Текст книги "Эдгар Хантли, или Мемуары сомнамбулы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/edgar-hantli-ili-memuary-somnambuly-261586.jpg)
Автор книги: Чарльз Брокден Браун
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава XIV
Я загасил светильник и, бросив взгляд в окно, из которого в комнату проникали, переливаясь, лунные блики, заметил, что к дому подъезжает всадник. Виден был лишь силуэт, но что-то в фигуре этого человека показалось неуловимо знакомым. Меня заинтриговало его сходство с кем-то, кого я некогда знал. Потом всадник остановился и заговорил с прохожим, попавшимся ему навстречу. Вероятно, удовлетворенный ответом, он проследовал прямо во двор, спешился и подбежал к двери. Я сразу же сорвался с места, торопясь открыть ему. Мне не терпелось узнать, кто он и какова цель его приезда.
Он любезно поприветствовал меня, но не сердечно, а так, как это делают посторонние люди, и спросил, не здесь ли проживает молодой человек по имени Эдгар Хантли. Я ответил утвердительно и пригласил его в дом, после чего он вошел и непринужденно расположился у потрескивавшего в камине огня. Однако во взгляде его сквозили сомнение и беспокойство. Казалось, он очень хотел расспросить меня о чем-то и в то же время боялся, что мои слова обманут его надежды или подтвердят дурные предчувствия.
Между тем я с интересом приглядывался к нему. Меня не покидало ощущение, что мы с ним действительно прежде встречались, однако ни его имени, ни обстоятельств той встречи я вспомнить не мог. Наконец он заговорил, неуверенно и слегка запинаясь:
– Меня зовут Уэймут. Мне надо получить сведения об одном джентльмене… Поймите, от этого зависит мое счастье…
Я вздрогнул, услышав его имя. Живые, волнующие воспоминания нахлынули на меня, сразу напомнив о вашем брате. Вы знаете, что они были друзьями. Три года назад Уэймут отбыл из Америки, и никакие вести о нем не доходили – во всяком случае, до Уолдгрейва. Теперь он вернулся и, возможно, пребывает в неведении о смерти своего друга.
Прервав напряженную паузу, Уэймут продолжил:
– Я узнал о том, что случилось, как только приехал сюда, и это известие глубоко опечалило меня. Я любил Уолдгрейва. Нет на земле никого, кто был бы так же дорог мне. В силу некоторых обстоятельств его жизнь стала для меня бесценной, даже если он и уступал кому-то по части своих достоинств. Я не преувеличу, сказав, что мое собственное существование, как и мое благосостояние, было неразрывно связано с ним. Сразу же по возвращении на родину я навел о нем справки. Мне сообщили о его безвременной кончине. И тогда, поскольку от этого зависит мое счастье, у меня возник ряд вопросов относительно того, что сталось с его имуществом и где оно находится. Я разыскал знакомых Уолдгрейва, в том числе очень близких, видевших его в последние дни, но нужной информацией они не владели. Наконец мне сказали, что один молодой человек пользовался особым уважением и доверием со стороны покойного, и назвали ваше имя. Мне также приблизительно сообщили место вашего пребывания, добавив, что, вероятно, вы распоряжаетесь наследством Уолдгрейва и лишь от вас я смогу получить необходимые сведения. И вот теперь я обращаюсь к вам с нижайшей просьбой честно ответить на мои вопросы.
– Что ж, – откликнулся я, – это нисколько не затруднит меня. Спрашивайте все, что хотите. Я отвечу с радостью и ничего не скрою.
– Тогда скажите, какого рода собственностью и в каком объеме располагал ваш друг к моменту своей смерти.
– Деньгами. Он вложил их в один из североамериканских банков. Чуть меньше восьми тысяч долларов.
– К кому они перешли?
– К его сестре. Больше у него не было родни.
– А какие-то распоряжения по поводу наследства он не оставил?
