Текст книги "Европа. Борьба за господство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/evropa-borba-za-gospodstvo-123011.jpg)
Автор книги: Брендан Симмс
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
Габсбургов беспокоила и новая угроза, «созревавшая» в Германии. Чтобы сдержать Францию, Габсбурги возвысили Пруссию до статуса королевства, однако через несколько лет у Вены возникли сомнения в правильности этого шага. Амбиции нового короля вскоре стали очевидными: в 1702 году Фридрих I предпринял попытку (неудачную) сменить Вильгельма на посту губернатора Соединенных провинций. Год спустя Пруссия захотела присоединить соседние южные территории Германии – Ансбах и Байройт, однако им воспрепятствовал гофгерихт[230]230
Высший надворный суд с функциями апелляционного суда. Примеч. ред.
[Закрыть] – суд, которым заправляли австрийцы. Пруссия пока еще действовала осторожно: в своем первом политическом завещании от мая 1705 года король заклинал преемников соблюдать крайнюю осмотрительность в развязывании войн, поскольку новое королевство окружено «гораздо более сильными и враждебными государствами, завидующими нашим успехам».[231]231
‘Erste Ermahnung Kurfürst Friedrichs III an seinen Nachfolger’, in Richard Dietrich (ed.), Die politischen Testamente der Hohenzollern (Cologneand Vienna, 1986), p. 218.
[Закрыть] Вену, однако, было не обмануть. В 1706 году министр Австрийского дома князь Зальм заметил, что «опасается короля Пруссии больше, чем французского короля… Король Франции обгрызает приграничные страны с боков, а… прусский король движется прямо к сердцу».[232]232
Quoted in Charles Ingrao, In quest and crisis. Emperor Joseph I and the Habsburg monarchy (West Lafayette, 1979), p. 58. On the increasing divisions between Habsburg and Hohenzollern see Christiane Kauer, Brandenburg-Preussen und Österreich, 1705–1711 (Bonn, 1999), pp. 85–6, 159 and passim.
[Закрыть] Поэтому имело смысл договориться с Людовиком.
Переговоры начались в мае 1709 года и продолжились зимой 1710-го в голландских городах Гертруйденберг и Гаага. Камнем преткновения оказалась не Испания, а Германия. Чтобы продемонстрировать свою податливость, Людовик вывел основную часть французской армии с Иберийского полуострова; хотя он, конечно, не мог пойти навстречу требованиям и «бросить» Филиппа, но сумел убедить своего внука отказаться от испанского трона в пользу эрцгерцога Карла. Тем не менее Людовик не уступил требованиям коалиции, которая в доказательство «примерного поведения» французов настаивала на снятии блокады с Монса и Намюра, а также уничтожения всех французских фортов на западном берегу Рейна, возвращения империи Брейзаха и изгнания ближайших германских союзников Людовика – курфюрстов Кельна и Баварии. В целом исполнение всех условий означало фактически полное уничтожение французского международного статуса, столь тщательно выстраивавшегося Людовиком и его предшественниками. Вдобавок монархия становилась бы уязвимой для нападений с севера и востока, и у Франции не оставалось бы «порталов», через которые она могла оказывать влияние за пределами своих границ, чего Людовик не мог допустить. Поэтому война продолжилась – с большими потерями.
Территориальные требования и строительство фортификаций были одним способом воздействия на Людовика, а другой способ предполагал изменение природы французского правящего режима. Некоторые союзники начали задумываться: возможно, британские и голландские ценности будут лучше защищены, если дать Европе больше свобод, особенно Франции. Так, стараясь переманить на свою сторону население Брабанта, герцог Мальборо в 1706 году заявил, что Вена будет уважать традиционные конституционные права. В том же году накануне запланированного британского похода на Гиень союзники объявили себя поборниками французских свобод, пообещали восстановить Нантский эдикт и «полноценные» Генеральные штаты. В июне 1709 года Мальборо сообщил: страны «Великого альянса» требуют, чтобы Франция снова «управлялась тремя сословиями, и тогда христианский мир успокоится и не придется отбирать провинцию за провинцией». На деле союзники рассчитывали не навязать Франции парламент британского образца, а восстановить традиционные корпоративные свободы, которые притесняла французская монархия. Они ожидали, что тем самым обуздают экспансионизм Бурбонов путем конституционных и фискальных ограничений.[233]233
Rothstein, Peter the Great and Marlborough, p. 112.
