Текст книги "Эдгар Хантли, или Мемуары сомнамбулы"
![](/books_files/covers/thumbs_240/edgar-hantli-ili-memuary-somnambuly-261586.jpg)
Автор книги: Чарльз Брокден Браун
Жанр: Зарубежная классика, Зарубежная литература
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
Глава XX
Я шел так быстро, как позволяли мне мои истощенные силы. И запретил себе думать. Единственное, чего я хотел, – добраться до какого-нибудь жилища, где можно будет поесть и отдохнуть. Высматривая знаки человеческого обитания, я глядел вперед и по сторонам, но тщетно – ни пахотной земли, ни колодцев, ни дождевых червей, ни стогов. Даже дикий кабан или отбившаяся от стада корова не повстречались мне на пути. По обе стороны узкой тропы простиралась дикая местность, которую окаймляли на горизонте однообразные волнистые линии горных хребтов, совершенно не позволявшие определить, видел я их когда-нибудь раньше или нет.
А потом стали неразличимыми и следы колес, тропа совсем сузилась, последние приметы людей исчезли. Это повергло меня в уныние. Я начал подозревать, что пошел не туда, что не приближаюсь к жилью, а, наоборот, удаляюсь от него.
И все же мне казалось разумным идти, никуда не сворачивая. У всякой дороги бывает начало и конец. Несколько часов протекли в неопределенности. Солнце уже стояло в зените, а предела моим скитаниям не было видно. Тропинка окончательно затерялась в камнях и траве, и теперь меня окружала лишь девственная глухомань. От жажды я страдал сильнее, чем от голода, но время от времени утолял ее из ручейков, которые встречались по дороге.
У одного из них я присел отдохнуть и поразмыслить о своем положении. Вновь найденная тропа, похоже, вела меня по кругу, и мне начало казаться, что, пройдя долгий путь, я не так уж далеко ушел от исходной точки.
Оглядевшись, я заметил в нескольких шагах небольшую заводь, образованную речушкой. А когда приблизился, увидел там другую тропу, протоптанную, судя по следам, стадом домашнего скота; еще мне попался на глаза старый поломанный деревянный черпак, который валялся на обочине. Это воодушевило меня, и я повернул на новую тропу. Она тоже извивалась, петляла, но я упрямо брел по ней, пока не очутился на возвышенности, где земля была гораздо лучше, нежели в низине. Клеверный луг и несколько яблонь уже окончательно убедили меня, что человеческое жилье где-то недалеко. Затем я пересек поле и, к невыразимой моей радости, различил очертания дома.
Этот дом отличался от того, в котором я ночевал накануне. Тоже тесный и низкий, он был построен из струганых досок. Застекленное окно пропускало внутрь свет, труба дымохода выходила на крышу и была аккуратно сложена из хорошо обожженного кирпича. Вблизи я услышал детские голоса и жужжание прялки.
Вы не можете представить, какое ликование охватило меня. Ну наконец-то! Здесь живут люди, такие же, как я, и они, несомненно, окажут мне гостеприимный прием. Я поднялся на крыльцо и переступил порог.
За прялкой сидела миловидная женщина, а рядом с ней двое ее детей играли на полу. Мое отрепье, неухоженный вид, ружье и томагавк не могли не напугать ее. Она остановила колесо прялки и посмотрела на меня так, как будто увидела призрака.
Я постарался успокоить ее, приняв вид просительный и смиренный. Объяснил, что я путешественник, что сбился с дороги и не знаю уже, сколько времени скитаюсь по этой дикой земле, полуживой от голода. Мне бы только немного поесть, молил я, что угодно – черствое, не первой свежести, – лишь бы это была еда.
После небольшой паузы женщина не без доли опасения предложила мне пройти в дом. Потом принесла молока и черного хлеба. Расширившимися глазами смотрела она, как я жадно поглощаю эту пищу. Ни одно лакомство не доставляло мне такого наслаждения. Наконец хозяйка прервала молчание, посетовала на мой изможденный вид и заметила, что я, наверное, тот, про кого спрашивали несколько часов назад.