При этих словах Уэймут посмотрел мне прямо в глаза, да так, словно хотел прочитать мои самые сокровенные мысли. Меня удивили его вопросы, а еще более тон, каким они были заданы. Все же я поспешил ему ответить:
– Он не успел изъявить свою волю. Бумаг, по которым можно догадаться о его намерениях, тоже нет. Но, конечно, он все оставил бы сестре. И не только в силу родства, но и потому, что горячо любил ее и за многое был ей благодарен.
Уэймут отвел от меня взгляд и погрузился в печальные раздумья, сопровождавшиеся частыми глубокими вздохами. Его манера себя вести, странное напряжение, с каким он задавал вопросы, озадачили меня. От сведений, которые я сообщил ему в свете его интереса к судьбе Уолдгрейва, он должен был испытать удовлетворение, но никак не огорчение. Наследство Уолдгрейва оказалось намного больше, чем можно было ожидать, судя по его образу жизни и весьма скромному достатку, и этого вполне хватило, чтобы вы не нуждались в самом необходимом. Он спас дорогих ему людей от нищеты, в которой они пребывали, и помог им таким образом обрести счастье. Молчание затянулось, но я не прерывал размышления Уэймута, однако готов был ответить на любой его новый вопрос.
Наконец он заговорил вновь:
– Видимо, Уолдгрейву сопутствовала удача – столько накопить за такое короткое время. Помню, когда я прощался с ним, он был беден и сожалел, что прямодушие, честность и щепетильность не способствуют благосостоянию, обычные пути к которому для него неприемлемы. Он не презирал богатство, но превыше всего ценил порядочность и профессионализм, а потому считал себя обреченным на бедность. В силу своих религиозных убеждений он зарабатывал на хлеб насущный преподаванием в школе для чернокожих. Работа была очень тяжелой, а оплата не соответствовала труду, подрывавшему его не самое крепкое здоровье. Денег едва хватало, чтобы не умереть с голоду, да и то не всегда, и он часто болел. Рад, что ему удалось отступить от своих принципов и найти более прибыльное занятие. Простите, чем он занимался в последние годы?
– Нет, – возразил я, – его принципы остались неизменными. Он продолжал преподавать в свободной негритянской школе вплоть до роковой трагедии.
– Неужели?! Но откуда тогда у него взялись деньги? Может, он совмещал работу учителем с каким-то более доходным делом?
– Пожалуй, так.
– И с каким же?
– Увы, на этот вопрос не смог бы ответить никто из друзей Уолдгрейва. Даже у меня, посвященного во многие его тайны, не было на сей счет ни малейшего представления. Я не только не знал, что он имел какие-то дополнительные источники заработка, но был совершенно убежден, что, помимо одежды и книг, у него ничего нет. Просматривая бумаги Уолдгрейва, я случайно наткнулся на банковскую книжку, где значилась сумма семь с половиной тысяч долларов. Но о том, как он приобрел эти деньги, да и вообще об их наличии никому не было известно до самой его смерти, пока нам не пришлось разбираться с бумагами покойного.
– Возможно, кто-то оставил ему деньги на хранение. В таком случае должны быть документы или письма, удостоверяющие это.
– Да, разумеется. Предположив нечто подобное, я самым тщательным образом изучил каждый клочок бумаги, который удалось найти, но никаких подтверждений того, что деньги принадлежат какому-то другому лицу, не обнаружил.
– Вас, наверное, удивляют, даже оскорбляют мои вопросы, – сказал Уэймут. – Пора объяснить вам, почему меня так интересует наследство вашего друга. Три года назад я, как и Уолдгрейв, был беден и, работая в поте лица, едва сводил концы с концами. За семь лет чиновничьей службы мне удалось, экономя на пропитании, скопить несколько сотен долларов, и с помощью этих денег, которые должны были стать основой моего будущего благосостояния, я начал новую жизнь. Закупив кое-какой товар, я зафрахтовал небольшое судно и отправился в Испанию, в Барселону. Мне сопутствовала удача, дела приводили меня то в Англию, то во Францию, то в Германию, и в конце концов, заработав достаточно средств для удовлетворения всех моих нужд и прихотей, я решил вернуться на родину и провести остаток дней, наслаждаясь чудесной безмятежной жизнью богатого фермера. Основную часть денег я вложил в крупную партию произведенного на острове Мадейра вина, а остальное обратил в вексель на сумму семь с половиной тысяч долларов. Все годы, пока я жил в Европе, мы с Уолд-грейвом поддерживали переписку. Я был абсолютно откровенен с ним и всецело доверял его честности, поэтому послал ему свой вексель с просьбой сберечь деньги до моего возвращения. Это была страховка на случай, если при пересечении океана со мной или с грузом произойдет какое-нибудь несчастье.