[Закрыть]
Мальборо точно указал на один из величайших парадоксов европейской истории. Он, как и многие другие, верил, что конституционные свободы являются «фундаментом» британского национального величия, а потому содействие установлению подобных (пусть не аналогичных) свобод за рубежом одарит Британию союзниками, а не просто более успешными конкурентами. На практике предположение, что активное политическое участие будет способствовать умиротворению Франции, оказалось, мягко говоря, сомнительным. В июне 1709 года, возмутившись жесткими требованиями «Великого альянса», Людовик напрямую обратился к народу через своих интендантов[234]234
Во Франции должностное лицо, которое ведало какой-либо отраслью государственного управления (финансы, торговля и т. д.). Помимо придворных интендантов существовали также должности интендантов провинций; «провинциальные» интенданты являлись фактически наместниками короны (при этом военная власть оставалась за губернаторами, но вскоре за последними оставили лишь представительские функции). Примеч. ред.
[Закрыть] и епископов, разъяснил, зачем продолжает войну: «Хотя я разделяю горе, какое война причинила моим подданным, проявившим истинную верность, и хотя я показал всей Европе, что искренне желал бы принести мир моим подданным, я убежден, что они сами воспротивились бы этому миру на тех условиях, каковые в равной мере противоречат справедливости и чести французского народа». Текст этого обращения читали священнослужители во время служб по всей монархии. Оно вызвало волну народной симпатии к Людовику и вдохнуло во французов желание воевать.[235]235
Louis’s appeal is quoted in James B. Collins, The state in Early Modern France (Cambridge, 1995), p. 162.
[Закрыть]
Мирные переговоры затянулись, война продолжилась. В августе 1709 года французы отразили нападение имперцев на Базель. Спустя месяц обе стороны сошлись в битве при Мальплаке. Ввиду больших расходов и нескончаемого кровопролития британская общественность начала выражать сомнения в целесообразности войны, а заседания парламента становились все более жаркими. В ноябре 1709 года консерватор Генри Сэчеверел произнес в соборе Святого Павла страстную проповедь, в которой обрушился на правительство. Его мишенью стало терпимое отношение к «диссидентам», но действительно воодушевила толпу, которая затем отправилась крушить город, внешняя политика. «Сэчеверел и мир!» – кричали погромщики, нападая на Банк Англии и на дома, где собирались «диссиденты». С фронта затем стали поступать печальные вести. В 1710 году британские силы в Испании потерпели поражение в битве при Бриуэге, а другие части, которых поддерживали австрийцы, – при Вильявиосе. Через год французские войска продвинулись далеко в глубь полуострова. Вигская политика континентальной вовлеченности была дискредитирована. Королева Анна распустила кабинет и заменила вигов администрацией тори во главе с Робертом Хэнли и Генри Сент-Джоном, позднее лордом Болингброком; это правительство придерживалось традиционной политики «флота и колоний». Вскоре виги потерпели также поражение на выборах, главным образом потому, что публика разуверилась в их большой стратегии.
В середине апреля 1711 года неожиданно скончался император Йозеф. Поскольку он не оставил сына, через полгода ему наследовал младший брат Карл, кандидат «Великого альянса» на испанский трон. Карл поспешно покинул полуостров, желая закрепить за собой новый титул и территории. Перед европейцами вновь замаячил призрак империи Карла V. Как заметил Сент-Джон, «если империя и испанские доминионы объединятся под властью этого князя [Карла], ход войны сильно изменится». Виги до тех пор утверждали: сила французов настолько велика, что справиться с ней может только объединенный блок Габсбургов. Впрочем, к этим словам не прислушивались. Сухопутная война в Европе стремительно утрачивала популярность. Палата лордов открыто контролировала британских полководцев. В декабре 1711 года в казнокрадстве обвинили самого герцога Мальборо. Фландрия отчаянно нуждалась в солдатах и деньгах, а ресурсы направлялись за рубеж, на плачевно закончившуюся экспедицию 1711 года против Квебека. К началу 1712 года британские войска в Европе фактически завершили кампанию; другие воюющие стороны тоже перестали сражаться, поскольку тоже были истощены.[236]236
St John is quoted in Simms, Three victories, p. 65.
