Текст книги "Европа. Борьба за господство"
![](/books_files/covers/thumbs_240/evropa-borba-za-gospodstvo-123011.jpg)
Автор книги: Брендан Симмс
Жанр: История, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 46 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
В конце концов, общего «пожара» в Европе так и не случилось. Ни Испания, ни Австрия не могли продолжать войну в Германии и Италии против англо-французского альянса. Екатерина предпочла не сталкиваться с Королевским флотом на Балтике. Османы отказались нападать на Российскую империю. Лишь возле Гибралтара прозвучали выстрелы, которыми обменялись британские и испанские моряки. Войну удалось предотвратить дипломатией и политикой сдерживания.
Австрийская мощь олицетворяла угрозу, но не меньшей угрозой являлась «врожденная» слабость конгломерата Габсбургов. Вскоре стало ясно, что император Карл VI вряд ли произведет на свет наследника мужского пола, вследствие чего возникала возможность соперничества за наследство и даже раздела владений по воле соседних стран. Карл попытался предупредить такую ситуацию и в апреле 1713 года обнародовал «Прагматическую санкцию», которая устанавливала следующий порядок: престол переходил по наследству к сыновьям и дочерям императора, и лишь потом на него могли претендовать сыновья и дочери покойного старшего брата Карла, Йозефа. С мая 1717 года предполагаемой наследницей считалась старшая дочь Карла Мария Терезия. Тем не менее Карл не принимал сей факт как должное. Он понимал, что мужья дочерей Йозефа, курфюрсты Баварии и Саксонии, могут отказаться от претензий от имени своих жен, но эти отказы при необходимости могут быть быстро отозваны. По этой причине Карл постарался заручиться согласием представительных собраний в вопросах наследия. К середине 1722 года он даже уговорил на сотрудничество венгров в обмен, разумеется, на признание их привилегий. Затем Карл перенес внимание за пределы империи и заключил соглашения последовательно с Испанией (1725), Россией (1726), Британией (1731) и с имперским сеймом (1732). Однако Карлу часто приходилось идти на компромисс, к примеру, когда в обмен на военную поддержку против османов в 1716 году он согласился выдать одну из дочерей Йозефа за баварца. В итоге всех этих «предусмотрительных» хлопот правительства европейских стран не только не стали союзниками Карла, но и задумались над тем, как лучше воспользоваться слабостью Габсбургов.
Прежде всего это относилось к Франции, которая начала восстанавливать свой авторитет на европейской сцене в 1730-х годах, завершив долгий период относительной пассивности после кончины Людовика XIV в 1715 году. Частично эта активность обусловливалась ощущением династической стабильности в связи с рождением дофина в 1729 году, а частично она отражала нарастание недовольства в связи с падением «доходности» союза с Британией, которая проводила сугубо самостоятельную коммерческую и «германскую» политику. Франция уже перестраивала «втайне» портовые сооружения Дюнкерка и вкладывала большие средства в развитие военного флота. Ее экономика росла быстрыми темпами, как и колониальные доходы, особенно в Америке. Более всего Францию беспокоило укрепление могущества австрийцев в империи, которое, как заметил в 1729 году чиновник французского министерства иностранных дел, угрожало «изменить управление империей до такой степени, что последняя могла превратиться в монархию, где император сделается абсолютным властителем Германии, а это действительно нарушит баланс сил в Европе».[252]252
The First Commissioner of the French foreign ministry is quoted in Extern – brink, Friedrich der Grosse, pp. 89–90.
[Закрыть]
Возрождение Франции застало остальную Европу врасплох. Внутренние слабости и упадок торговли помешали Голландской республике отреагировать надлежащим образом. Австрия была готова сдерживать Францию в самой империи и в Северной Италии, однако ощущала уязвимость своих позиций во Фландрии, где не собиралась тратить деньги на строительство оборонительных сооружений. Озабоченная слабостью жизненно важных для нее Соединенных провинций и пораженная экономическим ростом «несвободной» Франции, Британия забыла о своем враждебном отношении к Карлу и вернулась к традиционной политике поддержки Габсбургов в качестве противовеса Франции. В 1731 году она заключила в Вене союз с Австрией и одобрила «Прагматическую санкцию». Ободренный поддержкой, Карл счел правильным обратиться к сейму за одобрением «Прагматической санкции»; в январе 1732 курфюрсты одобрили документ шестью голосами против трех.[253]253
The Austrian instructions are quoted in Arthur M. Wilson, French foreign policy during the administration of Cardinal Fleury, 1729–1743. A study in diplomacy and commercial development (New York, 1972), p. 169.
