Текст книги "Европа. Борьба за господство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/evropa-borba-za-gospodstvo-123011.jpg)
Автор книги: Брендан Симмс
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Этот конфликт принято именовать войной за австрийское наследство, что сбивает с толка. На самом деле война велась за «имперское наследство», поскольку речь шла не только об Австрии, но и о Германии. Британия опасалась, что избрание Карла Альбрехта, как предупреждал государственный секретарь Южного департамента[283]283
Структура британского кабинета министров, отвечавшая за развитие соответствующего региона королевства. В 1782 г. Северный и Южный департаменты лишили функций надзора за внутренними делами и объединили в Форин офис – министерство иностранных дел. Примеч. ред.
[Закрыть] герцог Ньюкасл, «обернется переходом всей империи в руки французов». Это грозило не просто нарушить европейский баланс сил, но и уничтожить жизненно важный «барьер» в Нидерландах, от которого зависела безопасность Британии и Соединенных провинций. В 1742 году британские войска вошли в Германию и Нидерланды, где в 1743 году к ним присоединился голландский контингент. Одновременно в Средиземном море Королевский флот сдерживал Испанию, а в августе 1742 года перед дворцом дона Карлоса на рейде Неаполя появилась британская эскадра, что побудило его вывести войска из Северной Италии из опасений за судьбу своей столицы. Мария Терезия тоже не оставалась безучастной свидетельницей охоты за ее наследством. Несмотря на былые неудачные попытки враждовать с Фридрихом, она мобилизовала большую армию, которая в январе 1742 года в Пьемонте выступила в Северной Италии на стороне австрийцев. В 1743 году британо-имперская армия сокрушила французов при Деттингене. Баварцам тоже вскоре пришлось отступить. Габсбургская монархия отразила брошенный ей вызов.[284]284
Newcastle is quoted in Simms, Three victories, p. 288.
[Закрыть]
Заключив второй «семейный» пакт с Испанией в октябре 1743 года, Франция усилила давление на Британию и Австрию. Согласно этому союзу, французский король обязался вступить в войну против Британии и оказать поддержку испанскому инфанту дону Филиппу в завоевании Милана, а в дальнейшем – Пармы и Пьяченцы. В 1744 году Людовик XV официально объявил войну Британии и Марии Терезии. Вскоре после этого французская армия ворвалась в австрийские Нидерланды, сметая на своем пути союзные силы и голландские «барьерные» гарнизоны. Вторжение австрийцев в Южную Италию в августе 1744 года было остановлено испанскими и неаполитанскими войсками. В 1745 году французы профинансировали высадку в Британии сына Якова II Карла Эдуарда Стюарта. Франция хотела если не выбить Лондон из войны, то хотя бы отвлечь его от главного фронта военных действий Европы. Якобитов удалось рассеять с большим трудом. В том же году в результате совместных действий Королевского флота и американского колониального ополчения на побережье Канады была захвачена ключевая французская крепость Луисбург. В мае 1745 года в Нидерландах союзные силы потерпели поражение от французов в сражении при Фонтенуа не в последнюю очередь благодаря героизму «ирландской бригады» изгнанников-якобитов.
Среди этого хаоса Фридрих мудро разыгрывал свои карты. В октябре 1741 года, после поражения австрийской армии при Мольвице, он заключил в Клейн-Шнеллендорфе перемирие с Австрией, а в июле 1742 года подписал Берлинский мир с Марией Терезией, в результате чего ему досталась Нижняя Силезия. «Нужно уметь вовремя остановиться, – замечал он. – Будешь гнаться за удачей, и она отвернется от тебя, а если станешь требовать большего, тебе всегда будет мало». Теперь требовалось, продолжал Фридрих, «убедить правительства Европы признать нашу страну в том виде, в котором она сложилась после войны, и разумная доля умеренности и хладнокровия поможет нам в этом. Надеюсь, что мы утвердим свое положение и возвышение к власти с достоинством». Однако возрождение военной мощи Австрии вынудило Фридриха изменить свои планы. В мае 1744 года вместе с Баварией, Пфальцем и Гессен-Касселем он сформировал Франкфуртский союз против Австрии. В августе того же года Фридрих вступил в войну, напав на Богемию с целью создания буферной зоны между Пруссией и Австрией.[285]285
Peter Baumgart, ‘The annexation and integration of Silesia into the Prussian state of Frederick the Great’, in Mark Greengrass (ed.), Conquest and coalescence. The shaping of the state in Early Modern Europe (London, 1991), p. 160.
