Европе сочетание сильных представительных собраний и слабости на международной арене было особенно показательным. Когда шведская знать восстала против Сигизмунда Вазы, польского, литовского и шведского короля, польский сейм отказался снарядить войско для подавления этого восстания. В 1599 году Сигизмунд был низложен шведским парламентом, союз с Польшей распался. В России польская оккупация и народные мятежи в начале семнадцатого столетия привели к установлению автократии в более жесткой форме, чем ранее. В 1613 году на русский престол взошел первый представитель дома Романовых, что положило конец «смутному времени» (1598–1613). Уроки, извлеченные русской знатью из событий двух последних десятилетий, были очевидными: чрезмерная «свобода» ведет к хаосу и слабости государства, слова «воля» и однокоренные ему свидетельствуют о беспорядках и мятежах. По этой причине основой образа мыслей русского общества стала служба отечеству, особенно защита суверенитета от внешней агрессии. Многие русские пришли к убеждению, что имеют право на участие в жизни страны, а не только на «хлеб с маслом», каковой соответствовал недоразвитой экономике и зачаткам социальной справедливости. В России отсутствовали полноправные представительные органы западного образца – дума, или боярский совет, не контролировала налоговую систему, в отличие от Генеральных штатов, рейхстага или сейма. Власть Романовых была более или менее абсолютной (со скидкой на огромную территорию государства). Русское государство сохраняло свою целостность, пока пришедшая к власти династия сможет обеспечивать защиту и независимость обширных владений.[118]118
The Middle Volga peasants are cited in Valerie Kivelson, ‘Muscovite “Citizenship”: rights without freedom’, Journal of Modern History, 74, 3 (2002), pp. 465–89 (citation p. 474). See also Hans-Joachim Torke, Die staatsbed – ingte Gesellschaft im Moskauer Reich. Zar und Zemlja in der altrussischen Herrschaftsverfassung, 1613–1689 (Leiden, 1974).
[Закрыть]
Похожая ситуация имела место в землях Бранденбурга и Пруссии. Представительное собрание бранденбургской общины противилось инициативам курфюрста, и, когда Иоганн Сигизмунд собрался распространить свою власть на княжество Клеве, собрание, которое контролировало налоговую систему и отвечало за внешнюю политику государства, отказало ему в поддержке. По мнению курфюрста, парламентарии тем самым совершили государственную измену. Столкнувшись в начале семнадцатого столетия с новыми историческими реалиями, бранденбургская община сосредоточилась на внутренних делах, сняв с себя ответственность за национальную оборону. Если Пруссия собиралась играть важную роль в Европе (или хотя бы в Германии), было необходимо что-то менять. Позже преемник Сигизмунда, курфюрст Бранденбургский Георг Вильгельм, был крайне обеспокоен враждебным окружением своего государства, невозможностью защитить территорию и отказом представительного собрания выделить деньги на оборону. В июле 1626 года он сокрушался: «Мои земли не защищены от внешней угрозы, и потому надо мною насмехаются. Весь мир, должно быть, считает меня слабовольным и опасливым человеком».[119]119
George William is cited in Christopher Clark, Iron kingdom. The rise and downfall of Prussia, 1600–1947 (London, 2006), p. 26.
[Закрыть]
Наибольшие разногласия между представительной и исполнительной властью в вопросах внешней политики наблюдались в самой Священной Римской империи. Она не смогла мобилизовать население ни на борьбу с агрессивными турками, ни на достойный отпор захватническим планам французов. К примеру, когда в 1454 году император Фридрих III созвал во Франкфурте имперский сейм, чтобы получить одобрение на крестовый поход против турок, императору отказали. Германские князья обвинили венгерских сторонников этого похода «в желании вовлечь Германию в свои бедствия, поскольку сами они не в силах защитить свое королевство».[120]120
A. S. Piccolomini, Secret memoirs of a Renaissance pope. The Commentaries of Aeneas Sylvius Piccolomini, Pius II. An abridgement, trans. Florence A. Gragg and ed. Leona C. Gabel (London, 1988), p. 62. I thank Anastasia Knox for this reference.