[Закрыть]
Шаги, предпринятые Британией, не возымели действия: Франция еще решительнее стала готовиться к противостоянию с Австрией. В 1733 году она заключила «семейный контракт» с испанскими Бурбонами. Это сигнализировало о намерении сотрудничать против Британии в заморских владениях, однако главной целью являлся единый фронт в Европе, где оба противника планировали воспользоваться хитросплетениями австрийского наследия, чтобы навредить Габсбургам. Впрочем, насущной заботой было помешать Карлу получить контроль над всей империей. Ситуация обострилась в связи с польским наследством, которое ворвалось в европейскую повестку в начале февраля 1733 года, после кончины короля Августа II. Французы выдвинули Станислава Лещинского, который недолго правил Польшей в годы Северной войны и дочь которого была женой Людовика XV. Лещинский пользовался популярностью, польская шляхта наверняка избрала бы его королем, отдай выбор на ее усмотрение. Но Речь Посполитая была слишком слаба, чтобы самостоятельно определять собственную судьбу. Более того, в 1733 году на кону стояла вся геополитическая структура Европы. Для русских избрание польского короля было чревато появлением фигуры реформатора, способного превратить хаотическую Польшу в сильное и динамичное государство на западной границе России. Для Австрии французский кандидат в Варшаве был неприемлем, поскольку это означало бы «втискивание» империи между Станиславом и его зятем, Людовиком XV. Когда французы попытались уговорить османского великого визиря, перспектива окружения обрисовалась еще более четко. Австрийцы и русские поэтому хотели, чтобы польский трон унаследовал саксонец, готовый обеспечивать статус-кво. Коротко говоря, тогда решалась судьба габсбургской монархии и положение этой монархии в Германии.
Неудивительно поэтому, что война за польское наследие в самой Польше почти не велась. В сентябре 1733 года польский сейм избрал королем Станислава. Вскоре началась война между Австрией и Россией с одной стороны и Францией и Испанией – с другой. Французы мало чем могли помочь Станиславу, и вскоре тот потерпел поражение в Польше. Полноценные военные действия развернулись на западе. Благодаря франко-голландскому договору австрийские Нидерланды сохраняли нейтралитет на протяжении всего конфликта. Почти повсюду, однако, Габсбурги вынуждены были обороняться: в Лотарингии, которую французы оккупировали с легкостью; в Северной Италии, где в октябре 1733 года атаковали объединенные силы Франции и Сардинии; в Неаполе, куда в феврале 1734 года вошли испанцы; и в самой Германии, вопреки тому, что императора убедили объявить войну Франции в апреле 1734 года. Император дрогнул под этим стремительным натиском. Британия, несмотря на Венский договор, решительно отказалась предоставить Австрии какую-либо помощь. Лишь прибытие в Пфальц крупного русского экспедиционного корпуса, совершившего в августе 1735 года марш-бросок на тысячу километров, спасло австрийцев от более сокрушительного поражения.[254]254
Maren Köster, Russische Truppen für Prinz Eugen. Politik mit militärischen Mitteln im frühen 18. Jahrhundert (Vienna, 1986).
[Закрыть] Карлу пришлось заключить мир в октябре 1735 года. Неаполь и Сицилия отошли дону Карлосу, пусть и с условием, что они никогда не перейдут к испанской короне. Франция согласилась с саксонским наследником в Польше, а Станиславу дали титул герцога Лотарингского (с оговоркой, что после его кончины область вернется Франции). Франция, словом, торжествовала.
Международная напряженность в начале восемнадцатого столетия заставляла европейские страны укреплять внутреннюю сплоченность и увеличивать добычу ресурсов и расходы на военные нужды. В 1715 году, к примеру, Габсбурги настояли на том, чтобы венгры финансировали содержание нескольких полков регулярной армии. Через год был учрежден австрийский тайный совет по финансовым вопросам, задачей которого являлась финансовая координация. Вскоре глава Судебной палаты внес революционное предложение, по которому средства, выделяемые на военные цели, должны были соотноситься с реальными финансовыми возможностями. На это предложение не обратили внимания. Габсбурги не преуспели в объединении своих разрозненных провинций и их представительных собраний ради проекта совместной обороны. Не существовало общего «интереса Габсбургов», были только отдельные интересы составных частей монархии. Большая часть территорий, например, Неаполь, оплачивала лишь собственную оборону, и то неохотно; единственным, кто вносил существенный вклад в общую оборону монархии, была Богемия. Во Франции Бурбонов, с другой стороны, аристократия утратила право вето на налоги. В результате прямые налоги возрастали, привилегии урезались, но не слишком ретиво, чтобы не нарушить хрупкий общественный консенсус.[255]255
Colin Jones, The great nation. France from Louis XV to Napoleon, 1715–99 (London, 2007), p. xxi and passim.