[Закрыть]
В 1740–1744 годах многочисленные угрозы монархии Габсбургов – прежде всего в Нидерландах, Германии и Италии – заставляли Австрию, что называется, расставлять приоритеты. Главный стратег Австрии Венцель Антон, граф Кауниц, на тот момент посол в Савойе, рекомендовал сосредоточиться на империи. В январе 1744 года он советовал Вене перестать «гоняться за итальянскими химерами» и вплотную «заняться делами в Германии». Главной угрозой виделась именно Пруссия, поэтому Австрии следовало вернуть себе Силезию или, возможно, обменять Баварию на какую-то другую отдаленную территорию. В некотором отношении точка зрения Кауница опиралась на «математический» расчет. Географически Германия была ближе Италии или Фландрии, ее потенциальные ресурсы были намного значительнее. Но все же в рассуждениях Кауница имелась сильная идеологическая составляющая. На повестке дня по-прежнему стоял германский национальный вопрос, и, обещая защищать империю от внутренних угроз (а именно от Пруссии) и от внешних (а именно от Франции), Австрия могла притязать на большую легитимность. Проплаченные Австрией памфлеты требовали возвращения «германского» Эльзаса и взывали к немецкому патриотизму в отношениях с давним врагом. Габсбургский полководец Франциск Стефан стал германским героем не в последнюю очередь из-за утраты своих – прежде имперских – владений в Лотарингии.
В ноябре 1744 года прусские войска были вытеснены из Богемии. Через два месяца, в начале 1745 года, неожиданно скончался Карл Альбрехт, открыв тем самым дорогу к титулу императора Франциску Стефану. Габсбурги вновь утвердили за собой императорскую корону. В том же месяце в Варшаве Мария Терезия заключила договор с Британией, Саксонией и Голландией против Пруссии. Военный успех ей, однако, не сопутствовал и после поражений при Зооре и Гогенфридберге, нанесенных Фридрихом, Австрии пришлось подписать перемирие в Дрездене, по которому Силезия отошла Пруссии. Габсбурги затем сосредоточили внимание на Центральной Европе и позабыли об обязанности блюсти «барьер» в Нидерландах. Англо-ганноверская армия вместе с не слишком рвавшимся в бой голландским контингентом старалась сдержать наступление французов. К февралю 1746 года пал Брюссель, и становилось все яснее, что французы скоро ворвутся в Соединенные провинции. Как и при Людовике XIV, безопасность Голландии и Британии оказалась под угрозой.
Все это сильно отразилось на внутренней политике европейских государств. Во Франции успехи 1740-х годов укрепили авторитет монархии и усилили сплоченность населения. Народ поверил в опасность, исходившую от Британии, и в еще более коварный габсбургский «деспотизм». Поражение союзнической армии при Фонтенуа вызвало всеобщее воодушевление, и, как позднее заметил Наполеон, подарило ancien regime «дополнительные сорок лет». Как отмечал маркиз Аржансон в письме к философу Вольтеру сразу же после сражения, «люди в восторге, поскольку Франция сейчас может диктовать справедливые условия Европе». Отсюда следовало – пусть этого и не говорилось прямо, – что неспособность сохранить данную позицию сделает народ воистину несчастным.
Во многих других европейских странах война, напротив, привела к внутренним переменам. Мария Терезия вынуждена была пойти на дальнейшие уступки венгерскому дворянству, чтобы то продолжало участвовать в военных операциях. Тем не менее она старалась по возможности ограничивать полномочия представительных собраний, централизовать управление, повышать налоги, усиливать рекрутский набор и мобилизовать ресурсы, необходимые для возвращения Силезии.[286]286
P. G. M. Dickson, Finance and government under Maria Theresia, 1740–1780, 2 vols. (Oxford, 1987), especially vol. I, pp. 1, 266–7 and 270–71.