От ее слов меня охватило волнение, и я поспешил удовлетворить свое любопытство. В ответ на мои вопросы она рассказала, что в доме останавливались трое мужчин, которые интересовались, не встречал ли ее муж в последние три дня человека, чье описание вполне соответствовало моему облику. Высокий, тощий, в рубашке и штанах, раненный в щеку.
Я спросил, что еще они говорили об этом человеке.
– Он из Солсбери, – охотно сообщила женщина. – Вероятно, пошел в горы и заблудился, а может, с ним случилось несчастье. Трое суток, как он исчез. Но прошлой ночью его вроде бы видели у хижины Деб.
– Что за Деб? И где эта хижина?
– Далеко, в самой глуши. Деб – индеанка, старуха. Ее еще зовут Королевой Мэб. Отсюда восемь миль до ее жилища.
Многие вопросы и сомнения сразу отпали благодаря этой информации. Королева Мэб… Я знал ее не понаслышке.
Она из племени делаваров, или, как их еще называют, ленни-ленапе. Не так давно вся наша округа была во владении этих индейцев, которые ушли отсюда лет тридцать назад из-за бесконечных вторжений английских колонистов. Теперь они обитают на берегах Вабаша и Маскингама.
Решение о переселении в новые места было принято советом старейшин и одобрено всем племенем. Кроме одной женщины. Ее происхождение, таланты и почтенный возраст вызывали огромное уважение у соплеменников, и она пользовалась среди них немалым авторитетом. Все свое влияние употребила она на то, чтобы уговорить их не покидать родную землю, но ее страсть и красноречие не возымели действия. Тогда Деб объявила, что не присоединится к ним, а останется присматривать за землями делаваров, брошенными ее нечестивыми соплеменниками.
Теперь на месте их поселения располагаются скотный двор и огороды моего дяди. Когда индейцы ушли, старуха Деб сожгла опустевшие вигвамы, а сама перебралась в неприступный уголок Норуолка. Она жила по обычаям индейцев, в одиночку обрабатывала небольшую маисовую плантацию, и никто не трогал ее и не мешал ей.
Компанию Деб составляли три собаки, такие же дикие, как индейцы и волки. Только преданность и верность хозяйке отличала их от лесных собратьев. Деб властвовала над ними безраздельно. Они были ее слугами и стражами. Повсюду следовали за ней, гнали с порога нежеланных гостей и беспрекословно подчинялись всем ее приказам. Она кормила их маисом, а мясо себе и ей они добывали сами, охотясь на белок, опоссумов и кроликов.
Всех других людей эти собаки почитали чужаками или врагами. Если Деб заходила в какой-нибудь сельский дом, они ждали, когда она выйдет, на некотором расстоянии и тут же обступали ее, стоило ей только появиться. Никого не подпуская к себе, они, однако, не нападали на человека, если тот не дразнил их и не пытался проникнуть в вигвам. Жилище хозяйки было священным. Переступивший порог без разрешения рисковал расстаться с жизнью.
Деб занималась тем, что выпалывала сорняки на плантации, перетирала зерна между двумя плоскими камнями, чтобы получить муку, ладила капканы для опоссумов и кроликов, а еще любила поговорить. Коротая дни в одиночестве, она тем не менее замолкала, только когда спала, адресуя свои речи собакам. Голос у нее был низкий и резкий, жестикуляция отрывистая и комичная. Со стороны могло показаться, что старуха бранит собак, на самом же деле она просто отдавала им приказы. Не имея других собеседников и объектов внимания, она всегда находила в их поведении и взглядах повод для похвалы, недовольства или команд. То, с какой готовностью они повиновались любому ее слову и жесту, было поразительно.