Видимо, не зря я опасался, ибо судьбой мне была уготована худшая из бед. Мы попали в ужасный шторм, судно мое затонуло у побережья Португалии, груз был потерян, почти все пассажиры и матросы погибли. А я, по воле все той же судьбы, остался жив – меня подобрали рыбаки. Но несчастья на этом не кончились. Тяжелые испытания, выпавшие на мою долю, ледяная вода, которую я откачивал в течение нескольких дней, пытаясь удержать судно на плаву, и долгие ночные часы, проведенные в холодных волнах зимнего океана, когда я дрейфовал, повиснув на обломках каких-то снастей корабля, серьезно подорвали мое здоровье. Руки и ноги отказывались подчиняться мне, я буквально не мог пошевелить ими. Рыбаки, которым я был обязан своим спасением, доставили меня на берег и отнесли в одну из хижин, где, беспомощный и страдающий, я провел три недели.
Эта часть побережья была бесплодной и дикой. Немногочисленные жители существовали в основном за счет морского промысла. В тесных жилищах не было никаких удобств – лишь грязь, разруха и темнота. Топливом служили стебли кустарников, растущих кое-где в этой песчаной пустыне. И повсюду вокруг царила беспросветная нищета. Черный хлеб с солью и полусырая рыба со всеми ее потрохами – вот и все, что могли позволить себе, да и то не всегда, приютившие меня люди.
Бедность и невежество не позволяли им обеспечить мне тот уход, в котором я нуждался в силу тяжелой болезни и моих былых привычек. Я лежал на сырой земле, под протекающей крышей и дрожал от холода, поскольку меня не переодели во что-нибудь теплое, не укрыли одеялом, даже не разожгли огонь, чтобы я мог согреться. Впрочем, заботливость и сострадание были для этих людей непозволительной роскошью. Да и вряд ли у них вообще имелось жилище с более комфортными условиями. Так что я, без сомнения, расстался бы там с жизнью, если бы в хижину случайно не заглянул один монах. В нескольких милях от берега находился монастырь Святого Яго, и периодически кто-нибудь из монахов наведывался к рыбакам, чтобы узнать, не нуждаются ли эти изгои в проведении каких-либо религиозных обрядов. На мое счастье, их ежегодный визит пришелся как раз на то время, когда я уже готов был проститься с жизнью.
Проведя много лет среди испанцев, я неплохо освоил язык, на котором они изъяснялись. Монах говорил на наречии, весьма близком к кастильскому, так что, вставляя фразы на латыни, мы вполне могли общаться. Между тем речь рыбаков, изобиловавшая жаргонизмами, была настолько невразумительной, что я не понял ни слова, когда они, желая укрепить мой дух, пытались сообщить мне о предстоящем визите.
Монах с участием отнесся к моим бедам и принял меры к тому, чтобы меня перенесли в монастырь. Здесь я встретил заботливый уход, ко мне позвали врача. Правда, он был не очень сведущ в своем деле и просто констатировал, что я болен, не оказав никакой помощи. Португальские врачи, особенно в отдаленных районах, мало чем отличаются от знахарей и вещунов. Долгое время я был не в состоянии покинуть мое убогое ложе, и мне ничего не оставалось, кроме как проводить день за днем во мраке обители.