[Закрыть] Главный министр граф Гаугвиц не оправдал ее надежд, но все же сумел собрать средств на военные расходы существенно больше, чем его предшественники. Мария Терезия также искала козлов отпущения и обвинила богемское дворянство и евреев в сотрудничестве с пруссаками. В 1744 году она поэтому велела изгнать из Праги евреев как потенциальную «пятую колонну». Это спровоцировало первую общую транснациональную мобилизацию еврейства: во всех европейских странах публиковались петиции и протесты торговцев и общин, адресованные не только самой императрице, но и тем, кто мог на нее повлиять. «Дело касается всей религиозной еврейской общины, – заявляли евреи Гамбурга, – этих насильно разделенных тельцов. Израиль всегда сравнивали со стадом тельцов. Если бьют одно животное, остальные чувствуют эту боль». Союзник императрицы Британия заступилась за евреев; государственный секретарь лорд Харрингтон в беседе с австрийским послом осудил изгнание евреев как «порочное и вредящее общему делу – борьбе против Франции». Поначалу Мария Терезия не обращала внимания на мольбы и укоры, но позднее «раскаялась», и евреи смогли вернуться домой. Так Европа впервые осуществила, пусть и не вполне успешную, гуманитарную интервенцию от имени нехристианской общины.[287]287
Baruch Mevorach, ‘Die Interventionsbestrebungen in Europa zur Verhinderung der Vertreibung der Juden aus Böhmen und Mähren, 1744–1745’, Jahrbuch des Instituts für deutsche Geschichte, IX (1980), pp. 15–81 (quotations pp. 34 and 54).
[Закрыть]
Война сильно затронула и саму Британию. В тридцатые годы восемнадцатого века общественное мнение и парламент все громче выражали недовольство политикой примирения Уолпола. Военные неудачи за морем против Испании нанесли серьезный урон репутации кабинета, а фатальным оказалось «допущение» нарушения европейского баланса сил. В феврале 1741 года парламент обсуждал «Запрос об отставке сэра Роберта Уолпола», где кабинет обвиняли в том, что «в ходе пребывания оного у власти баланс сил в Европе был уничтожен; дом Бурбонов возвысился… Австрийский же дом ослабел». В последующие два года Уолпол неоднократно подвергался критике, причем многие противники стремились не просто сместить его, но устроить импичмент, заключить в тюрьму и даже казнить. Едва корона императора перешла к французскому ставленнику Карлу Альбрехту, положение Уолпола стало невыносимым, и он подал в отставку, избежав официального расследования и возможного наказания небольшим перевесом голосов. Его преемник, лорд Картерет, также потерпел неудачу из-за германской политики – частично из-за сомнительных платежей ганноверским войскам на британской службе, а частично из-за неспособности сдержать Фридриха.[288]288
The quotations are in Simms, Three victories, p. 289.
[Закрыть]
В Голландской республике война имела еще более серьезные драматические последствия для внутренней политики. С самой смерти последнего штатгальтера Вильгельма Оранского в 1702 году Соединенными провинциями управляли олигархии регентов и региональных собраний, не желавшие поступаться своей автономией, даже если того требовала внешнеполитическая ситуация. Когда французы стали наступать с юга, оранжисты усилили пропаганду за реставрацию института штатгальтерства, дабы вдохнуть новую жизнь в альянс с Британией и мобилизовать нацию к совместной обороне. Голландские памфлетисты напоминали публике о расправе с братьями де Витт в 1672 году как следствии провала попыток сдержать Людовика XIV. К середине апреля 1747 года откладывать решение далее было невозможно: французы перешли границу голландской Фландрии и явно намеревались покорить всю республику. «Вы уничтожаете нас, – жаловался французскому послу лидер «парламентской» партии, – вы возвращаете штатгальтера». Случился поддержанный британцами переворот – начался он в Зеландии под гром пушек эскадры Королевского флота, – который получил и поддержку населения. Вильгельм IV стал штатгальтером, причем титул признали наследственным для дома Оранских.[289]289
For the quotation see Rowen, The princes of Orange, p. 163.
[Закрыть] Однако ни усилия британцев, ни возвращение штатгальтерства не остановили наступление французов на Нидерланды. В мае 1747 года пала ключевая крепость Маастрихт, и казалось, что близится крах республики.[290]290
Gyllenborg is quoted in John P. LeDonne, The Russian Empire and the world, 1700–1917. The geopolitics of expansion and containment (New York and Oxford, 1997), p. 35.
[Закрыть]
Судьбу Германии и Нидерландов решило возрастание могущества восточной страны.[291]291
Francine-Dominique Liechtenhan, La Russie entre en Europe. Elisabeth Ière et la succession de l’Autriche (1740–1750) (Paris, 1997), especially pp. 46–9.
[Закрыть] Нападение Фридриха на Марию Терезию и создание коалиции против Австрии разъярили русских. В Петербурге как раз случилось междуцарствие,[292]292
Имеются в виду события 1740–1741 гг.: по завещанию Анны Иоанновны регентом при малолетнем императоре Иване VI становился герцог Бирон; после низложения Бирона регентом стала мать Ивана Анна Леопольдовна. В конце 1741 г. состоялся военный переворот, и на трон взошла Елизавета. Примеч. ред.