[Закрыть] Хотя в 1733 году снова ввели десятину (dixieme) для финансирования войны за польское наследство, дворянство и духовенство по окончании боевых действий убедили корону отменить этот налог, лишив тем самым казну значимых будущих доходов. Эта ситуация повторялась на протяжении всего столетия. Парламент, к мнению которого монархия столь долго не прислушивалась, постепенно утверждал за собой право «оценивать», то есть одобрять, новые налоги. Поэтому, несмотря на свою значительную мощь, Австрия и Франция равно утратили на время статус великих держав.
Россия также старалась укрепить свое могущество посредством внутренних реформ. В планы Петра Великого, однако, не входило заимствование у Западной и Центральной Европы политических норм наподобие советов и «свобод»: хаос в Польше отпугнул Россию от таких экспериментов.[256]256
Paul Bushkovitch, Peter the Great. The struggle for power, 1671–1725 (Cambridge, 2001), passim, especially pp. 270–80 (on Poland p. 444).
[Закрыть] «Вестернизация» для царя означала создание современного абсолютистского государства, способного к ускоренному экономическому развитию и мобилизации ресурсов. В целом не только правительство, но и общество России было нацелено на военную мобилизацию. Привилегии аристократов увязали напрямую с государственной службой. В 1722 году Петр обнародовал «Табель о рангах», где перечислялись соответствия между военными, гражданскими и придворными чинами.[257]257
James Cracraft, The revolution of Peter the Great (Cambridge, Mass., 2003), pp. 29–37 and 54–74 (Table of Ranks p. 35).
[Закрыть] Дворянам пожаловали взамен ничем не ограниченную власть над крестьянами. На современном языке, Россия была несвободной меритократией. В экономическом отношении царь потерпел неудачу. Хотя Россия – благодаря своему многочисленному населению – была самой богатой страной Европы, она продолжала сильно отставать в пересчете на подушевой доход и по другим показателям экономического развития. Но в политическом и военном отношении царь выиграл. Россия вступила в новый раунд борьбы за господство в Европе со сравнительно большой регулярной армией (более ста тысяч человек), которую в любой момент можно было пополнить из фактически «бездонного» источника живой силы.
По контрасту с другими значимыми странами, Пруссия обладала влиянием, далеко выходившим за пределы того, что гарантировала ей «природная», или «фундаментальная», сила. В семнадцатом веке прусское дворянство пожертвовало правом совещательного голоса в вопросах налоговой и внешней политики ради поддержки монархом крепостничества. Время от времени аристократы, впрочем, начинали требовать политического участия, что побудило Фридриха-Вильгельма заявить: он будет делать все, что потребуется, для «стабилизации суверенитета, как подобает rocher de bronze[258]258
Букв. «бронзовому утесу» (фр.), то есть непоколебимому основанию. Примеч. ред.
[Закрыть]». В следующие два десятилетия он осуществил ряд государственных реформ, призванных повысить дееспособность правительства, например, в 1722 году учредил высший административный орган – «Генеральную директорию». Примерно через десять лет Фридрих-Вильгельм ввел знаменитую «кантональную систему», которая привязала крестьян к определенному полку и к конкретному землевладению. По этой схеме развивался эффективный «военно-аграрный комплекс»; дворяне несли государственную и воинскую службу офицерами, крестьяне обрабатывали землю и тянули армейскую лямку в качестве простых солдат.[259]259
Hanna Schissler, Preussische Agrargesellschaft im Wandel. Wirtschaftliche, gesellschaftliche und politische Transformationsprozesse von 1763 bis 1847 (Göttingen, 1978).
[Закрыть] Основу системы составляли государственные зернохранилища двойного назначения: они обеспечивали армию и снабжали население зерном в голодные времена; благосостояние и война, таким образом, были неразрывно связаны между собой.[260]260
Lars Atorf, Der König und das Korn. Die Getreidehandelspolitik als Fundament des brandenburgisch-preussischen Aufsteigs zur europäischen Grossmacht (Berlin, 1999), pp. 86–139.