[Закрыть] Голландцы полагали, что Францию удалось сдержать, насколько это вообще возможно. Воевать хотелось лишь Карлу, поскольку испанское наследство еще не присвоено. Мирные переговоры поэтому прерывались столкновениями, но в апреле 1713 года британцы и голландцы в Утрехте пришли к соглашению с французами, а в марте следующего года император заключил Раштаттский мир с Францией.
Целью Утрехтского мира было сдерживание Франции. Империя вернула себе крепость Кель, отрезав французам доступ в эту часть Рейнской области. Критически важные испанские Нидерланды отошли к Австрии, благодаря чему последнюю удалось полнее вовлечь в сдерживание Франции. Британия и Голландия обязались «ревностно блюсти» пограничные крепости. Немало помогло то обстоятельство, что новый английский король Георг Людвиг Ганноверский, в 1714 году сменивший королеву Анну как Георг I, был яростным франкофобом и выказывал стойкое стремление выполнять союзнические обязательства.[237]237
Ragnhild Hatton, George I. Elector and king (London, 1978).
[Закрыть] Его собственное, несколько неустойчивое положение на троне, в свою очередь, гарантировалось голландцами. Благодаря приходу к власти Ганноверов, Британия не на словах, а на деле сделалась континентальной державой, заботам которой поручили безопасность Северной Германии. Британские конституционные свободы тем самым увязали с поддержанием баланса сил в Европе. В Италии Людовик уступил Габсбургам Ломбардию. Ее в качестве буфера прикрывала Савойя, которая прежде питала собственные надежды на Ломбардию; в «утешение» Савойе отдали Сицилию (позднее заменили Сардинией). Положение французов в Западном Средиземноморье серьезно ухудшилось после того, как Британия захватила Гибралтар и стала контролировать вход и выход из Средиземного моря. Захваченная Менорка была даже важнее, поскольку оттуда британцы могли отслеживать французский флот в Тулоне. Филиппа признали королем Испании («Великий альянс» отрекся от его каталонских союзников), но взамен ему пришлось отказаться от притязаний на французский престол.
Коммерческие и колониальные аспекты мира имели немалое значение, причем скорее по стратегическим, нежели сугубо экономическим причинам. Британия аннексировала целиком Ньюфаундленд, Новую Шотландию и весь рыбный промысел, что было важно для подготовки своих рыбаков. Также она приобрела желанное асиенто – монопольное право на торговлю с Южной Америкой, особенно на работорговлю. Это право досталось Британской компании Южных морей, основанной консерваторами в 1711 году в качестве противовеса учрежденным вигами банку Англии и Ост-Индской компании. Компания Южных морей собиралась не только извлекать выгоду для акционеров, но и использовать правительственные займы для проведения активной внешней политики. Между работорговлей и равновесием сил в Европе установилась прямая связь. Голландцев вознаградили особыми торговыми привилегиями за счет бывших испанских Нидерландов и их новых хозяев в Вене. Ради сохранения выгодного положения Амстердама река Шельда осталась закрытой для судоходства. Голландский экономический успех опирался помимо конкуренции и на дипломатию принуждения. Экономическая выгода была призвана помочь голландцам разместить гарнизоны в «барьерных» крепостях. Болингброк также стремился заключить торговый договор с Францией – не ради денежного дохода или «вовлечения» Бурбонов, но потому, что верил, что Британия способна выиграть в открытом экономическом соперничестве. В этом отношении для голландцев и британцев европейские коммерческие и стратегические балансы были тесно взаимосвязаны.
Надежды, которые Людовик XIV питал в 1700–1701 годах, обернулись горьким поражением. Он сохранил Квебек, однако оказался исключен из прибыльной испанской колониальной торговли. Людовику пришлось попросить британского Претендента[238]238
Имеется в виду так называемый Старый (или Старший) претендент на английский трон Джеймс Ф. Стюарт, сын Якова II и непризнанный Яков III. Его сына Чарльза Эдуарда Стюарта (он же – Красавчик принц Чарли) называли Молодым претендентом. Примеч. ред.