[Закрыть] и первый министр Миних полагал, что у него нет иного выбора, кроме как умиротворить Фридриха; в декабре 1740 года был подписан русско-прусский договор. Лишь в декабре 1741 года на трон взошла царица Елизавета. Ее первой задачей было укрепить оборону северных границ. В марте 1742 года русские попытались (неудачно) убедить финнов порвать со Швецией и сделаться «барьером» для защиты Санкт-Петербурга. К августу 1743 года Швецию заставили подписать мирный договор в захваченном русскими Або (Турку). Годом позже Россия обеспечила право своего кандидата на шведский трон и даже высадила свои войска возле Стокгольма для отражения голландского десанта. Теперь она могла переключить свое внимание на события, происходившие в Германии. В 1746 году Россия заключила союз с Австрией; секретное приложение к договору предусматривало раздел Пруссии. В ноябре 1747 года была подписана австро-российская военная конвенция, согласно которой в Германию отправили значительный русский контингент.
Вмешательство царицы оказалось решающим для Европы. Именно страх перед сближением Марии Терезии и русской царицы побудил Фридриха в конце 1745 года пойти на мир с императрицей, хотя в военном отношении у него по-прежнему было преимущество. Русская армия в Германии – «наилучшие войска в Европе», по мнению британского дипломата лорда Сэндвича, – привлекла также внимание французов. Они уже терпели поражение на море, где Королевский флот уничтожал французские торговые суда, и в колониях. В тылу валом шли банкротства, нарастали бюджетный дефицит и инфляция. В конце 1747 года маркиз де Стенвиль с горечью признавал, что доходы французской торговли «упали на сто миллионов ливров». Сахар, кофе, треска – всего было в обрез. К 1746 году франко-итальянские войска были вытеснены из Италии. Более того, даже успешные действия французской армии в Нидерландах не принесли улучшения, поскольку это напугало остальную Европу. Какая польза в оккупации Нидерландов, если с юго-востока Франции угрожали объединенные австро-русские войска? На пике военной славы Франция нехотя согласилась на заключение мирного договора. Во второй раз за неполные десять лет – причем опять без единого выстрела – в роли арбитра Центральной и Западной Европы выступили русские войска.[293]293
Stainville is quoted in Rohan Butler, Choiseul. Vol. 1: Father and son, 1719–1754 (Oxford, 1980), p. 700. For French fears of the advancing Russians see ibid., pp. 724–6 (Sandwich quotation p. 724).
[Закрыть]
В 1748 году в Экс-ля-Шапель был подписан договор, покончивший с войной за австрийское наследство. В обмен на возвращение Луисбурга Франция согласилась уйти из Нидерландов, продемонстрировав тем самым значимость Европы для британских стратегов. Марии Терезии удалось сохранить для мужа императорский трон и большую часть своих территорий. Однако империя не смогла вернуть Силезию, которая осталась за Пруссией в знак признания «новой дипломатии» Фридриха. Австрия также вынуждена была отдать Парму, Пьяченцу и Гуасталлу, зато сохранила власть в Северной Италии. Французы выражали недовольство, в обиход вошла оскорбительная фраза «bête comme la paix» («глуп, как мир»); начались по-настоящему серьезные атаки на внешнюю политику старого режима, пусть они пока ограничивались второстепенными вопросами, наподобие более «внятной» поддержки претендента Стюарта в его борьбе против «английских Ганноверов».[294]294
Thomas E. Kaiser, ‘The drama of Charles Edward Stuart, Jacobite propaganda, and French political protest, 1745–1750’, Eighteenth-Century Studies, 30 (1997), pp. 365–81.
[Закрыть] Важнее всего считалось выйти победителями из нового витка противостояния с Британией.
На протяжении ста лет после заключения Вестфальского соглашения европейская геополитика определялась вопросами имперского наследия. Германия оставалась в фокусе внимания всех ведущих держав. Британия и Голландия сосредоточились на крепостях, которые образовывали «барьер» в Нидерландах против Франции, и на том, чтобы помешать французам укрепить свое влияние в Священной Римской империи. Для австрийцев империя являлась основным источником легитимности и могущества. Французы, в свою очередь, старались не допустить превращения Германии в базу, с которой возможно угрожать их восточным границам; они не желали, чтобы немцы, сплотившись под знаменами врагов, в особенности Габсбургов, превратились в соперника. Два новичка европейской сцены, Россия и Пруссия, воспринимали Священную Римскую империю как международное ристалище. Эти соперничества провоцировали активную колониальную конкуренцию за ресурсы и статус в Новом Свете, необходимые для усиления положения в Европе. Сами немцы, находясь в центре европейской государственной системы, сумели покончить с конфессиональным расколом и теперь сосуществовали в «геополитическом паноптикуме», где княжества в составе Священной Римской империи и их «гаранты» строго соблюдали правила цивилизованного поведения между собой и внутри своих границ. С другой стороны, немцы постоянно искали (но пока не нашли) этакий коллективный голос, способный превратить их из объектов в субъектов права.