[Закрыть] Когда летом 1480 года турки возобновили наступление и двинулись к австрийскому городу Грац, сейм саркастически упомянул о бездействии императора, который ограничивался лишь «нескончаемыми речами».[121]121
Quoted in Karl Nehring, Matthias Corvinus, Kaiser Friedrich III und das Reich. Zum hunyadisch-habsburgischen Gegensatz im Donauerraum (Munich, 1975), p. 130.
[Закрыть] Максимилиан, сын и наследник Фридриха, был вынужден уступить Бургундию Франции. Так или иначе, империя оказалась не в состоянии сплоченно отреагировать на угрозы своим границам.
Недовольные тем, как с их страной обращаются иноземцы, германские реформаторы не раз пытались «оживить» Священную Римскую империю за счет усиления политического участия в работе имперских структур, в особенности сейма, но эти попытки провалились. В 1489 году франкфуртский сейм возглавил Бертольд фон Хеннеберг, архиепископ Майнца.[122]122
Gerhard Benecke, Maximilian I 1459–1519. An analytical biography (London, Boston, Melbourne and Henley, 1982), pp. 141–6.
[Закрыть] В течение нескольких лет он осуществил ряд реформ: ввел в оборот общий пфенниг (der gemeine Pfennig), одобрил смешанную форму собственности, а также преобразовал налоговую систему, в результате чего подоходный и подушный налоги стали направляться в императорскую казну. Взамен его ввели в состав учредителей «вечного мира» в Германии (der allgemeine Landfriede), а также в число тех, кому поручили реформировать высший имперский суд. Германии полагалось наслаждаться миром дома, дабы представать грозной силой за рубежом. Император был вынужден принимать решения по военным вопросам согласно рекомендациям, которые предлагал Имперский совет, подотчетный сейму. Другими словами, германский имперский сейм (как и английский парламент с середины пятнадцатого столетия) начал активно участвовать в решении вопросов большой стратегии. Далее следовало привести в порядок национальную оборону. В 1500 году на сессии в Аугсбурге сейм разделил империю на десять региональных «округов» и обязал каждый округ поддерживать порядок на своей территории и проводить мобилизацию в случае внешней угрозы. Это был не только «зародыш» немецкой системы коллективной безопасности, но и потенциальный инструмент обеспечения национального единства на фоне угрозы извне.[123]123
Peter Schmid, Der gemeine Pfennig von 1495. Vorgeschichte und Entstehung, verfassungsgeschichtliche, politische und nanzielle Bedeu-tung (Göttingen, 1989).
[Закрыть]
В начале шестнадцатого столетия казалось, что Имперский совет, который не одобрял военной политики Максимилиана в Италии, сумеет утвердиться в качестве особого имперского органа. Участники совета сформировали «Союз курфюрстов», возложивший на себя обязанности сейма в отсутствие императора (при необходимости) и собиравшийся осуществить программу реформ. Германия явно была готова обрести максимально возможное национальное единство – то ли вокруг императора, то ли вокруг сейма. На практике обе стороны стремились противодействовать друг другу. Представительные собрания демонстрировали умение ловко «подрезать крылья» императору, однако сами не сумели (или не могли) создать подлинную национальную альтернативу: эксперимент с Имперским советом быстро завершился. Угрозы, исходившие от французов, турок и венгров, даже в совокупности были не настолько сильны, чтобы вынудить германские представительные собрания отказаться от своих прав и свобод в пользу сильной исполнительной власти. И все же в начале шестнадцатого столетия Германия приобрела достаточно признаков государственности для того, чтобы преодолевать возникавшие трудности более эффективно, чем ранее.[124]124
Whaley, Germany and the Holy Roman Empire, pp. 67–80 and passim.