[Закрыть] покинуть дворец Сен-Жермен в пригороде Парижа и перебраться в Лотарингию, а затем еще дальше. Фортификации Дюнкерка, откуда французские приватиры устраивали рейды на английские и голландские торговые пути и которые служили базой для предполагавшегося вторжения в Англию, были снесены. Людовик полагал, что курфюрсту Баварскому позволят обменять свою вотчину на более богатые испанские Нидерланды, но и этого не произошло. Правда, французский король сумел наконец избавить Францию от двухсотлетнего ощущения того, что страна находится во вражеском окружении. Впредь – так считал Людовик – по другую сторону Пиренеев будет находиться дружественная французам монархия. Так или иначе, теперь, когда Нидерланды отошли австрийцам, на северных и южных границах Франции уже не было одного и того же потенциального врага. Германия, кроме того, осталась разделенной, и вакуум власти на восточной границе Франции по-прежнему существовал. Карл тоже был сильно разочарован. Он стремился обменять отдаленные испанские Нидерланды на соседнюю Баварию и возмущался экономическими ограничениями, которыми морские державы обложили его новые приобретения. К тому же он все еще считал себя подлинным королем Испании. С другой стороны, империя Габсбургов стала велика как никогда, ибо завладела львиной долей испанских владений в Европе – не только Нидерландами, но также Неаполем, Сицилией и многими северными итальянскими землями.
Вскоре стало ясно, что Утрехтское соглашение регулировало вызовы прошлого, а никак не будущего. Главная цель этого документа – сдерживание Франции – изжила себя после кончины Людовика XIV в сентябре 1715 года. После нескольких слабохарактерных регентов престол занял повзрослевший правнук покойного – Людовик XV. В следующие двадцать лет Франция проводила преимущественно мирную политику и в основном реагировала на события в Европе, а не пыталась навязать свою повестку. Молодого претендента отправили в Авиньон, а потом за Альпы, в Рим. Реальную динамику европейской системы обеспечивали другие страны: продолжалась Северная война, решалось будущее Балтики, Восточной Европы и Северной Германии. В 1709 году Петр Великий одержал неожиданную, но убедительную победу над Карлом XII в Полтавской битве, ознаменовав тем самым возвышение новой восточной державы, которой предстояло оказать фундаментальное влияние на равновесие сил на континенте. В том же году немецкий философ Лейбниц писал: «Отныне царь заслуживает внимания Европы и будет играть важнейшую роль в делах континента. Говорят, что царь опасен для всей Европы, что его уподобляют северному турку».[239]239
Leibniz is quoted in Rothstein, Peter the Great and Marlborough, p. 124.
[Закрыть]
Главной целью русского царя являлось вытеснение шведов из Северной Германии, дабы закрепиться там самому и получить голос в рейхстаге.[240]240
David Kirby, ‘Peter the Great and the Baltic’, in Lindsey Hughes (ed.), Peter the Great and the West. New perspectives (Basingstoke, 2001), pp. 177–88.
[Закрыть] Это был бы последний гвоздь в «шведский гроб», полная ликвидация наследия Густава Адольфа. В 1711 году Петр осадил в померанском порту Штральзунд шведский гарнизон и женил своего сына на дочери герцога Брауншвейг-Вольфенбюттеля. Год спустя конфликт распространился на побережье Северной Германии, когда шведы вторглись в Мекленбург и вызвали тем самым ответный удар русских. Северная война угрожала полностью изменить европейский баланс сил. В мае 1715 года в Вене состоялось тайное совещание, на котором было сказано, что «вскоре запылает вся германская империя».[241]241
Quoted in Karl A. Roider, Austria’s Eastern Question, 1700–1790 (Princeton, 1982), p. 40.
[Закрыть]
В апреле 1716 года Петр заключил союз с Карлом-Леопольдом Мекленбургским и выдал за него свою племянницу. Русские династические связи опоясали Балтику. Год спустя Петр согласовал с китайцами границу в Сибири, обезопасив свой восточный фланг. Крупные российские силы встали лагерем возле Копенгагена, готовясь к наступлению на шведов; другие части разместились в Померании и Мекленбурге. Если ничего не предпринять, «русский прилив» грозил затопить Балтику, достичь Швеции и нарушить германское равновесие, на котором держался европейский баланс сил. Эта ситуация сильно беспокоила Францию, традиционного шведского «спонсора», а также голландцев, что доминировали в торговле на Балтике, и британцев, которые спешно выводили свои морские склады; не будем забывать и об императоре, и о множестве германских князей, включая курфюрста Ганноверского, ставшего с 1714 года королем Англии.