К середине столетия определились победители и проигравшие. Турция так и не оправилась от поражения, понесенного под Веной. Шведы не смогли восстановить былую силу после Полтавы, а голландцы видели, что их страна медленно, но неуклонно идет к закату. Все эти три державы долгое время оставались значимыми, но теперь выбыли из числа главных игроков в схватке за господство в Центральной Европе. Как и с поляками, великие державы ныне беспокоила не их сила, а их слабость. Монархия Габсбургов перенесла болезненную операцию по отсечению территорий, но осталась по большей части целостной и была готова отомстить своим недругам. Крупными бенефициарами стали восточные государства – Пруссия, получившая в результате войны Силезию, и Россия, которая начала казавшийся неостановимым марш на запад. Франция, по контрасту, вполне оправилась после поражения в войне за испанское наследство, однако не смогла отнять у Габсбургов императорскую корону. Британия в свою очередь выстроила тщательно разработанную европейскую оборонительную структуру для защиты общего баланса сил и своего южного побережья, хотя упадок Голландии угрожал этой «архитектуре». Коротко говоря, два главных конфликта не получили разрешения: давнее англо-французское противостояние, вторая «Столетняя война», на сей раз с фокусом на Германию, и новая схватка за господство над Священной Римской империей между Гогенцоллернами и Габсбургами. Этим двум конфликтам предстояло слиться воедино, что имело революционные последствия для европейской системы в целом.
Часть третья
Революции, 1756–1813 годы
Мы те, кем были на протяжении столетий, калейдоскоп политических конституций, легкая жертва наших соседей и предмет их насмешек, небывалых в мировой истории; мы разъединены и по этой причине слабы, хотя и сильны настолько, чтобы вредить самим себе, но в то же время бессильны спасти себя; мы равнодушны к чести своего имени, безразличны к соблюдению законов… великий, но и ничтожный народ, потенциально счастливый, а на самом деле глубоко несчастный.
История Германии – это история войн между императором и князьями и государствами, войн между самими князьями и их государствами; история вседозволенности сильных и угнетения слабых; иноземных вторжений и иноземных интриг; насильственных захватов людей и денег, которым не придавали значения или частично покорялись; попыток принудить народ, либо неудачных, либо сопровождавшихся избиениями и разорением, что постигало равно невинных и виновных; история всеобщего беснования, смуты и неизбывных страданий.
Джеймс Мэдисон и Александр Гамильтон. Газета «Федералист», 19, 1787 г.
Мы видим, что отмена данного закона [договора 1756 года между Австрией и Францией] – это революция, столь же необходимая в международных отношениях для Европы и для Франции, как и разрушение Бастилии, способствовавшее нашему возрождению. (Крики «Браво!» и аплодисменты в зале заседаний парламента и с галерей для публики.)
Пьер Верньо, речь перед французским Национальным собранием, 1792 г.[296]296
Quoted in T. C. W. Blanning, ‘The Bonapartes and Germany’, in Peter Baehr and Melvin Richter (eds.), Dictatorship in history and theory. Bonapartism, Caesarism, and totalitarianism (Cambridge and New York, 2004), p. 54.