[Закрыть]
Империи пришлось испытать немало тягот от возобновившегося наступления османов при султане Сулеймане Великолепном. Имперский сейм упорно игнорировал поступавшие призывы о помощи – от короля Венгрии Людовика (Лайоша) на заседании в Вормсе в 1521 году, от хорватской знати на заседании в Нюрнберге на следующий год. Напрасно Фердинанд Австрийский убеждал немцев поддержать «доблестных хорватских христиан, заслонявших собою, как крепким щитом, наши внутренние австрийские земли».[125]125
Cited in Branka Magaš, Croatia through history (London, 2008), p. 90. On the initial response of the German Diet to the Ottoman threat see Stephen A. Fischer-Galati, Ottoman imperialism and German Protestantism, 1521–1555 (New York, 1972 repr.), pp. 10–17. I am very grateful to Miss Andrea Fröhlich for sharing her expertise on early sixteenth-century Hungary with me.
[Закрыть] Для князей, представителей городов и клириков турецкая угроза не выглядела насущной, ведь продолжавшиеся «вольные набеги» на хорватов и венгров происходили на окраинах. В обильно распространявшихся в ту пору памфлетах утверждалось, что турки не угрожают германским свободам непосредственно, что Габсбурги используют эту угрозу, дабы навязать Германии тиранию. Разгром венгерских войск турками при Мохаче в 1529 году лишь на время привлек внимание немецкого общества. В 1530-х и 1540-х годах империя направила в Венгрию несколько войск (с переменным успехом). Германский сейм никогда особенно не заботила борьба с турецким нашествием, и сам он был не настолько организован, чтобы дать отпор врагу своими силами. Возможность объединить Германию перед лицом внешней угрозы снова не была использована.
В конце шестнадцатого столетия немецкий военачальник Лазарус фон Швенди решил покончить с военной немощью страны. Он опасался, что религиозные и политические противоречия «раздуют пламя разногласий и взаимного недоверия» в «многострадальном фатерлянде», где католики и протестанты обращаются за помощью к иноземцам. В 1569 году Швенди предупредил, что испанское вмешательство приведет к «внутренним войнам» и, в конечном счете, к «полному разделу и разрушению рейха и упадку германского благоденствия». Поэтому он потребовал, чтобы Германия мобилизовала все силы для защиты целостности империи. Если удастся помешать «посторонним силам» беспрепятственно вербовать германских наемников, тогда, рано или поздно, и наступит время, когда рейх обяжет «всех чужеземных властелинов» жить по германским законам, а в Европе наступит германский мир (Pax Germanica). В противном случае, предупреждал он, Германия распадется, как Византия. В 1570 году Швенди выступил на сейме в Шпейере, предложил создать германскую имперскую армию под командованием монарха, призванную обеспечивать безопасность страны. Он также рассчитывал, что терпимость к протестантам позволит сплотить страну перед лицом турецкой угрозы. Однако враждебное отношение германских князей, которые не доверяли императору сильнее, чем туркам, уничтожило эту попытку объединить католиков и протестантов в борьбе с общим врагом. Германия осталась военным карликом.[126]126
Thomas Nicklas, Um Macht und Einheit des Reiches. Konzeption und Wirklichkeit der Politik bei Lazarus von Schwendi (1522–1583) (Husum, 1995), with quotations on pp. 113–14, 116 and 121.
[Закрыть]
Борьба за господство на международной арене также способствовала европейской экспансии. В конце пятнадцатого и начале шестнадцатого столетия Фердинанд II и Изабелла, правители Кастилии и Арагона, равно как и португальские монархи, перенесли войну с маврами в Северную Африку,[127]127
Quoted in Weston F. Cook, The hundred years war for Morocco. Gunpowder and the military revolution in the Early Modern Muslim world (Boulder, San Francisco and Oxford, 1994), p. 83.
[Закрыть] где захватили несколько анклавов, чтобы лишить османов плацдарма для нападений на юг Пиренейского полуострова. Одновременно начались поиски новых морских путей и неисследованных земель. В середине восьмидесятых годов пятнадцатого столетия Христофор Колумб заинтересовал монархов Португалии и Испании идеей найти путь в Индию через Атлантический океан. Правда, отправляясь в опасное путешествие, Колумб жаждал не только славы, но и намеревался обогатиться, как и другие исследователи, и те, кто их финансировал. Однако конечной целью опасного предприятия являлись поиски «базы» для атак на незащищенный фланг Османской империи и освобождение Иерусалима от турок, причем Колумб описывал эту задачу во все более возвышенных тонах. Обнаружение новых земель за морем открывало не только очередной фронт в противостоянии с турками, но и предоставляло ресурсы для подготовки к возвращению Святой земли.[128]128
Felipe Fernández-Armesto, Columbus (Oxford, 1991), pp. 46 and 153–5.