[Закрыть] Эта исключительно эффективная схема гарантировала Фридриху-Вильгельму постоянный приток рекрутов. К тому же она делала короля менее зависимым от иностранных наемников: примерно две трети армии составляли пруссаки, по меркам тех лет очень высокая цифра. Но все же имелась некая слабина, поскольку значительная часть населения, проживавшая в городах, по тем или иным причинам была «освобождена» от воинской службы.[261]261
Frederick William’s warning is quoted in Helmut Neuhaus, ‘Kronerwerb und Staatskonsolidierung. Der Aufstieg Brandeburg-Preussens im 18. Jahr-hundert als Forschungsproblem’, in Christiane Liermann, Gustavo Corni and Frank-Lothar Kroll, Italien und Preussen. Dialog der Historiographien (Tübingen, 2005), pp. 27–37 (p. 29).
[Закрыть] Подлинный потенциал Пруссии пока еще не реализовался.
Общим для большинства этих реформ было допущение, что абсолютизм представляет собой наилучшую форму правления в стране и гарантирует наилучшую защиту государственных интересов за рубежом. Парламентские или корпоративные системы, с другой стороны, повсеместно считались коррумпированными, «хаотическими» и уязвимыми для иностранных интервенций.[262]262
D. W. Hayton, James Kelly, and John Bergin (eds.), The eighteenth-century composite state. Representative institutions in Ireland and Europe, 1689–1800 (Basingstoke, 2010), especially pp. 4–5.
[Закрыть] По этой причине «реформаторская» партия в Польше в середине 1730-х годов пыталась ограничить права сейма в пользу более централизованного правления, способного противостоять иностранным государствам; «патриоты» же, напротив, утверждали, что лишь сохранение «золотых свобод» обеспечит необходимую «доблесть» для сопротивления иноземному господству.[263]263
Michael G. Müller, Polen zwischen Preussen und Russland. Souveränitätskrise und Reformpolitik, 1736–1752 (Berlin, 1983), especially pp. 253–4 and 152–200.
[Закрыть] В 1723 году монархия в Швеции предприняла неудачную попытку ослабить внешнее влияние посредством перехода от выборов к наследственности власти. Аналогичные проблемы наблюдались и в Соединенных провинциях, которые вступали в период длительного упадка после немалых усилий на борьбу с Людовиком XIV. В 1716–1717 годах секретарь Государственного совета Симон ван Слингеландт использовал «Великое собрание» Генеральных штатов для призыва к реформированию голландского правительства. В частности, он требовал, чтобы принимаемые центральным правительством решения не подлежали ратификации в собрания провинций и чтобы правительство получило полномочия добиваться соблюдения законодательства и правил налогообложения. План ван Слингеландта провалился главным образом потому, что провинции уже не боялись Франции настолько сильно, чтобы отказаться от автономии; вдобавок централизацию они воспринимали как восстановление ненавистного штатгальтерства под другим названием. Все это сильно повлияло на Европу в целом, поскольку слабая Голландия уже не могла служить привычным «барьером» и обеспечивать сохранение баланса сил.[264]264
Herbert H. Rowen, The princes of Orange. The Stadholders in the Dutch Republic (Cambridge, 1988).
[Закрыть]
В Британии парламентская система тоже подверглась испытанию на прочность. Министры и их представители утверждали, что частые выборы «способствуют заговорам и интригам иностранных правителей» и ведут к злоупотреблениям со стороны союзников. По этой причине в середине 1716 года правительство добилось принятия так называемого Семилетнего закона, который увеличивал промежуток между выборами с трех до семи лет. Министры также выступали за регулярную армию, даже в мирное время, «дабы подавлять всякое возмущение дома и давать достойный отпор иноземным поползновениям и поддерживать наши усилия к сохранению надежного мира в Европе». Критики из числа тори и вигов, с другой стороны, требовали сделать внешнюю политику кабинета подотчетной парламенту, настаивали на обнародовании дипломатических документов и хотели, чтобы парламенту предоставили право одобрять договоры и выделение субсидий иностранным государствам. В регулярной армии они видели, как откровенно выразился один парламентарий, нечто противоположное «свободному исполнению законов страны». Необходимость обороны от внешней агрессии якобы маскировала домашний деспотизм. Сколько стран, риторически вопрошал он, «утратило свою свободу» под предлогом противостояния «амбициозным планам соседних наций и важности сохранения баланса сил?»[265]265
Simms, Three victories, pp. 103–4.