[Закрыть]
В середине 1750-х годов Европу сотрясала «дипломатическая революция», в ходе которой двое заклятых врагов – Франция Бурбонов и Австрия Габсбургов, а также позднее Россия – объединились против Пруссии и Великобритании. Семилетняя война (1756–1763) подтвердила возвышение Пруссии до статуса великой державы, обеспечила колониальное превосходство Великобритании и ознаменовала наступление русского экспансионизма, который в последующие десятилетия трансформировал политику Восточной и Центральной Европы. Америку завоевали в Германии; сражение на два фронта оказалось роковым для Бурбонов. К концу восемнадцатого столетия все ведущие европейские державы принимали участие в событиях на территории Священной Римской империи или были с ними связаны: Франция и Россия выступали гарантами соблюдения Вестфальского и Тешенского договоров, Австрия и Пруссия являлись крупнейшими государствами империи, а Великобритания была связана с империей через Ганноверскую династию и была «опекуном» Нидерландов и немецкого хинтерланда. Семилетняя война, сверх того, заложила два заряда, оглушительно сдетонировавших в последней четверти века. Именно тогда была предпринята первая попытка объединить тринадцать колоний ради войны и экспансии; именно тогда колонисты Северной Америки впервые задумались о том, чтобы самостоятельно заботиться о собственной безопасности. Этот процесс, подчеркнутый британским равнодушием к позиции страны в Европе, особенно в Германии, напрямую привел к созданию Соединенных Штатов Америки. В ходе Семилетней войны французы начали долгий внутренний спор по поводу большой стратегии Бурбонов и по поводу мер, необходимых для поддержания великодержавных амбиций, что закончился революцией 1789 года. Все это завершилось формированием новых геополитических, конституционных и идеологических структур в Европе и за океаном, поскольку страны опробовали различные модели внутренней организации для сохранения конкурентоспособности на международной сцене. Рейх ныне сражался с республикой, империя – с союзом. Фокусом схватки оставались Германия и Нидерланды. Тот, кто контролировал это пространство, контролировал весь континент и мир.
Франция находилась на распутье. Если на протяжении столетий ее политика носила выраженный антигабсбургский характер, то теперь главным врагом сделалась Британия, чье колониальное господство виделось как неоспоримое преимущество. Маркиз де ла Галиссоньер, генерал-губернатор Канады, в декабре 1750 года предупреждал, что Британия «подпитывается» из Америки, «не допуская другие народы, что вне сомнения обеспечивает ей превосходство в Европе», особенно в Германии и Фландрии.[297]297
Cited in Daniel A. Baugh, ‘Withdrawing from Europe: Anglo-French maritime geopolitics, 1750–1800’, International History Review, 20, 1 (1998), pp. 14–16.
[Закрыть] Вдобавок Версаль все больше тревожил прусский король Фридрих Великий. Дипломат Луи Огюстен Блондель в январе 1751 года заявил, что прусско-британский альянс, которого на тот момент энергично добивался Лондон, представляет смертельную угрозу империи, а следовательно, и интересам Франции в Германии. «Имперская конституция, – писал он, – есть основа величия короны [Франции], она утверждает монархию на берегах Рейна. Большое количество мелких государств, у которых столько разных интересов, служит доказательством того, что власть этой могучей империи не будет сосредоточена в одних руках».[298]298
Quoted in Externbrink, Friedrich der Grosse, Maria Theresia und das alte Reich. Deutschlandbild und Diplomatie Frankreichs im Siebenjährigen Krieg (Berlin, 2006), p. 316.
[Закрыть] Беспокойство вызывал и рост могущества России, которая дважды за последнее время решительно вмешивалась в дела Франции. До сих пор «восточный барьер» (barrier de l’est) – то есть альянсы со Швецией, Польшей и Османской империей – помогал сдерживать Австрию. Но отныне, как заметил впоследствии граф де Брольи, задачей этих альянсов стало «заталкивание России обратно в ее огромные просторы, где она не будет встревать в дела [Центральной] Европы».[299]299
Quoted in L. Jay Oliva, Misalliance. A study of French policy in Russia during the Seven Years’ War (New York, 1964), p. 9.
[Закрыть]
Между тем Габсбурги обсуждали с русскими, как следует поступить с Фридрихом. Как указал в мартовском меморандуме 1749 года главный австрийский переговорщик в Экс-ля-Шапель граф Кауниц, прежний союз с Британией и «наследственная» вражда с Францией стали невыгодны. Вместо этого он предлагал заключить альянс с Францией или, по крайней мере, пойти на уступки, что позволит Австрии разобраться с Фридрихом. Санкт-Петербург, традиционно рассматривавший Пруссию как «подчиненную» страну, возмутился тем, что Фридрих нарушил баланс сил в империи односторонним захватом Силезии. В глазах России Фридрих также угрожал северным границам; в мае 1747 года прусский король заключил оборонительный союз со Швецией, а когда Стокгольм начал переговоры с Портой, угрозу недружественного окружения стало невозможным игнорировать далее. Поэтому в апреле 1753 года Россия решила «вразумить» Пруссию дипломатическими средствами – и силой оружия, если понадобится.