Все эти монахи, в том числе и мой избавитель, которого звали Каледро, были фанатичны и скаредны. За их видимой добротой скрывалось стремление обратить в свою веру очередного еретика. Они без устали изобличали мои заблуждения и готовы были держать меня в плену сколь угодно долго в надежде добиться своей цели. Если бы моя судьба была в их власти, я никогда бы не покинул монастырь и в конце концов либо стал бы таким же религиозным фанатиком, либо свел счеты с жизнью, дабы не оказаться жертвой их благонамеренного гонения. Между тем Каледро, хоть и был столь же искренен в вере и упрям в намерениях, видя мою непреклонность, использовал свое влияние, чтобы даровать мне свободу.
Благодаря его стараниям монахи после многих отсрочек все же согласились переправить меня в Опорто[4]4
Опорто (Oporto) – испанское название г. Порту в Португалии.
[Закрыть]. Ехать надо было по горам в открытой повозке под палящим солнцем жаркого лета. Монахи пытались отговорить меня от этой затеи ради моего же блага, потому что человек в столь плачевном состоянии мог и не перенести тяжелого путешествия, но я готов был на все, лишь бы вырваться из заточения. Даже смерть казалась мне предпочтительней, чем оставаться узником португальского монастыря. Кроме того, я нуждался в лечении и надеялся на врачей из Шотландии или Франции, коих можно было найти в городе. Я настаивал на отъезде с таким упрямством и так яростно, что они наконец пошли мне навстречу.
От монастыря до Опорто не больше девяноста миль пути, но мы ехали целую неделю. Места по дороге были пустынные и глухие. Тряска усиливала и без того жестокие боли, на каждой остановке сопровождавшие меня люди говорили, что до следующей я не дотяну. Их отрядили в эту поездку без учета особенностей характеров. Дикие и бесчеловечные, они жестокостью обращения со мной стремились ускорить мою смерть. И сознательно растянули на неделю путешествие, которое можно было осуществить за четыре дня. И, конечно, пренебрегли полученными в монастыре указаниями по поводу моего содержания и питания. От них, равно как и от крестьян, считавших меня еретиком, я претерпел множество издевательств и оскорблений. До сих пор удивляюсь, как, будучи не самым сильным человеком, к тому же изнуренным недугом, я сумел все это вынести. Несмотря на тяготы пути, страдания и боль, мне все-таки удалось добраться до Опорто.
Вопреки инструкциям Каледро, мои провожатые привезли меня не в монастырскую больницу, а в общественную, где сбросили с повозки прямо на землю перед воротами, после чего с проклятиями удалились, предоставив мне самому о себе позаботиться. Там я и провел всю ночь. Когда наутро меня обнаружили и внесли внутрь, то не сразу смогли разобрать, жив я или мертв.
Придя в сознание, я попытался втолковать персоналу больницы, чтобы ко мне привели кого-нибудь из английских торговцев. В моем состоянии сделать это было довольно трудно. Я так ослабел, что не мог отчетливо произносить слова, вдобавок говорил с сильным акцентом, и меня никто не понимал. И потом, вероятность моей скорой кончины, не способствовавшая внимательному ко мне отношению, сделала окружавших меня людей равнодушными к желаниям и просьбам умирающего.
Я не буду подробно описывать свои злоключения, скажу лишь, что на меня обратил внимание один француз, из любопытства заглянувший в больницу. Он позвал ко мне английского торговца, а тот привел человека, некогда жившего в Америке, который, как оказалось, слышал обо мне от наших общих знакомых. Благодаря их вмешательству меня перевезли из больницы в частный дом. Ухаживать за мной поручили корабельному врачу, шотландцу, и за семь месяцев мое здоровье полностью восстановилось.
Из Опорто я на американском корабле добрался до Нью-Йорка. Лишившись всей своей собственности, я уповал на чек, оставленный на хранение Уолдгрейву, с которым должен был немедленно связаться, чтобы, получив деньги, оплатить долг по контракту и иметь средства на пропитание. Однако в Филадельфии, куда я срочно прибыл, мне сообщили, что мой друг умер. Это случилось спустя значительное время после отправки чека, так что я оплакивал только потерю друга. Что касается денег, то у меня не было ни малейших сомнений в их целости и сохранности, ибо я полагал, что либо в завещании, либо в каких-то других бумагах есть распоряжения на этот счет с указанием моего имени.