[Закрыть]
На первый взгляд, эти споры отражали убежденность европейцев в том, что всякие действия, ограничивающие власть короны в своей стране, неизбежно ослабляли способность государства защищать свои интересы за рубежом. На самом деле британская система могла похвалиться двумя значимыми преимуществами. Во-первых, очень высокий уровень политического участия сделал Британию страной, вызывавшей наибольшее доверие, и тем самым позволил мобилизовать невероятные финансовые ресурсы и обеспечить «экономическое могущество».[266]266
John Brewer, The sinews of power. War, money, and the English state, 1688–1783 (London, 1989).
[Закрыть] Во-вторых, парламент и публичная сфера служили этаким форумом, на котором озвучивались и оттачивались британские интересы, что делало политику страны более содержательной и гибкой. Существовала, таким образом, прямая связь между отечественными свободами и внешнеполитическими интересами, хотя это, разумеется, не было необходимым или нерушимым условием, что доказывал пример Речи Посполитой.
Турция под натиском внешних угроз также укрепляла внутреннюю сплоченность. Османы, жаловался янычар Гассан Курди, отставали в финансовом и в технологическом отношении, им недоставало «казны и артиллерии», и они «слишком медленно» принимали решения и страдали от «усталости и непослушания».[267]267
Hasan Kurdi is quoted in Virginia H. Aksan, Ottoman wars 1700–1870. An empire besieged (Harlow, 2007), p. 92.
[Закрыть] К сожалению, структура и традиции Османской империи совершенно не годились ни для парламентской, ни для абсолютистской формы правления, присущих остальной Европе. Порта поэтому передавала все больше власти регионам. Вызов современности не привел и к формированию в империи публичной сферы: «книги советов», какое-то время распространявшиеся среди османов, игнорировали вопросы внешней политики, поскольку та считалась секретом, запретным для подданных.[268]268
Suraiya Faroqhi, The Ottoman Empire and the world around it (London, 2007), pp. 27–8.
[Закрыть] Турция в итоге «выпадала» из общеевропейской тенденции к централизации, секуляризации и – по крайней мере, на западе – к большему политическому участию. Поражения османов в конце семнадцатого и в начале восемнадцатого столетия вместо этого породили сильное стремление к моральному и духовному возрождению. Многие мусульмане отвергали технические и политические объяснения слабости ислама в современном мире. Они винили свое правительство в недостатке истинного благочестия и в покровительстве религиозным ересям в самом сердце мусульманского мира (дар уль-ислам). Критики требовали «больше ислама».[269]269
Daniel Goffman, The Ottoman Empire and Early Modern Europe (Cambridge, 2002), pp. 117–18, and George S. Rentz, The birth of the Islamic reform movement in Saudi Arabia. Muhammad b.‘Abd al-Wahhab (1703/4–1792) and the beginnings of Unitarian empire in Arabia (London, 2004).
[Закрыть] По этой причине арабский проповедник Мухаммад ибн Абдуль Ваххаб (1703–1792) призывал к исламской реформации, возвращению к «чистым» принципам средневекового ислама. К концу столетия он объединил силы с Мухаммадом ибн Саудом и поднял на борьбу против османов едва ли не весь «Арабский» полуостров. Другими словами, религиозная радикализация арабского мира началась в Центральной Европе, под стенами Вены.
Если внутренние реформы были одним способом усиления внешнего влияния, то другим способом являлась заморская экспансия. Самым очевидным, хотя и все более маргинальным источником здесь служило прямое извлечение ресурсов. Испания, в частности, долгие годы финансировала свои военные расходы за счет доходов от колонизации Центральной и Южной Америки. Большинство других стран, однако, извлекали из экспансии косвенную выгоду. Британия и Франция, к примеру, воспринимали мирную колониальную торговлю и рыболовство как жизненно важный способ подготовки моряков к службе в военном флоте. В более широком смысле все колониальные государства трактовали заморскую торговлю (и коммерцию в целом) как на неотъемлемую составляющую государственной власти. По словам аббата Сен-Пьер, французский политический теоретик и дипломат (его мнение одобрял кардинал Андре-Эркюль де Флери, министр Франции), «если мы сделаем так, чтобы коммерция процветала, у нас будет столько солдат, сколько мы захотим; если же допустим, чтобы коммерция одрябла, солдат станет меньше – и меньше денег на их содержание». В Британии подобные заявления уже с конца семнадцатого века сделались рутиной. Впрочем, далеко не все разделяли эти взгляды, особенно в Северной и Восточной Европе, где интерес к колониальному предпринимательству оставался малым. Так, Фридрих Вильгельм продал голландцам Гросс-Фридрихсбург – принадлежавшую Пруссии территорию в Западной Африке (в нынешней Гане), поскольку «всегда считал колониальную торговлю пустяком и химерой».[270]270
The Abbé de Saint-Pierre is quoted in Wilson, Fleury, p. 42. Frederick William’s remarks on colonies are to be found in Clark, Iron kingdom, p. 93.