Русские амбиции угрожали не только безопасности многих германских княжеств, но и их «свободам». Герцог Карл-Леопольд обратился к царю за помощью в суровой кампании против привилегий мекленбургской знати, которая возмущалась его «тиранией». В 1719 году имперский сейм одобрил интервенцию против Карла-Леопольда под началом Ганновера (Reichsexekution). В указе императора говорилось о попытках герцога лишить германские княжества их «вековых привилегий, свобод и прав и силой заставить их подчиниться». Войско Карла-Леопольда и его русских союзников быстро потерпело поражение в битве при Вальдмюлене. Девять лет спустя имперская машина вновь пришла в действие. Карла-Леопольда обвинили в препятствовании деятельности местных судов и установлении «кровавых податей». Далее императорский указ перечислял длинный список физических оскорблений, нанесенных подданным герцога, в том числе красочное описание пытки непокорного мирового судьи. Снова прозвучало обвинение в произволе. Немцы опасались того, что агрессивное поведение герцога вызовет беспорядки в империи. Императорский указ предостерегал, что все вышеизложенное «может довести Римскую империю как таковую и в отдельных ее частях до опасных волнений». В частности, этот конфликт позволял русскому царю, что называется, ловить рыбку в мутной воде. Идеологическая мотивация здесь не только прикрывала глубинные стратегические цели, но и была от нее неотделима. Геополитика сочеталась с достойным правлением. Хорошими соседями могут быть только страны, которыми правильно управляют.[242]242
Эти два абзаца тесно связаны с моей статьей: “A false principle in the law of nations”. Burke, state sovereignty, [German] liberty, and intervention in the age of Westphalia’, in Brendan Simms and D. J. B. Trim (eds.), Humanitarian intervention. A history (Cambridge, 2011), pp. 89–110 (quotations p. 95), а также с неопубликованной работой Патрика Милтона об интервенциях в Центральной Европе начала восемнадцатого столетия.
[Закрыть]
Столкнувшись с объединенным фронтом многих европейских стран, Петр отступил в северную Германию и попросил мира. Тем не менее Ништадтский договор 1721 года, завершивший Северную войну, стал катастрофой для Швеции. Она утратила восточную оборонительную линию на Балтике – в Лифляндии, Эстландии и финской провинции Ингерманландия, а также значительную часть владений в Германии (передала Бремен и Верден Ганноверу), но сохранила за собой западную Померанию. Стокгольм, другими словами, остался относительно надежно укрепленным против атаки с юга и теоретически все еще мог оказывать влияние на положение дел в Германии. Но на практике Швеция во всех отношениях перестала быть сверхдержавой и утратила большую часть своего влияния в империи.
В то время это было не так очевидно, но Северная война фатальным образом подорвала положение Польши. Польское дворянство – шляхта – сочетало воинствующий католицизм и приверженность республиканским ценностям с желанием едва ли не любой ценой избегать войн с другими странами. В отличие от британского и шведского парламентов, польский сейм не был форумом для озвучивания жизненно важных национальных интересов. Тем не менее там ограничивались амбиции саксонских королей и отвергались всякие попытки провести милитаристскую мобилизацию.[243]243
Benedict Wagner-Rundell, ‘Holy war and republican pacifism in the early-eighteenth-century Commonwealth of Poland—Lithuania’, in David Onnekink and Gijs Rommelse (eds.), Ideology and foreign policy in Early Modern Europe (1650–1750) (Farnham, 2011), pp. 163–80, especially pp. 172–3.
[Закрыть] С учетом того, что сейм отказывался всерьез рассматривать вопросы национальной безопасности, лучшая надежда Польши на сохранение независимости заключалась в планах Августа об установлении наследственного права династии Веттинов на корону. Такое решение одновременно принижало роль дворянства, традиционно избиравшего короля, и роль других государств, использовавших польскую конституцию для вмешательства в избирательный процесс. По этой причине Россия и Пруссия намеревались не допустить подобного исхода. В феврале 1720 года Петр заключил союз с Пруссией, по которому обе стороны обязались блюсти польскую конституцию и противодействовать всяким попыткам утвердить переход королевской власти по наследству. Через месяц Август смирился с неизбежным и сообщил Вене, Лондону и Стокгольму, что отказывается от своей программы реформ и подчиняется русской «опеке». Это позволило Санкт-Петербургу дестабилизировать Речь Посполитую посредством поддержки религиозных диссидентов или кого-либо из множества «конфедератов», то есть те фракции или группировки, которые время от времени оказывались в оппозиции по любому вопросу. В результате защита прав меньшинств в Польше неразрывно слилась в народном сознании с ощущением национальной неполноценности.