Я разыскал многих наших общих знакомых, но они понятия не имели о завещании Уолдгрейва и смогли поведать мне лишь странную историю его гибели, а еще сообщили адрес, по которому он тогда проживал. Я нашел нужный дом и выяснил, что он жил там довольно обособленно, вдвоем с сестрой. Когда соседи рассказывали мне о нем, я понял, что они совершенно его не знают. В их поведении и манере говорить не было даже намека на добрососедские отношения, а в елейности тона явственно слышался оттенок предубеждения и зависти. По их словам, сестра Уолдгрейва уехала, а куда и надолго ли, не соизволила сообщить, да им до этого и дела не было. Она, мол, слишком высокомерна для своего положения и, хоть внешне недурна, умом не блещет, любит, когда перед ней преклоняются. Меня не очень интересовало мнение этих людей о сестре Уолдгрейва, но они обмолвились, что у нее были причины покинуть город и скрывать место своего пребывания. Некоторые вещи трудно утаить, говорили они, единственный способ – исчезнуть с глаз долой.
С сестрой Уолдгрейва я никогда не встречался, хотя, конечно, знал о ее существовании. И если бы не откровенная грубость и озлобленность соседей моего покойного друга, я вообще пропустил бы мимо ушей их нелицеприятные замечания о ней. Ее человеческие качества меня мало заботили, но мне необходимо было выяснить, куда она уехала, поскольку кто, как не его сестра, может быть в курсе последних распоряжений Уолдгрейва. Однако соседи выказали полное невежество по этому вопросу и даже не смогли или не захотели назвать хоть кого-нибудь, кто был бы осведомлен лучше, чем они. Лишь под конец разговора у меня снова забрезжила надежда, когда они вспомнили, что после смерти Уолдгрейва его сестру часто навещал некий человек по имени Хантли, который живет где-то в сельской местности недалеко от Делавэра. По их словам, она была с ним на короткой ноге, и он сопровождал ее при отъезде. Если кому-то известно, что с ней сталось, то только ему.
Имя Хантли было мне знакомо. Я родился и провел детские годы неподалеку отсюда, в Четаско, и о вашей семье имел представление; к тому же Уолдгрейв отзывался о вас как о человеке, который в зрелом возрасте принесет пользу отечеству. В надежде, что вы сможете сообщить мне нужные сведения, я решил заехать к вам по дороге к отцу, в Четаско. Не зная, где я и что со мной, он наверняка пребывает в отчаянии, так что я хочу поскорее успокоить его и от вас сразу отправлюсь к нему, совместив, таким образом, два дела.
Перед тем как покинуть город, я собирался заглянуть в торговую контору, где в лучшие времена открыл свой счет. Если счет был представлен и оплачен, то, несомненно, об этом сохранились какие-то записи, которые помогли бы мне выяснить дальнейшую судьбу моих денег. Но и здесь меня постигла неудача: торговец разорился и сбежал в неизвестном направлении от гнева кредиторов, не оставив никаких документов, свидетельствующих об этой и о других его сделках. Поскольку сей проходимец был родом из Голландии, полагаю, туда он и вернулся.
Глава XV
– Я ехал к вам, не очень рассчитывая на удачу. Перенесенные напасти подорвали мою веру в безоблачное будущее, и внутренне я был готов услышать от вас примерно то, что услышал. Не зная тайных мотивов Уолдгрейва и его сестры, я не вправе судить об их честности. Вам остается лишь поверить мне на слово. Все вещественные доказательства, поручительства и бумаги, которые подтвердили бы мою правдивость или которые я мог бы представить в суде, похоронены в океане. Я выслал счет перед самым отплытием из Мадейры и проинформировал Уолдгрейва в сопроводительных письмах о своем скором возвращении домой. Предположим, что он не получил этих писем. Между тем суда, с которыми я их передал, прибыли своевременно. Если письма не попали к адресату, значит, хранятся на почте. А там их нет.