Если бы незнакомец, проходя мимо, случайно услышал ее непрерывно звучащий пронзительный голос, он не смог бы понять, что она говорит и к кому обращается. Можно было подслушивать хоть несколько часов подряд в ожидании ответа на ее монологи, но все впустую – бесконечные речи Деб не прерывались ни на минуту.
Она редко покидала свой вигвам, но иногда ей все же приходилось наведываться к местным жителям за едой, одеждой и другими необходимыми вещами. Причем она не просила, а требовала, расценивая отказ как мятеж. Деб считала, что, будучи единственной представительницей племени на землях делаваров, она – законная владелица всей этой территории. С ее милостивого соизволения чужаки англичане обживаются здесь, но она согласна их терпеть лишь при условии полного подчинения ей.
Поскольку Деб была в преклонном возрасте и безвредна, а потребности ее ограничивались самыми необходимыми в быту мелочами, которые она не могла изготовить сама, все относились к ней с добродушной насмешкой и делали вид, что повинуются ей с уважением и почтением. Я заинтересовался ею еще в детстве. Мне нравилось наблюдать за поведением этой удивительной женщины, потешаться над ее предрассудками. Она часто захаживала к дяде, и я бывал у нее. Похоже, она испытывала ко мне некоторую привязанность, во всяком случае, в отношениях со мной обнаруживала больше терпимости и снисхождения, чем с кем бы то ни было.
Говорить по-английски она считала ниже своего достоинства, поэтому общение с ней местных жителей сводилось к нескольким элементарным словам и вопросам на ее непонятном для всех языке. Я приложил немало усилий, чтобы овладеть диалектом ее племени, и мог беседовать с ней о том, что было для нее важно. Вероятно, еще и по этой причине она выделяла меня среди других.
Раньше все называли странную старуху просто Деб. Однако ее притязания на роль властительницы, ее дикая наружность и экстравагантное одеяние, ее иссохшая, тощая фигура, которая словно бросала вызов разрушительному влиянию времени и стихий, ее возраст (многие полагали, что ей больше ста лет), ее романтичное уединение в безлюдной горной местности – все это навеяло мне ассоциации с королевой Мэб[5]5
Королева Мэб – в кельтской мифологии королева фей, эльфов, гномов. Ее образ выведен в трагедии Уильяма Шекспира «Ромео и Джульетта» (1594).
[Закрыть]. Конечно, старая индеанка не имела ничего общего с воспетой поэтами героиней мифов, только фантазия ребенка могла усмотреть какое-то сходство, но придуманное мной прозвище прижилось, и вскоре имена Деб и Королева Мэб стали равноценными.
Она жила в Норуолке больше двадцати лет. Соплеменники не забыли ее: каждую осень братья и сыновья наведывались к ней, но ни на какие уговоры переселиться к ним эта упрямая женщина так и не поддалась. Два года назад она была вынуждена покинуть свой совсем обветшавший вигвам и искать новое жилище. На ее счастье, ей удалось найти таковое в двадцати милях к западу все в той же дикой пустоши.
Это был бревенчатый дом, построенный шотландским эмигрантом, который любил одиночество и независимость, да вдобавок не имел денег, чтобы купить землю, а потому обосновался в глухом, необитаемом месте, сложил из бревен вполне пригодную для жизни хижину и даже очистил от камней и кустарников небольшое поле под маисовую плантацию. Спустя какое-то время он исчез, что вызвало немало пересудов и догадок. Многие склонялись к тому, что его убили индейцы, навещавшие Королеву Мэб, поскольку исчезновение шотландца совпало с их ежегодным визитом. А когда вскоре старуха завладела его жилищем, орудиями обработки почвы и маисовой плантацией, в эту гипотезу уверовали практически все.
Ей не досаждали в ее новом доме, и она жила как прежде, тихо и уединенно. Периодические прогулки, королевские замашки, псы-охранники, безудержная болтливость – ничего не изменилось. Вот только расстояние, отделявшее ее от обитаемых мест, увеличилось, в силу чего она стала реже появляться в Солсбери, и мои пешие походы к ней прекратились.