Утрехтский мирный договор также не смог подвести итог борьбе за господство в Средиземноморье, прежде всего в Италии. Испания вышла из войны, значительно укрепившись вследствие союза Кастилии с Арагоном, а также правительственных реформ, которые Филипп Анжуйский вместе со своими французскими сподвижниками осуществил в период с 1707-го по 1715 год. Теперь он управлял королевством, которое лишилось непригодных для обороны провинций в Нидерландах, и командовал самым большим флотом и крупнейшей в истории Испании армией. Этот потенциал поставили на службу второй жене Филиппа, Елизавете Фарнезе, которую подстрекал министр кардинал Альберони. Елизавета намеревалась отвоевать как можно больше итальянских территорий, чтобы обеспечить наследство своим сыновьям. Кроме того, Филипп сохранял притязания на французский престол. Столкнувшись с очевидным желанием испанцев нарушить мирное соглашение, Британия и Франция (они уже сотрудничали на Балтике и в Германии) сплотились теснее. В 1716 году между этими странами был заключен официальный союз. Однако это не помешало Филиппу и в июле 1717 года оккупировать бывшую испанскую территорию Сардиния, а через год вторгнуться на Сицилию и изгнать оттуда австрийский гарнизон. Следующей мишенью очевидно являлся Неаполь. Агрессия Филиппа не только угрожала позициям Габсбургов на Апеннинском полуострове, но и заставляла опасаться установления в Средиземноморье новой испанской гегемонии. В октябре 1718 года, еще до формального объявления войны, Королевский флот внезапно атаковал испанцев у сицилийского мыса Пассаро и потопил вражеские корабли. Это был не просто превентивный удар для защиты Неаполя, но целенаправленный шаг, призванный покончить с потенциальной испанской морской угрозой.
Вскоре после этого британцы, голландцы, французы и австрийцы сформировали Четверной союз для сдерживания Филиппа. К январю 1719 года Британия и Франция уже воевали с Испанией, а через несколько месяцев французы вторглись в Северную Испанию. Королевский флот атаковал Галицию и очистил Западное Средиземноморье от испанского судоходства. В ответ Филипп в апреле 1719 года поддержал в Шотландии неудачное восстание якобитов, во главе которого стоял граф Мар. Но затем королю пришлось избавиться от Альберони, приструнить жену и пойти на соглашение. В результате мирного договора Испания признала потерю своих средиземноморских владений. Единственными бенефициарами конфликта оказались Савойя и Австрия, которые обменялись Сардинией и Сицилией, благодаря чему каждая получила более управляемую территорию. В некотором смысле Утрехтский мир принес пользу.
Проблема состояла в том, что австрийские Габсбурги теперь представляли собой бо́льшую угрозу европейскому балансу сил, чем Франция. В 1699 году они захватили Трансильванию и остальную территорию Венгрии, в 1714-м – австрийские Нидерланды, Милан и Неаполь, а подписание в Пожареваце мирного договора, закончившего войну с Турцией, принесло Австрии Белград, Банат и часть Валахии. Австрийцы даже сумели, так сказать, сгладить остроту своего присутствия в Средиземноморье: они освободились от неудобной для обороны Сардинии и получили Сицилию, служившую в качестве «бастиона» Неаполя. Как оказалось впоследствии, год 1720-й ознаменовал пик экспансионизма империи Габсбургов, но в то время многие думали, что притязания на универсальную монархию перешли от Версаля к Вене. Эти страхи подогревались агрессивностью императора Карла VI, который не скрывал своих претензий на испанский трон и хотел возродить империю своего знаменитого тезки, то есть совершить именно то, против чего велась война за испанское наследство. Карл также начал «показывать силу» в Германии, поддерживая католиков в яростных конфессиональных диспутах.
В глазах Георга I и британского правительства австрийские амбиции угрожали не только владениям короля в Ганновере и немецкому протестантизму, но и безопасности империи в целом, следовательно, и основам европейского равновесия сил. Британский государственный секретарь Чарльз Таунсенд опасался того, что австрийцы, возомнив себя «наивысшими среди прочих человеков», надеются «управлять делами всего мира в соответствии с собственными желаниями и без помощи любой другой державы».[244]244
Speaking in 1721, quoted in Simms, Three victories, p. 169.