[Закрыть]
Колумб отплыл в 1492 году, имея на руках грамоты, подписанные Фердинандом и Изабеллой. Он взял на борт переводчика с арабского (еврея, обращенного в христианство) и пообещал, что «вся прибыль от предприятия пойдет на освобождение Иерусалима».[129]129
Abbas Hamdani, ‘Columbus and the recovery of Jerusalem’, Journal of the American Oriental Society, 99, 1 (Jan. – Mar. 1979), pp. 39–48 (p. 43). Реакция турок: Andrew Hess, ‘The evolution of the Ottoman seaborne empire in the age of the oceanic discoveries, 1453–1525’, American Historical Review, 75, 7 (1970), pp. 1892–1919, especially pp. 1894 and 1899 (encirclement), 1905 and 1908 (Indian Ocean).
[Закрыть] Однако вместо того, чтобы достичь Индии и отыскать союзников против мусульман, Колумб приплыл в Карибское море, где вскоре основал колонию. Аборигенов Америки стали называть «индийцами». Словом, открытие Америки стало следствием борьбы европейцев с Османской империей, а колонизация Нового Света стимулировалась соперничеством между западными державами. Тем временем португальцы осваивали западное побережье Африки. Чтобы две иберийские державы не «манкировали» крестовыми походами и не враждовали между собой, папа римский в июне 1494 года предложил заключить Тордесильясский договор, испано-португальское соглашение о разделе сфер колониальных завоеваний. Линией разграничения стали острова Зеленого Мыса. К западу от них новые земли отдавались Испании, к востоку – Португалии. В 1497 году португальский мореплаватель Васко да Гама отправился в Индию вокруг Африки. Обогнув мыс Доброй Надежды, он в следующем году прибыл в Индию, открыв новый, более удобный путь в эту страну.[130]130
Robert Finlay, ‘Crisis and crusade in the Mediterranean: Venice, Portugal, and the Cape Route to India (1498–1509)’, in Robert Finlay, Venice besieged. Politics and diplomacy in the Italian wars 1494–1534 (Aldershot, 2008), pp. 45–90.
[Закрыть] Когда Колумб в 1502 году отправился в свое четвертое путешествие на поиски Индии, он рассчитывал сойтись в море с Васко да Гама, который шел встречным курсом. Через несколько лет португальцы уже пиратствовали на торговых путях мусульман в Персидском заливе и Красном море, причиняя ущерб их экономике. Запланированное окружение Османской империи стало вдруг реальностью.
Создание испанской заморской империи велось в соответствии с европейскими императивами, прежде всего ради того, чтобы использовать ресурсы Нового Света для смещения баланса сил в Старом Свете. В 1519 году Эрнан Кортес завоевал Мексику и ее запасы серебра для испанской короны.[131]131
Hugh Thomas, Rivers of gold. The rise of the Spanish Empire (London and New York, 2003), pp. 540–54.
[Закрыть] Это завоевание превратило владения Габсбургов в мировую империю, над которой, как выразился поэт Лудовико Ариосто, «никогда не заходит солнце».[132]132
Patrick Karl O’Brien and Leandro Prados de la Escosura, ‘Balance sheets for the acquisition, retention and loss of European empires overseas’, Itinerario, XXIIII (1999), p. 28 and passim. The quotation is in Lynch, Spain under the Habsburgs, p. 38.