Вы сказали, что в бумагах Уолдгрейва не было никаких свидетельств его финансовых обязательств передо мной. Но ведь мы состояли в переписке и до этой сделки. Неужели вы не нашли ни одного письма с моей подписью? Ответьте честно: насколько внимательно вы все изучили? Может, часть корреспонденции где-то затерялась?
– Полагаю, я лучше, чем кто-либо другой, информирован в этом вопросе, так что готов сообщить вам все, что знаю, – откликнулся я. – Уолдгрейв не отличался общительностью. Однако мне он писал часто, подробно и, по-моему, весьма откровенно. Все его книги и бумаги хранились в одном сундуке. Когда он умер, ключи от сундука были при нем. Я хотел передать их его сестре, но она попросила, чтобы я сам открыл сундук и просмотрел содержимое, что я и сделал с надлежащей тщательностью. Сейчас архив Уолдгрейва у меня. Бумаг, о которых вы говорите, там нет. Отсутствуют и письма с вашей подписью. И я, и Мэри Уолд-грейв можем заверить вас, что мы не из тех, кто замалчивает правду и не соблюдает законы. Когда Мэри удостоверится в правомочности ваших притязаний, она, непременно, передаст деньги вам. И как только у меня не останется сомнений в том, что ваш рассказ соответствует действительности, я употреблю все свое влияние (а оно, поверьте, весьма велико), чтобы убедить Мэри как можно быстрее восстановить справедливость. Но теперь позвольте и мне задать вам ряд вопросов. Кто этот голландец, который обеспечивал покрытие вашего счета, какого числа были подписаны документы, скрепляющие сделку, и когда, предположительно, Уолдгрейв должен был получить оригинал и дубликаты счета?
– Точной даты я не помню. Все бумаги были составлены за неделю до того, как я отплыл в Испанию, а это произошло десятого августа тысяча семьсот восемьдесят четвертого года. Письма с оригиналом и дубликатами счета я отправил тремя кораблями: один шел курсом на Чарльстон, два других – на Нью-Йорк. Корабли прибывали в порты назначения с двухдневными интервалами в середине ноября того же года. Имя голландца, обеспечивавшего платеж, Монтейт.
Обдумав его слова, я после небольшой паузы сказал:
– Обещаю сообщать вам все, что мне удастся выяснить по поводу этой сделки и вашего в ней участия. Как я уже говорил, в бумагах покойного о вас нет никаких упоминаний. Но повторяю, о том, что он располагал такими деньгами, мы не знали до самой его смерти. И не могли понять, каким образом он стал обладателем столь внушительного состояния. Жалованье преподавателя не обеспечивало даже самых насущных его потребностей, а других доходов он не имел. Найденная среди его бумаг банковская расписка датирована декабрем тысяча семьсот восемьдесят четвертого года, то есть двумя неделями позже описанных вами событий. Это совпадение вряд ли случайно и, определенно, свидетельствует в вашу пользу. Мэри Уолдгрейв в настоящее время живет в Абингдоне. Она, как и я, будет рада встретиться с другом ее брата. И выслушает вашу историю беспристрастно, с искренним участием. Не знаю, насколько это ускорит ее решение, но уверен, что оно, как всегда, будет основано на принципах благородства и справедливости, так что вы не сможете не согласиться с ним, даже если ваши ожидания не оправдаются.
– Конечно, я приму любое ее решение, – ответил Уэймут, – хотя и не сомневаюсь в праведности своих притязаний. Совпадение, на которое вы обратили внимание, лишний раз убеждает меня в том, что деньги по моему счету были выплачены, вот только подтвердить это некому. Я – единственный свидетель собственной честности, но показания памяти и чувств заинтересованного лица вряд ли могут удовлетворить вас. Пока есть только мои ничем не подкрепленные слова, отмеченное вами совпадение и несоответствие суммы наследства с тем, что вам было известно о финансовом состоянии Уолдгрейва до его смерти. Возможно, какие-то факты, говорящие о достоверности моей истории, вы запамятовали или по какой-то причине считаете нужным скрыть от меня, не берусь судить. Не знаю, какова степень вашей с Мэри Уолдгрейв привязанности друг к другу. Я не вправе ни ставить под сомнение вашу порядочность, ни испытывать к вам безоговорочное доверие. Мне неведомо, насколько высоки ваши добродетели и насколько вы подвержены искушениям. В любом случае решать мисс Уолдгрейв, и, что бы она ни решила, вне зависимости от моего отношения к этому, я не стану возражать, жаловаться или выказывать недовольство.