Эти воспоминания навеяло сообщение приютившей меня женщины. Хижина, в которой я искал защиту и помощь, похоже, была обителью Королевы Мэб. Благодаря удачному стечению обстоятельств старуха и собаки отсутствовали, когда я хозяйничал в ее жилище. В противном случае мне пришлось бы иметь дело с грозными свирепыми стражами: если бы Деб вдруг вернулась и собаки опередили ее, меня и мою беспомощную спутницу разорвали бы на куски. Эти зверюги никогда не лаяли, и я, не подозревая об опасности, вряд ли успел бы воспользоваться мушкетом.
Почему же в такой неурочный час ее не было дома? Сейчас как раз тот период, когда соплеменники обычно наносят ей визит. Есть ли какая-то связь между ней и дикарями, с которыми я столкнулся?
И кто разыскивает меня? Люди, которых я видел у хижины Деб, мне незнакомы, но о ране на моем лице было известно только им. Почему же они знают, кто я и откуда? Я предположил, что они посчитали меня мертвым, но, вероятно, потом засомневались в этом и решили исправить свою ошибку. А вернувшись к хижине и обнаружив там только трупы индейцев, стали наводить обо мне справки и отправились на поиски.
Что из этого следует? По их словам, я заблудился в горах, где пропадал трое суток с момента исчезновения. Вряд ли прошло больше двенадцати часов с тех пор, как я выбрался из пещеры. Получается, что два с половиной дня я провел в подземной темнице?
Эти соображения быстро сменились другими. Теперь я знал, что представляет собой окружавшая меня местность. Я находился посреди долины, окаймленной горными хребтами, которые постепенно сближаются друг с другом и сходясь образуют пещеры и впадины, скалы и пропасти необитаемого пустынного плато, известного как Норуолк. Долина постепенно расширяется к западу и в самом широком месте достигает десяти или двенадцати миль.
Окольные пути не раз выводили меня к подножию южного берегового вала. Внешний его фундамент размыт речными водами, но по мере продвижения на восток гора и река отступают друг от друга, а между ними располагаются плодородные земли. Там находится и мой дом в Солсбери. Долг повелевал мне добраться туда и вернуться уже с отрядом надежных людей, чтобы пресечь злостные планы индейцев.
В Солсбери вели две дороги. Одна огибала гору, тянулась через пустынные, нехоженые места, где можно было напороться на притаившихся дикарей. Другая, торная, шла вдоль речного берега, и выбраться на нее можно было, лишь перевалив через гору. Задача вполне выполнимая. Об этом я узнал от хозяйки дома: она показала мне из окна тропу, ведущую к вершине, и добавила, что с другой стороны такая же тропа сбегает к реке. Вряд ли путь мне предстоял легкий, но этот вариант был предпочтительнее других.
Конечно, маршрут довольно запутанный и окольный. Однако самое трудное – подняться на вершину и спуститься к реке. Оттуда к Солсбери ведет прямая ровная дорога. В целом же требовалось пройти около тридцати миль. И желательно было сделать это за шесть часов, потому что потом наступят сумерки, а для путешествия в темноте нужны проворство леопарда и крепость дикого оленя.
Я же был едва жив. Душевные муки, страх, невероятное напряжение, истощение, раны – все это лишило меня сил. Но ведь я еще держался. Может, мне удастся засветло добраться домой? С детских лет я познал наслаждение в подвигах ловкости и выносливости. Преодолевая густые заросли или пропасти, я мало-помалу закалил себя физически и нравственно в рискованных испытаниях. Мне казалось, что я начну себя презирать, если не сравняюсь в ловкости с рысью, в прыгучести с косулей, а в терпении и несгибаемости воли с индейцем-могавком. Я стремился превзойти диких зверей во всем, вне зависимости от того, разумно это или нет, старался понять, в чем сила каждого из них, чтобы выйти в состязании с ними победителем.