[Закрыть] Регентский совет в Версале, в свою очередь, озаботился сдерживанием австрийской угрозы со стороны Нидерландов и был намерен ликвидировать многочисленные анклавы, чье наличие «осложняло» границу с империей. В первую очередь французы намеревались лишить Габсбургов ресурсов Германии. В начале восемнадцатого века французские дипломаты без устали напоминали об изобилии в немецких землях «прирожденных солдат». Французский министр иностранных дел Маршаль Юксель так беспокоился, что «с каждым днем власть императора становится все более авторитарной», что в марте 1718 года заявил: «Защита прав и свобод германских княжеств – вот единственный способ предотвратить установление деспотизма в империи».[245]245
Huxelles is quoted in Jörg Ulbert, ‘Die Angst vor einer habsburgischen Hegemonie im Reich als Leitmotiv der französischen Deutschlandpolitik unter der Regentschaft Philipps von Orleans (1715–1723)’, in Thomas Höpel (ed.), Deutschlandbilder – Frankreichbilder. 1700–1850. Rezeption und Abgrenzung zweier Kulturen (Leipzig, 2001), pp. 57–74 (p. 67).
[Закрыть] По этой причине в 1719 году Версаль поддержал англо-ганноверскую дипломатическую интервенцию в поддержку протестантов Пфальца, которых притесняли князь-католик и сам император.
Франко-британские страхи перед возможным появлением очередной универсальной габсбургской империи достигли кульминации в 1725 году. Кризис стал прямым следствием внезапных династических перемен. Стремясь укрепить монархию за счет рождения наследника, Людовик XV отказался от давно озвученного намерения жениться на юной испанской инфанте. Вместо этого он обратил взор на восток и взял в жены Марию Лещинскую, дочь бывшего польского короля Станислава. Филипп и Елизавета восприняли эту свадьбу как оскорбление и стали искать сближения с ненавистными прежде австрийскими Габсбургами. В мае был заключен австро-испанский договор. Условия этого договора являлись прямой угрозой сложившемуся в Европе равновесию сил. Карл VI обещал не препятствовать испанским требованиям по возврату Гибралтара и Менорки. Он также согласился отдать несколько итальянских провинций старшему сыну Филиппа и Елизаветы Фарнезе дону Карлосу. В свою очередь Испания предоставила императору торговые привилегии и признала Остендскую компанию,[246]246
Австрийская частная торговая компания, основанная для торговли с Индией. Примеч. ред.
[Закрыть] основанную несколькими годами ранее в попытке «протиснуться» на прибыльный колониальный рынок. В довершение всего заговорили о браке старшей дочери Карла Марии Терезии с одним из испанских инфантов.
Если бы предполагаемое «слияние» династий состоялось, Британия и Франция рисковали обнаружить перед собой австро-испанский блок, протянувшийся от Фландрии на Английском канале до «каблучка» итальянского «сапога» и от Силезии до Пиренеев и скал Гибралтара. Таунсенд предупредил, что «в случае присоединения австрийского доминиона к обширным территориям Испании» может возникнуть новое государство, «более опасное для всей Европы, чем даже государство Карла V».[247]247
Quoted in Simms, Three victories, p. 183.
[Закрыть] Хуже того, германские амбиции императора (беспокоившие Францию и Британию намного больше, чем колониальная угроза) будут оплачены золотом испанского Нового Света, а возможно, и доходами его собственной Остендской компании. Британская и французская столицы опасались имперского «доминирования», «запугивания» и «абсолютной власти» в Германии. Ситуация, как жаловался один французский дипломат, стала хуже, чем накануне 1648 года. По этой причине Британия и Франция в сентябре 1725 года заключили оборонительный Ганноверский союз против Вены и Мадрида.