[Закрыть]
В ходе войны за польское наследство Австрия понесла серьезные потери, хотя унижение ни в коем случае не было полным. Российская военная помощь в Германии и согласие с «Прагматической санкцией» обошлись очень дорого. Теперь Россия ожидала, что Австрия поддержит (или, по крайней мере, не станет возражать) ее наступление на Османскую империю. Русские намеревались захватить все северное побережье Черного моря, аннексировать Крым и оккупировать Молдавию и Валахию. Причем это были лишь первые шаги: далее Россия собиралась совершить бросок на юг и захватить сам Константинополь. В 1736 году фельдмаршал Миних, автор этого трехлетнего плана, заявил: «В самой первой, древнейшей греко-христианской церкви, в знаменитом восточном храме Святой Софии в Константинополе, царица будет коронована как императрица греческая и дарует мир. И кто тогда спросит, чей по праву титул? Того, кто коронован и помазан во Франкфурте или в Стамбуле?»[271]271
Здесь и далее в большинстве случаев высказывания отечественных государственных деятелей, политиков, дипломатов и др. цитируются не по первоисточникам, а в переводе с английского; это позволяет оценить, как их слова в свое время оценивались – и продолжают оцениваться сегодня – носителями западной политической культуры. Примеч. ред.
[Закрыть] Другими словами, поход России на юг имел целью прежде всего создание альтернативы имперской легитимности Священной Римской империи.[272]272
Münnich is quoted in Lavender Cassels, The struggle for the Ottoman Empire, 1717–1740 (London, 1966), p. 100.
[Закрыть]
Все пошло не так, как предполагали Австрия и Россия. В апреле 1736 года русские напали на Турцию, и Габсбурги последовали их примеру в следующем году. Османская империя, впрочем, выстояла и нанесла удачный ответный удар. Нападение австрийцев и русских было отражено, удалось вернуть территории, уступленные Габсбургам в 1717–1718 годах, важнейшая линия крепостей от Азова до Белграда была восстановлена более или менее в том же виде, в каком она пребывала в конце предыдущего века.[273]273
The Ottoman observer (a Kadi, or senior legal gure) is quoted in Cassels, Struggle for the Ottoman Empire, p. 154.
[Закрыть] Второй раз за последние десять лет Вена потерпела изрядное унижение. Причины слабости Габсбургов заключались в природе монархии, а также в ее невероятно неуклюжей организации принятия решений и управления, что часто приводило к параличу власти. Как писал британский посол в Вене в 1735 году, «малейшее дело требует у них составления меморандума, а меморандум – совещания; даже если в городе пожар, они созовут собрание и будут спорить, надо ли гасить огонь и каким образом». Иными словами, монархические правительства могут иметь высокую степень совещательности и далеко не всегда более решительны, чем представительные системы, ими презираемые. В восемнадцатом столетии стало ясно, что возрастание бюрократизации в континентальных европейских государствах затрудняет принятие решений, тогда как парламентская Британия с ее чрезвычайной ясностью идеалов остается гибкой и твердой в решениях.[274]274
The British envoy is quoted in ibid., p. 24.