Глава XXI
Мне не терпелось узнать, что стало с моими близкими. Если они живы, я смог бы успокоиться сам и своим появлением развеять их опасения на мой счет. Груз ужасных подозрений был невероятно тяжел, я никак не мог примириться с неопределенностью. Беспокойство и зловещие предчувствия мучили меня так, что все опасности и тяготы минувших дней не шли с этим ни в какое сравнение.
Еда, питье и короткий отдых освежили меня и придали мне новых сил. Теперь я чувствовал, что смогу одолеть трудную дорогу. Получив от хозяйки еще некоторые наставления и горячо поблагодарив ее за гостеприимство, я отправился в путь.
Тропа действительно оказалась запутанной, и требовалось изрядное внимание, чтобы не потерять ее. Я продвигался медленнее, чем хотел. Поначалу казалось, что, постоянно видя перед собой вершину, я буду перепрыгивать с уступа на уступ, пока наконец не окажусь наверху. Но наделе все вышло не так. Надо было перебираться через лощины, перешагивать трещины и, отклоняясь от маршрута, обходить пропасти. И ведь у меня не было ни малейших сомнений, что этот путь единственный.
Целый час я кружил по склону, ничуть не приближаясь к своей цели. Даже закралась мысль, что я сбился с нужной тропы. Все новые и новые препятствия убеждали меня в этом. Хозяйка описывала мне совершенно определенное расположение ручьев, камней и глыб. Я не видел ничего похожего. Лишь глубокие впадины, стремительные потоки и широкие расселины встречались на каждом шагу.
Возвращаться назад было так же безнадежно, как идти вперед. Я успокаивал себя тем, что, вероятно, женщина описала гору неточно и, вопреки ее заверениям, где-то есть другой путь к вершине. Не стану говорить, сколько я приложил усилий, сколько раз надежда сменялась разочарованием. Скажу лишь, что, когда я все-таки забрался наверх, солнце уже спряталось за горизонтом.
Воодушевленный тем, что самое трудное позади, я с надеждой посмотрел на противоположный выступ. И тут понял, что дальше – обрыв, спуститься здесь совершенно невозможно. Внизу текла река. Дальний берег был ярдах в пятистах и выглядел таким же неприступным, как отвесный склон горы, на вершине которой я стоял. Судя по внешнему виду, эти два утеса составляли в древности единый массив, но вследствие какого-то мощного катаклизма разъединились, и в образовавшуюся пропасть хлынул поток. Огромные валуны загромождали русло, поэтому река бурлила и пенилась порывисто и шумно.
Величественная картина поражала воображение. На какое-то время я отвлекся от своих мучительных размышлений; но это длилось недолго, и я снова стал обозревать окрестности в поисках спуска к реке. Меня ждало разочарование. Тогда я обследовал восточный, потом западный склон. Мне по-прежнему необходимо было попасть на дорогу, ведущую в Солсбери. Я прошел немного по краю пропасти в нужном направлении. И тут путь преградила широкая расселина. За ней гора была более пологой, но перебраться туда не представлялось возможным. Оставался шанс, что чуть выше я сумею обнаружить вполне приемлемый спуск, пусть даже уводящий в сторону от Солсбери, ведь лучше выйти на дорогу окольным маршрутом, чем вообще не добраться до нее.
Изменив курс, я принялся исследовать новые пути. Приближалась ночь, серые тучи собирались на юго-востоке, и пронзительный ветер, неизбежный спутник октябрьских ночей, зловеще свистел в ветвях карликовых кедров, лишь изредка встречающихся на этих высотах. Из-за наступившей темноты мне пришлось остановиться, чтобы найти место для ночлега. Внимательно оглядевшись, я решил, что небольшое углубление в скале лучше всего подойдет для отдыха и защитит меня от ветра.