Воспользовавшись тем, что у Франции и Британии возникли другие заботы, Россия возобновила усилия по занятию господствующего положения на Балтике. Ключом к реализации этих планов стал Венский союзный договор с Австрией, в чем признавался русский вице-канцлер граф Остерман в череде своих меморандумов 1725–1726 годов. «Священная Римская империя может помочь России не только в ее борьбе со шведами, турками и поляками, – писал он, – но и помешать другим странам напасть на Россию». В начале августа 1726 года Екатерина Первая наконец отбросила маску и вступила в союз с Веной. Русские войска оккупировали Курляндию, чтобы предупредить ее аннексию Польшей. Для Лондона и Версаля осуществление русских планов выглядело не просто ударом по стратегически важной балтийской территории, основному источнику морских ресурсов – нет, оно сулило реализацию замыслов Петра Великого по установлению господства в Северной Германии, а затем и во всей империи. Контрмерам мешал тот факт, что у британцев и французов не было способа остановить Россию угрозой ее западным границам. Вместо этого на Балтику направили эскадру Королевского флота, а Швецию убедили присоединиться к Ганноверскому союзу. Одновременно британские и французские дипломаты в Константинополе пытались настроить Порту (так называли правительство Османской империи[248]248
Название происходит от кальки с турецкого названия канцелярии великого визиря – «высокие ворота» (ит. Porta). Примеч. ред.
[Закрыть]) на вылазку против русских с юга. Этот план, цитируя Таунсенда, был призван «отвлечь царицу в Азии настолько сильно, чтобы она ослабила внимание и перестала досаждать и причинять неприятности королю здесь». Нельзя лучше проиллюстрировать взаимосвязь между разными частями европейского баланса сил.[249]249
Townshend is quoted in Simms, Three victories, p. 197.
[Закрыть]
Великий европейский «тупик» 1725–1727 годов охватил континент от Балтики до Черного моря и от Английского канала до Пиренейского полуострова, где Испания не слишком активно осаждала Гибралтар. Однако главным фокусом интересов оставалась империя, включая Фландрию, где Карл угрожал Ганноверам и где, что важнее, он мог мобилизовать необходимые ресурсы и напрямую угрожать Франции и Британии. Вот почему Британия уделяла столь пристальное внимание испанскому «серебряному» флоту; нападения на него совершались не только ради грабежа, но являлись просчитанной стратегией, нацеленной на то, чтобы лишить императора средств для нарушения равновесия сил в Центральной Европе. Поэтому франко-британские военные приготовления сосредоточились на формировании значительных сухопутных сил в Германии, где предполагалось сдерживать Карла.
Все вышеперечисленное было не просто спором великих держав, но и глубоким идеологическим конфликтом. Многие современники рассматривали его как противостояние представительных правительств различного толка и столь же разнородных абсолютистских государств. Британский парламент и Генеральные штаты Нидерландов считали, что им угрожает испано-австрийская «ось», чье могущество, по меньшей мере, частично, опиралось на подавление представительных правительств у себя дома. Если использовать современные выражения, Европа была расколота на два лагеря – лагерь «свободы» и лагерь «деспотизма». Оба термина были в ходу у британских и голландских памфлетистов, и с конца семнадцатого века они все чаще возникали в публичной сфере Центральной Европы. К середине столетия количество читателей в империи выросло с 250 тысяч до полумиллиона человек. Неотъемлемой составляющей этой критики было нарастающее нежелание принимать стремление правителей «засекретить» обсуждение политических вопросов.[250]250
Lucian Hölscher, Öffentlichkeit und Geheimnis. Eine begriffsgeschichtliche Untersuchung zur Entstehung der Öffentlichkeit in der Frühen Neuzeit (Stuttgart, 1979), and Andreas Gestrich, Absolutismus und Öffentlichkeit. Politische Kommunikation in Deutschland zu Beginn des 18. Jahrhunderts (Göttingen, 1994).
[Закрыть] В сатирах, проповедях, периодической печати и «политических беседах» от германских правителей, особенно от императора, все чаще требовали ответа по вопросам внешней политики, поскольку та привлекала основное внимание имперских патриотов. Население все больше интересовалось не только политикой Германии, но и общеевропейским балансом сил, от которого зависела безопасность людей. Как заметил автор журнала с оптимистическим названием «Friedens-Courier» («Посол мира»), «даже человек, совершенно не интересующийся тем, что творится в мире, и не читающий газет, все-таки спрашивает соседа, что происходит на мирных переговорах».[251]251
The Friedens-Courier is quoted in Gestrich, Absolutismus und Öffentlichkeit, p. 222.
[Закрыть] Многие из таких публикаций финансировались правительствами, однако и они показывают, что «аполитичные» немцы живо интересовались тем, что творится в мире вокруг.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?