Я понимаю, что не могу опереться на закон. Если мне удастся вернуть свои деньги, то это будет правосудие, идущее от сердца, а не бездушное исполнение законодательства. Именно на такое правосудие я и рассчитываю, но, при всей убежденности в собственной правоте, не уверен, должен ли я принимать эти деньги от мисс Уолдгрейв, даже если она пожелает их мне отдать. Я знаю свои потребности, строю определенные планы на будущее и представляю, какие средства на это нужны. И в то же время я понятия не имею, как живут другие люди, каковы их устремления и насколько эти деньги необходимы им. Мне предстоит решить, должен ли я стоять на своем или правильнее будет отказаться от притязаний на возвращение денег. Но ваша жизнь для меня потемки. Так рассейте мрак моего невежества и расскажите о себе, как это только что сделал я, поведав вам свою историю.
И, поверьте, описывая кораблекрушение и прочие постигшие меня несчастья, я вовсе не стремился расположить вас к себе или вызвать ваше сочувствие – просто хотел выговориться. Воспоминания об Уолдгрейве всколыхнули мои чувства, побудив меня поделиться сокровенным с тем, кто был ему дорог.
Как вам уже известно, в Четаско живет мой отец. Он стар, и, кроме меня, у него никого нет. Я был бы счастлив снять с его плеч бремя трудов, которые давно ему не по силам. Это одна из целей моего возвращения в Америку. Кроме того, в Европе я женился на прекрасной женщине и должен все здесь подготовить, чтобы привезти ее сюда. Сейчас она в Лондоне ожидает от меня известий. Ее материальное положение не лучше моего, и на поддержку родных ей рассчитывать не приходится, поскольку она стала моей женой вопреки их желанию. Я – единственный, на кого она может положиться. Удастся ли мне вызволить ее из нищеты, сумею ли я облегчить жизнь отцу или, напротив, ввергну его в еще большую нужду, если придется делить на троих жалкие гроши, которых и на одного-то не хватает, покажет будущее.
Признаюсь вам, я никогда не отличался особым терпением и оптимизмом, а выпавшие на мою долю несчастья истощили и тот запас прочности, что у меня был. Борьба с многочисленными невзгодами, тяжелая болезнь и отсутствие должного лечения в Португалии, когда я едва не умер, – все это подорвало мое здоровье, и, будучи в расцвете сил, я совершенно истощен – и морально, и физически. Однако, вижу, вы удручены, – вдруг заметил он. – Собственно, я сказал, что хотел. Ночь уже в самом разгаре, а мне не терпится повидать отца. Пока доеду… все-таки несколько миль по плохой дороге. Но вскоре я снова наведаюсь к вам, и у нас будет время побеседовать и на эту, и на другие темы. Ну а пока я вынужден откланяться.
Уэймут так резко оборвал разговор, что я слегка опешил. Несмотря на все мои старания убедить его остаться, он был непреклонен, лишь еще раз заверил, что в ближайшее время навестит меня, вскочил в седло и ускакал. Я глядел ему вслед, взволнованный до слез и раздираемый противоречивыми чувствами. Яркие картины рассказанной им истории продолжали всплывать передо мной как сон наяву. Нежданный гость пробыл у меня час. Казалось, он явился ко мне с небес, чтобы, подняв занавес мучительной неопределенности, показать череду новых бедствий, последовавших за кончиной вашего брата, и лишить нас надежды на счастье, о котором мы с вами столько мечтали.