Между тем я не терял надежды выбраться на бегущую вдоль реки дорогу, которую видел в нескольких сотнях ярдов ниже, перед тем как дневной свет был поглощен мраком. Мои надежды вспыхнули с новой силой, когда я разглядел ведущие вниз каменные выступы, достаточно широкие для того, чтобы они могли послужить ступенями при спуске. Похожий выступ, неуклонно взбираясь вверх, тянулся параллельно реке, и по нему проходила дорога. Я подумал, что где-то они должны сойтись или сблизиться настолько, что можно будет перепрыгнуть с одного на другой без большого риска.
Увы, мои ожидания не оправдались. Очень скоро я понял, что нижнее плато стало опять спускаться, а верхнее пошло на подъем, ведя к вершине утеса. Нужно было остановиться и подумать. Я вновь посмотрел, нельзя ли спрыгнуть вниз отсюда, но так, чтобы не покалечиться. Дорога в том месте, куда мне пришлось бы упасть, была неровная и каменистая. И до нее сорок или пятьдесят футов. Такой прыжок – предприятие по меньшей мере опасное, однако не лучше ли пойти на риск, чем остаться здесь и погибнуть на вершине этой неприветливой горы? Путь сюда дался мне так тяжело, что повторить его еще раз казалось моему охваченному паникой воображению равносильным смерти, даже хуже смерти.
Пытаясь решить, прыгать или нет, и представляя возможные последствия столь безрассудного шага, я вдруг заметил, что один из выступов горы нависает над рекой. Дорога была на двенадцать или пятнадцать футов выше уровня потока, поверхность которого выглядела спокойной и гладкой. Отсюда я заключил, что место там достаточно глубокое. Падать на камни действительно опасно, но нырнуть в воду, даже с большей высоты, чем та, где я стоял, для меня, человека, привычного к плаванию, было совсем не трудно. И риска почти никакого. Уже через двадцать ярдов начинается мелководье, и я мог бы благополучно добраться до суши.
Все же, поразмыслив, я усмотрел отрицательные стороны и в этом прожекте. Да, поверхность воды спокойная и гладкая, но, возможно, вовсе не потому, что там глубоко, а по какой-то другой причине. К тому же придется пожертвовать мушкетом, а я никак не желал мириться с такой потерей. Если же бросить его с высоты на дорогу, чтобы потом снова завладеть им, это ничего не даст, поскольку он будет безнадежно поврежден падением.
Так, взвешивая все за и против, я не заметил, как воцарилась ночь. Даже если мне посчастливится благополучно выбраться из воды, думал я, долгие мили пути, который потом предстоит преодолеть, доконают меня. Одежда вымокнет, пронизывающий насквозь ветер превратит мое сердце в ледышку, раны и ушибы будут причинять мне нестерпимые муки.
Я разрывался между желанием поскорее добраться домой и потребностью в отдыхе. От долгой неподвижности мышцы мои стали вялыми, и воля к продолжению пути начала угасать. Веки отяжелели, меня неодолимо клонило ко сну. А потому я решил поискать убежища: пусть мои тягостные воспоминания и скорбные предчувствия уступят место блаженному беспамятству. И я еще раз поднялся вверх по склону утеса. Едва переставляя ноги, я брел вперед, пока не нашел подходящее место.
По дороге мне попалась рощица карликовых кедров, которые, сплетясь длинными ветвями, образовывали подобие беседки. Внизу среди разрозненных каменных глыб была небольшая впадина, ее густо покрывала принесенная ветром палая листва. С одной стороны возвышалась скала – природная стена, защищающая от бурь. У подножия скалу прорезала трещина, весьма похожая по форме на гроб и немногим большая по размеру. Образованная ею пещерка заканчивалась еще одним отверстием, но намного более узким – человек не смог бы туда протиснуться. Между двумя входами расстояние было в два человеческих роста.
Сильный юго-восточный ветер нещадно продувал облюбованное мной убежище, не давая той защиты, в которой я нуждался. Однако ничего лучше мне найти не удалось. Можно меньшее отверстие заложить камнем, с помощью топора нарубить лапника, забраться внутрь и со всех сторон укутаться ветками, обеспечив себе хоть какой-то комфорт.