Великобритания также подвергла фундаментальному пересмотру свою стратегию. Опыт конца 1740-х годов показал, что традиционные столпы ее континентальной политики требуют скорейшего ремонта. Голландцы были слишком слабыми, чтобы оборонять «барьерные» крепости в Нидерландах, а Габсбурги понесли слишком тяжелые территориальные потери в 1730-х и 1740-х годах, посему их способность обороняться также вызывала сомнения. Более того, французское нашествие на Америку угрожало морской власти и положению Британии в Европе. Тринадцать американских колоний служили источником постоянного притока обученных моряков, оттуда исправно поступали налоги и там можно было разместить морские базы. «Если мы потеряем наши американские владения или утратим на них влияние в мирное время – предупреждал герцог Ньюкасл в 1750 году, – Франция с легкостью развяжет против нас войну, когда ей это будет удобно».[300]300
Newcastle is cited in Reed Browning, The Duke of Newcastle (Cambridge, Mass., 1975), p. 182.
[Закрыть] Столкнувшись с новыми обстоятельствами, значительное число представителей публичной сферы – журналистов и парламентариев – требовало активной и «прозрачной» политики, которая отвергала дорогостоящую вовлеченность в дела континента. Правительство вигов, однако, верило в то, что Священная Римская империя остается ключевым условием сдерживания Франции. Война за австрийское наследство преподала важный стратегический урок: она показала фатальные последствия отчуждения императорской короны от династии Габсбургов. Лондон поэтому попытался убедить германских курфюрстов избрать сына Марии Терезии Иосифа «королем римлян», обеспечив тем самым автоматическое наследование императорской короны после кончины Франциска Стефана. «Имперская избирательная схема» доминировала в британской внешней политике начала 1750-х годов.[301]301
Reed Browning, ‘The Duke of Newcastle and the imperial election plan, 1749–1754’, Journal of British Studies, 7 (1967–68), pp. 28–47.
[Закрыть] Это было своего рода упражнение в стратегическом упреждении.
За океаном нарастающее напряжение ускорило развитие американской публичной сферы; колонисты все больше осознавали собственную идентичность и все больше занимались собственной безопасностью.[302]302
Richard L. Merritt, ‘The colonists discover America: attention patterns in the colonial press, 1735–1775’, William and Mary Quarterly, Third Series, XXI, 2 (April 1964), pp. 270–87, especially pp. 270–72.
[Закрыть] Подобно британскому правительству, поселенцы рассматривали колониальные споры в широком контексте общеевропейской борьбы. Житель Бостона Уильям Дуглас называл французов «общей помехой и нарушителями спокойствия в Европе, которые в скором времени станут таковыми и в Америке, если только их не усмирить дома и если Америка не отгородится от них рвами и стенами, то есть широкими реками и неприступными горами».[303]303
Cited in Max Savelle, ‘The appearance of an American attitude toward external affairs’, American Historical Review, 52, 4 (1947), pp. 655–66 (quotation p. 660).
[Закрыть] Многие колонисты требовали, чтобы Британия перешла в наступление и устранила угрозу Бурбонов раз и навсегда, уничтожив Квебек и покончив с бурбонским окружением через экспансию. В 1751 году Бенджамин Франклин в «Наблюдениях касательно прироста человечества» утверждал, что новые колонии на западе спасут существующие поселения от участи оказаться «запертыми» на побережье и обеспечат жизненное пространство, в котором так нуждаются колонисты. Франклин заранее восхвалял «государя, который присвоит новые территории, если найдет их свободными, или изгонит туземцев, чтобы заселить собственными подданными».[304]304
Quoted in Brendan Simms, Three victories and a defeat. The rise and fall of the first British Empire, 1714–1783 (London, 2007), p. 393.
[Закрыть]
На практике, однако, колонисты были плохо подготовлены и собственными силами не могли справиться даже с франко-индейской угрозой. Им недоставало общей цели и перспективы. «Сейчас, – сокрушался Франклин, – мы схожи с раздельными волокнами, из которых совьется нить; мы лишены сил, ибо не имеем связей, зато союз сделает нас сильными и даже грозными».[305]305
Ibid., p. 391.
[Закрыть] Это было проиллюстрировано в 1754 году, когда британцы созвали конгресс в Олбани, в колонии Нью-Йорк, для обсуждения совместной обороны колоний от французов и индейцев. Британцы предложили, чтобы отдельные колонии не действовали против индейцев спонтанно и автономно, чтобы они объединили ресурсы и координировали усилия. Это предложение было отвергнуто всеми колониями, даже теми, что, как Пенсильвания, больше других страдали от разобщенности. Губернатор Массачусетса Шерли заметил, что «собраниям не нравится план, составленный комиссарами в Олбани, потому что в нем видят угрозу свободам и привилегиям колоний».[306]306
A. G. Olson, ‘The British government and colonial union, 1754’, William and Mary Quarterly, Third Series, XVII, 1 (1960), pp. 24–6 (quotation p. 26).