[Закрыть] Новый Свет приобретал все большую значимость в балансе сил, но оставался при этом полностью подчиненным европейским потребностям. Испанская колониальная империя в Новом Свете при Карле почти не развивалась; ее главной задачей считалось поставлять ресурсы для удовлетворения амбициозных планов императора в Европе. Поток драгоценных металлов из Америки (обычно около четверти годового дохода империи) расходовался либо на военные кампании против французов, турок и германских князей, либо на покрытие займов в банкирском доме Фуггера из Аугсбурга (в последнем случае «индийское» золото служило гарантией обязательств императора). К примеру, вывезенные из Перу ценности стоимостью примерно два миллиона эскудо пошли на укрепление императорской власти в Германии и Нидерландах. Путешествия Карла в годы правления отчетливо характеризуют его приоритеты: он семь раз ездил в Италию, четыре раза – во Францию, по два раза был в Англии и Африке и сделал не менее шести длительных остановок в Испании, зато не менее девятнадцати раз посещал Фландрию и Германию (и никогда не бывал в Новом Свете). Карл считал себя наследником Imperium Romana (Римской империи), а не всего обширного пространства, ему принадлежавшего.[133]133
Hans-Joachim König, ‘Plus ultra – Ein Weltreichs – und Eroberungsprogramm? Amerika und Europa in politischen Vorstellungen im Spanien Karls V’, in Alfred Kohler, Barbara Haider and Christine Ottner (eds.), Karl V 1500–1558. Neue Perspektiven seiner Herrschaft in Europa und Übersee (Vienna, 2002), pp. 197–222, especially pp. 203–4.
[Закрыть] Коротко говоря, именно Священная Римская империя, а не разраставшаяся испано-американская, определяла императорский статус Карла и его амбициозные устремления.[134]134
Вопреки мнению: Hugh Thomas, The golden empire. Spain, Charles V and the creation of America (New York, 2011), pp. 362–3, 370–72 and passim (figures for distribution of gold p. 511).
[Закрыть]
Борьба королевы Елизаветы на море с Испанией также обосновывалась стремлением англичан играть главную роль на европейской арене. Колониальное равновесие (как и его отсутствие) рассматривалось как часть общего равновесия сил. Английский мореплаватель и авантюрист сэр Уолтер Рэли заметил: «Кто владычествует на море, тот повелевает торговлей; кто повелевает торговлей, тот управляет мировым капиталом и, соответственно, миром в целом». Финансовые возможности Филиппа Испанского как короля Нового Света позволили испанцам упрочить положение страны в Европе. Английский писатель Ричард Хаклюйт в своей работе «Рассуждения о заселении Запада», написанной в 1584 году, отмечал, что, «благодаря своим несметным богатствам», Карл V «отобрал у французского короля Неаполитанское королевство, Миланское герцогство, а также владения в Италии, Пьемонте, Ломбардии и Савойе». Елизавета во второй половине шестнадцатого столетия финансировала экспедиции Фрэнсиса Дрейка не столько для того, чтобы прибавить к своей империи заморские территории, сколько с целью уменьшить финансовые потоки, поступавшие во Фландрию для содержания войск Филиппа. С началом Тридцатилетней войны англичане уверились в том, что на американские золото и серебро Испания финансирует не только собственные кампании в Европе, но и войну императора с германскими князьями-протестантами. Сэр Бенджамин Редьярд в палате общин в 1624 году заявил: «Сама Испания слаба людьми и лишена природных ресурсов», но ее «рудники в Вест-Индии» служат топливом «для чрезмерных амбиций и стремления к универсальной монархии». Другой парламентарий сказал, что наилучшей помощью осажденному Пфальцу будет «нарушить испанское судоходство у их берегов и лишить испанского короля его столовой посуды». Колониальная политика, обеспечение безопасности английских континентальных форпостов и непреложная безопасность самого королевства стали основными аспектами стратегии англичан в последующие примерно полтора века.[135]135
The English parliamentarians are cited in Thomas Cogswell, The Blessed revolution. English politics and the coming of war, 1621–1624 (Cambridge, 1989), pp. 72–3. Rudyerd is cited in J. H. Elliott, The Old World and the New 1492–1650 (Cambridge, 1992) pp. 90–91.
[Закрыть]
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?