Когда было сделано все, что нужно, я лег, мечтая о сне. В другой ситуации я, наверное, опасался бы ядовитых змей или нападения пумы, но после недавних моих приключений, связанных с гораздо большим риском и с куда более жестокими врагами, чувство страха у меня притупилось. И тем не менее, заснуть я не мог. Несмотря на все мои старания, хлипкое «одеяло» из веток не спасало от холода.
Температура в убежище была, как в разгар зимы. Спустя короткое время терпение мое истощилось, боль и озноб напоминали приступы лихорадки. Неудобная поза и сырое жесткое ложе причиняли мне страдания. Стало очевидно, что, оставаясь здесь, я не достигну своей цели.
Нужно продолжить путь. Двигаясь, я не замерзну окончательно. В моем состоянии у меня появится шанс отдохнуть только если будет тепло, а значит, я должен добыть огонь.
Ветки и сухая листва – все под рукой. С помощью топора и камня можно высечь искру. При необходимом старании я сумею разжечь костер, обогреться, отдохнуть и даже поспать. Нет ничего восхитительнее тепла! Подумав об этом, я почувствовал, что больше не способен мириться с холодом.
И сразу взялся за дело. Стал собирать сухие листья, чтобы использовать их как трут, но вся листва была пропитана росой. Влага проникла даже в укромные пещерки. Я приложил немало усилий, и все же пришлось отказаться от этой невыполнимой затеи.
Теперь ничего не оставалось, кроме как идти вперед, согреваясь быстрой ходьбой. Ночь предстояла долгая и непогожая. Ледяной ветер будто тысячами игл впивался в мое тело. Спасения не было, и я запасся терпением, чтобы все вынести.
Пройдя немного по верхней кромке горного склона, я вышел к отвесному спуску. Он был абсолютно голый и гладкий – ни кустика, ни деревца, лишь ровный скользкий камень. Дорогу я не видел, но слышал шум потока, что позволило мне определить мое местоположение.
Плато, по которому пролегала дорога, в этом месте обрывалось. Края бездны по обеим сторонам реки напоминали два подступающих друг к другу мыса. Я находился на оконечности одного из них, того, что располагался севернее. Внизу, на расстоянии десяти – двенадцати футов от скалы, имелся брод, там было так мелко, что путешественнику и его лошади ничего не стоило форсировать реку и продолжить путь.
Однако я знал, что в нескольких ярдах от этого отвесного склона очень глубоко. Прыгнуть в воду здесь гораздо безопаснее, чем там, где меня впервые посетила такая мысль. Тогда я сомневался, что глубина достаточная, а тут мне это было доподлинно известно. Но некоторые опасения все-таки имелись. Здесь придется прыгать с большей высоты, я боялся потерять сознание от удара о воду и утонуть. Тем не менее колебания были отброшены, я положил ружье и томагавк на землю и приготовился к прыжку.
Только я собрался с духом, как был остановлен странным, едва различимым звуком, донесшимся из того места, откуда я пришел. Вроде бы голоса людей, но необычные, не похожие на те, что я привык слышать. Во всяком случае, это был не волчий вой и не рычание пумы. Их я научился безошибочно узнавать во время прошлогодних блужданий по озерам. А потому у меня возникло подозрение, что это переговариваются краснокожие дикари.
Я понятия не имел, сколько индейцев обретается в округе, и предположил, что, быть может, у хижины Деб столкнулся не с теми, которых видел в пещере. Вероятно, таких отрядов рассредоточено здесь немало, и мне удалось уловить сигнал о приближении одного из них. Все же я не мог понять, что привело их в эту глушь и на какую добычу они тут рассчитывают.
Опять раздались голоса, уже ближе. Мои подозрения усилились. Что предпринять, чтобы обезопасить себя? Прижаться к земле и затаиться или попытаться уйти? Что, если враг, перемещаясь по краю пропасти, уже рассмотрел все окрестности вокруг скалы? Как же мне быть? На крайний случай у меня есть оружие. Но, может, я сумею избежать нового кровопролития? Стоит ли дожидаться нападения дикарей, не лучше ли предотвратить столкновение, прыгнув в воду?