[Закрыть]
При этом британская система была уязвимой перед «приступами иррациональности». Кабинет испытал это на собственном опыте, когда в 1730-х годах колониальные и морские споры с Испанией обернулись всплеском народной ксенофобии и агрессивности. Случай с британским моряком Дженкинсом, которому испанские guarda costas, то есть береговая охрана, отрезали ухо, был весьма показательным. Критики внутри и вовне парламента теперь сочетали стратегические концепции с призывами к более широкому политическому участию во имя «подавления коррупции и исправления слабости» двора и правительства. Уильям Палтни, парламентарий-оппозиционер из вигов, требовал наделить парламент, «высший и главный совещательный орган Его Величества», правом изучать всю дипломатическую корреспонденцию. В результате ожесточенных публичных и парламентских споров провалился компромиссный договор с Испанией. «Войну за ухо Дженкинса» в ноябре 1739 года Британия начала с того, что принялась, вспомнив об успехах сэра Фрэнсиса Дрейка, грабить испанские торговые суда и разорять колонии. Некоторые оптимисты даже надеялись, как выразился один влиятельный аристократ, что «интервенция позволит населению колоний сбросить испанское ярмо».[275]275
Lord Bathurst is quoted in Simms, Three victories, p. 259.
[Закрыть] Скептики сомневались, что Испанию возможно «уломать» быстро.[276]276
Philip Wood ne, Britannias glories. The Walpole ministry and the 1739 war with Spain (London, 1998).
[Закрыть] Премьер-министр Роберт Уолпол говорил: «Сейчас они звонят в колокола, но скоро будут заламывать руки».[277]277
Quoted in Simms, Three victories, p. 275.
[Закрыть] Так все и вышло: после ряда быстрых побед, включая стремительный захват Портобелло, британцы вскоре были остановлены перед колумбийской крепостью Картахена.[278]278
Quoted in ibid., p. 251.
[Закрыть]
Одержимость морской и колониальной экспансией дорого стоила Британии в Европе и положению правительства в стране. Франция набирала силу на континенте, заключила финансовый договор со Швецией и даже сблизилась с ослабевшими Габсбургами. В декабре 1738 года были обнародованы планы двойного франко-испанского бракосочетания; примерно тогда же короля и его министров напугала прусская угроза Ганноверу. Важнее всего было то, что французы, обезопасив свой европейский фланг, стали задумываться о сосредоточении сил и ресурсов для противостояния Британии на море. Лондон остро ощущал эту опасность. «Если не отвлечь ее сухопутной войной на континенте, при том, что у нас нет никакой защиты от вторжения из Франции, помимо наших войск, – сказал британский политик Хорас Уоппол, – боюсь, что уже следующей весной или летом война охватит остров».[279]279
Quoted in ibid., p. 274.
[Закрыть] Связь между европейским балансом сил и морской безопасностью Англии была совершенно очевидной для современников.
Ближе к концу десятилетия, однако, главной проблемой для Лондона, Версаля и Центральной Европы оставалось смутное будущее Германии. В 1738–1739 годах кардинал Флери и другие министры постоянное твердили, что сохранение позиций в империи является залогом безопасности Франции. Главной заботой Флери было урегулирование вопроса об австрийском наследстве в пользу Франции; Британия, со своей стороны, стремилась сохранить в целости все наследие Габсбургов. Чтобы удостовериться в том, что Габсбурги никогда впредь не будут угрожать Франции с востока, кардинал Флери хотел отобрать у них императорскую корону. Это не позволит Вене мобилизовать ресурсы Германии против Бурбонов. Проблема виделась насущной, поскольку Версаль опасался, что, если муж Марии Терезии Франциск Стефан станет императором, он воспользуется своим положением и вернет утраченную Лотарингию. Так что, когда в октябре 1740 года скончался Карл VI, Франция согласилась с тем, чтобы Мария Терезия наследовала ему в качестве правительницы австрийских земель, – и другим заинтересованным сторонам пришлось последовать примеру французов. Основным же был вопрос, кто унаследует титул императора Священной Римской империи. В конце 1740 года стало ясно, что борьба за господство в Германии вступает в новую драматическую фазу.
Никто не предвидел появления нового динамичного элемента в сложившемся уравнении – в лице Пруссии Фридриха II.[280]280
Johannes Kunisch, Friedrich der Grosse. Der König und seine Zeit (Munich, 2004), pp. 159–84.