Но что вы думаете по поводу его притязаний? Если бы вам довелось своими глазами увидеть этого человека, черты и выражение его лица, запечатлевшие глубокие страдания и невероятную силу духа, вы бы безоговорочно поверили ему. Он был истощен и бледен, но держался уверенно и с достоинством. Резкие складки на лбу свидетельствовали не о преждевременном старении, а о напряженной умственной деятельности и огромном жизненном опыте.
Как печальна его история! Не такова ли участь многих и многих, кто бросает свои убогие дома и пускается на поиски удачи? Наши соотечественники предприимчивы и готовы покорять моря и горы во имя благосостояния, которое не убережет их от болезней и несчастий, которое гораздо легче потерять, чем найти, которое, даже если его обретешь, не окупит затраченных сил и принесенных жертв.
Допустим, притязания Уэймута обоснованны… что в таком случае делать? Деньги необходимо вернуть законному владельцу. Я знаю, что, как бы тяжело нам ни пришлось потом, вы не сможете поступить не по справедливости. Есть то, что ценнее богатства и положения в обществе. Честность не спасет от зимних вьюг, не облегчит рабский труд и не избавит от позорного клейма нищеты, а материальная обеспеченность позволяет жить в свое удовольствие, даруя уверенность в завтрашнем дне и свободный досуг. Но муки совести все равно не дадут ощутить радость жизни, превратив ее в ад нескончаемого самобичевания и покаяния.
Это горестная жертва, я знаю. Знаю и то, сколь невыносимо для вас нищенское существование. Слишком рано вам пришлось повзрослеть, воюя с невежеством и деградацией личности, расцветающими под гнетом нужды. Знаю, как вы мечтаете освободиться от каждодневных трудов и чужих прихотей, дабы иметь возможность удовлетворить свою любовь к знаниям, выйти в свет и заняться благотворительностью.
С тех пор как мы с вами познакомились, у вас появилось еще больше поводов стремиться к перемене в судьбе. Вы почтили меня своей привязанностью, но вожделенный союз, который стал бы гарантом нашего счастья, увы, невозможен, пока хоть один из нас не будет иметь достаток. Конечно, даже изнуряющий труд, отсутствие самого необходимого и прочие атрибуты бедности воспринимаются не так болезненно, когда рядом с тобой преданный друг, но, трезво оценивая свое нынешнее состояние, я не могу жениться на вас. Поскольку моих усилий недостаточно, чтобы поддержать нас обоих, несправедливо было бы обременять вас новыми заботами и обязанностями. Да вы и сами это понимаете лучше меня. Любовь к независимости и свободе, присущая вашей натуре, несовместима с рабским трудом и нуждой. Боюсь, это уже приняло характер навязчивой идеи, что можно рассматривать как единственный ваш недостаток, ибо во всех других отношениях вы безупречны. Но и закрывать на это глаза тоже нельзя.
После смерти брата вы внезапно обрели то, к чему стремились. Как ни тяжела ваша утрата, зачастую некоторые последствия даже самых ужасных трагедий могут быть позитивными. Неожиданное наследство дало вам необходимый досуг и возродило зачахшую в оковах бедности мечту о соединении наших судеб. Непоправимое несчастье, таким образом, стало одновременно и благом, и худшим из всего, что только могло случиться.
Почему ваш брат скрывал от нас наличие этих денег, почему, располагая такими средствами для вольготной жизни, он продолжал работать на прежнем месте и влачить жалкое существование в невыносимых условиях? Все это давало нам повод для бесконечных, неразрешимых догадок. Несомненно, можно было предположить, что ему оставлены на хранение чужие деньги, но где тогда документ или расписка, наконец, сам доверитель? Вы долго ждали, не решаясь принимать эти деньги в собственность, пока не убедились, что других претендентов на них нет, и только тогда согласились. А теперь наши радужные планы на будущее лопнули как мыльный пузырь. Вам придется снова вернуться в серые будни нищеты и зарабатывать на пропитание непосильным трудом. Поскольку перемена вашего образа жизни потребовала больших трат, вы не сможете сразу отдать всю сумму целиком, а значит, станете должницей Уэймута.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?