[Закрыть]
В начале 1750-х годов вокруг Британии и Пруссии затягивался узел. Согласно договору, подписанному в Аранхуэсе в 1752-м, французы, испанцы и австрийцы заключили мир в Италии с тем, чтобы все три этих государства сосредоточили силы против Лондона и Потсдама. Британская «имперская избирательная схема» исчерпала себя, не в последнюю очередь потому, что австрийцы не хотели открыто отдаляться от Франции. Экспедиция генерала Брэддока, состоявшая из регулярных частей и ополчения колонистов, была разгромлена французами и индейцами на реке Мононгахела в 1755 году.[307]307
Fred Anderson, Crucible of war. The Seven Years War and the fate of empire in British North America, 1754–1766 (New York, 2000).
[Закрыть] В мае 1756 года голландцы объявили о своем нейтралитете и нанесли тем самым еще один удар «старой системе». На юге саксонцы были готовы присоединиться к Австрии. Они давно воспринимали Пруссию как «досадную помеху», вклинившуюся между ними и Польским королевством. Больше всего тревожило нарастающее сближение Австрии и Франции, кульминацией которого стал Версальский договор, заключенный между двумя странами в мае 1756 года. Это была воистину дипломатическая революция, покончившая с враждой между Габсбургами и Бурбонами/Валуа, что длилась более двух столетий. Договор имел важнейшие последствия для соотношения сил в Священной Римской империи. Фридрих столкнулся с воплощением своих кошмарных снов, в которых Пруссия отдавала Силезию Австрии, уступала Померанию Швеции, Магдебург и, возможно, что-то еще – Саксонии, а Восточную Пруссию «дарила» либо Польше (в обмен на уступку восточных польских земель Санкт-Петербургу), либо напрямую России. Кауниц втайне мечтал о «полном уничтожении» Пруссии.
Шансы Фридриха на выживание в этом враждебном окружении заключались в согласованной внутренней и внешней политике. «Мне доводилось видеть, как малые государства одерживали верх над величайшими монархиями, – писал Фридрих, – в том случае, когда у них имелась промышленность и был порядок в делах».[308]308
Frederick the Great, The history of my own times (1746). Posthumous works of Frederic II. King of Prussia (London, 1789), Vol. I, p. xx. I thank Ilya Berkovich for this reference.
[Закрыть] Кантональная система обеспечивала постоянный приток рекрутов из крестьян и офицеров-аристократов; взамен король полагал «своим долгом защищать дворянство, прекраснейшую драгоценность короны, прославившую его армию».[309]309
Quoted in Tim Blanning, ‘Frederick the Great’, in Brendan Simms and Karina Urbach (eds.), Die Rückkehr der ‘Grossen Männer’. Staatsmänner im Krieg – ein deutsch-britischer Vergleich 1740–1945 (Berlin and New York, 2010), p. 18.
[Закрыть] Правильное управление позволяло получать больше доходов с населения; при Фридрихе сбор налогов увеличился троекратно, причем 83 процента этих средств тратились на оборону, даже в мирный период 1745–1756 годов. Фридрих также сумел расположить к себе религиозных диссидентов, нашел общий язык с католиками, особенно с теми, кто проживал в стратегически важной Силезии. Главной заботой Фридриха при этом оставалась Германия. Требовалось помешать Габсбургам, стремившимся использовать свою императорскую корону для мобилизации империи против Пруссии. «Со времен Фердинанда I, – писал король, – принципы Австрийского дома сводились к осуществлению в Германии политики деспотизма». По этой причине необходимо было блюсти «свободы Германии», то есть поддерживать баланс власти между императором и представительными собраниями.[310]310
Frederick the Great, History of my own times, Vol. I, pp. 214–15.
[Закрыть] Фридрих верил, что равновесие в империи является основой, от которой зависит Европа в целом. Он не сомневался в том, что, если Габсбургам удастся нарушить это равновесие, они со временем подчинят себе всю Европу, а следовательно, и Пруссию. Однако прусский король не нашел значимых союзников ни внутри, ни вне Германии, за исключением Великобритании, которой он пообещал защищать Ганновер в обмен на инвестиции, как оговаривалось в соглашении, подписанном обеими странами в Вестминстере в январе 1756 года. Как ни парадоксально, действия Фридриха помогли Вене запустить против него имперскую машину.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?