[Закрыть] В 1740 году молодой король сменил на троне Фридриха-Вильгельма; считалось, что юноша с ранимой душой настрадался от своего грубого отца. На самом деле Фридрих намеревался добыть себе славу и стать великим военачальником и европейским владыкой, причем не из простого тщеславия, а в рамках продуманного плана сплотить «народ» вокруг монархии посредством активной внешней политики. Это было в новинку для Пруссии, где отец Фридриха с таким подозрением относился к прессе, что в 1713 году на краткий срок запретил все берлинские газеты. Долгое время прусская публичная сфера состояла фактически только из газеты «Берлинер привилегери цайтунг», основанной в 1722 году; из самого названия следовало, что газета опиралась на одобренную государством монополию в сфере информации. Когда на трон взошел Фридрих, он стал поощрять развитие публичной сферы, пусть и тщательно контролируемой: в 1740 году стали издавать «Гаудойче цайтунг», в том же году появилась недолго просуществовавшая газета «Ле журналь де Берлин у нувель политик э литерэр» на французском языке. В 1742 году появилась «Спектакле ан Аллемань», редактором которой являлся один из советников короля, Шарль-Этьен Жорданом. Более всего Фридрих стремился завоевать расположение широкой германской общественности ради поддержки своих притязаний на империю и обеспечение безопасности Пруссии.
Перво-наперво Фридрих намеревался покончить с ахиллесовой пятой монархии – ее географической раздробленностью. В «Истории моего времени» он писал: «Самое дурное – это неправильная форма государства. Узкие и рассредоточенные провинции протянулись от Курляндии [на востоке] и до Брабанта [на западе]. В результате такой раздробленности (Zerrissenheit) у государства много соседей, но нет внутренней силы, и ему угрожает куда больше врагов, чем если бы оно было более сплоченным». Фридрих понимал, что действия в пределах Священной Римской империи, как поступали его предшественники, приведут лишь к малозначимому укреплению положения Пруссии. Вопрос об австрийском наследстве в этом контексте представлял собой как угрозу, так и шанс. У Пруссии имелись слабые притязания на богатую и многонаселенную Силезию, соседствовавшую с «ключевым» Бранденбургом. С другой стороны, существовала реальная опасность того, что один из множества претендентов на австрийское наследство, король Польши и курфюрст Саксонии, потребует Силезию себе в качестве компенсации. Враждебное окружение Пруссии – вот что хотел предотвратить Фридрих любой ценой.[281]281
Neuhaus, ‘Kronerwerb und Staatskonsolidierung’, in Liermann et al. (eds.), Italien und Preussen, pp. 27–37 (quotation p. 27).
[Закрыть] «Если будем ждать, пока Саксония и Бавария сделают первый шаг, – предостерегал он в начале ноября 1740 года, – то не сможем помешать саксонцам расширить свою территорию[282]282
Tim Blanning, ‘Frederick the Great’, in Brendan Simms and Karina Urbach (eds.), Die Rückkehr der ‘Grossen Männer’. Staatsmänner im Krieg – ein deutsch-britischer Vergleich 1740–1945 (Berlin and New York, 2010), pp. 11–20 (quotation p. 12).
[Закрыть]».
Потому в декабре 1740 года Фридрих нанес удар. В Силезию он вторгся без предупреждения и быстро оккупировал большую часть территории провинции. Фридрих блестяще выбрал момент для нападения. Британия, традиционный союзник Австрии, увязла в разорительной колониальной войне с Испанией. Другой союзник Австрии, Россия, погрузилась в династические распри: в 1740 году после кончины императрицы Анны Иоанновны решался вопрос о наследнике трона. Священная Римская империя готовилась решать, кто наследует императору Карлу – кандидат Габсбургов Франциск Стефан или французский претендент, курфюрст Баварии Карл Альбрехт. Эти обстоятельства сильно помогли Фридриху, однако вторжение Пруссии высвободило деструктивные силы, зревшие в империи и в Европе на протяжении предыдущего десятилетия.
Все гарантии «Прагматической санкции» были забыты, когда французы, саксонцы, баварцы, испанцы и прочие поспешили воспользоваться беспомощным, как они полагали, положением Марии Терезии. В мае 1741 года Испания посулила Карлу Альбрехту финансовую помощь в обмен на признание ее завоеваний в Италии в ущерб Австрии. Через месяц французы заключили оборонительный союз с Фридрихом. Они согласились признать его аннексию Нижней Силезии и Бреслау; в ответ Фридрих пообещал на грядущих выборах проголосовать за Карла Альбрехта. В сентябре саксонцы напали на Марию Терезию, надеясь добыть себе Силезию, а в декабре 1741 года Карл Альбрехт провозгласил себя королем Богемии. Зимой испанская армия напала на Габсбургов в Северной Италии. В январе следующего года имперская коллегия курфюрстов избрала императором Карла Альбрехта. Впервые за несколько столетий Габсбурги лишились титула главы Священной Римской империи германской нации.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?