Перед угрозой опасности мне следовало соблюдать осторожность, так что я сконцентрировался на разрешении этой первоочередной задачи, временно отбросив все прочие мысли. Я стоял на округлом выступе, чуть в стороне от основного горного массива, кромка которого тянулась прямой линией немного ниже, на расстоянии нескольких шагов от меня. Любое движение там не укрылось бы от моего взгляда даже в полумраке.
Я сосредоточился на этом участке. Оттуда донеслись шаги, и вскоре показались люди, идущие цепочкой друг за другом, как ходят вооруженные индейцы. Они шли вдоль кромки горы по направлению к мысу. Я насчитал семь человек.
Мне уже было ясно, что делать дальше. Если кто-нибудь из них заметит меня, я тут же вскочу на ноги, выстрелю в того, кто первым приблизится, затем брошу мушкет и прыгну в реку.
К счастью, они в полной тишине проследовали мимо, не обнаружив моего присутствия. Несколько минут я боялся пошевелиться. А когда тревога уже почти улеглась, оттуда же, что и в прошлый раз, вдруг послышались громкие выкрики. Я понял, что мне по-прежнему угрожает опасность. Видимо, вслед за передовым отрядом идут другие, и я должен быть готовым к встрече с ними.
Не выпуская из поля зрения единственный возможный для них путь, я через некоторое время различил фигуру вооруженного человека. Пока он был один, но где-то неподалеку, несомненно, находились и другие. Он приблизился, остановился, и я поймал на себе его пристальный взгляд.
Зрение у ленни-ленапе острее, чему нас. Они никогда не примут корягу или олененка за человека, равно как и человека не перепутают с корягой или олененком. И, увидев чужака, мгновенно поймут, друг он им или враг. Не подлежало сомнению, что индеец уже обратил внимание на мое распростертое тело. Но пока он продолжал всматриваться, пытаясь определить, кто я такой, у меня еще оставались шансы спастись.
Все произошло невероятно быстро. Я заметил движение, которое от страха тут же интерпретировал в соответствии со своими дурными предчувствиями, решив, что дикарь целится мне в голову. Он находился в очень удобном положении относительно меня. С такого расстояния нетрудно было поразить цель.
Эти мысли положили конец моим колебаниям. Уже в следующее мгновение я оказался на ногах и выстрелил, после чего, бросив мушкет на землю, прыгнул с огромной высоты в реку. Ускорение, набранное в полете, сразу увлекло меня на дно. Вода не смогла погасить его.
Будь река в этом месте немного мельче, я бы разбился насмерть о каменистый грунт. А при большей глубине мне не хватило бы воздуха, чтобы всплыть на поверхность. Упав боком, я вряд ли сумел бы выжить – как минимум, потерял бы сознание от удара о воду и, скорее всего, утонул бы. Только на редкость удачное стечение обстоятельств спасло жизнь вашему другу!
Но не успел я всплыть, как столкнулся с новой опасностью. Когда моя голова показалась над водой и я пытался насытить легкие кислородом, сверху прогремели не менее двадцати выстрелов. Настоящий огненный дождь вспорол воду вокруг меня. Несколько пуль просвистели в паре дюймов от моей головы. Я не ждал такого и, еще не успев отдышаться, вынужден был все время уходить на глубину, чтобы не попасть под обстрел. Враги палили наугад. Казалось, что гибели не избежать. Положение было отчаянное, возможности выбраться из этой переделки я не видел.
Но как только шок от неожиданного нападения прошел, мне удалось осмотреться. У противоположного берега было безопасно, и я приложил все оставшиеся силы, чтобы доплыть туда.
Между тем пули продолжали свистеть рядом со мной, и мне то и дело приходилось уклоняться от них. Я старался плыть по преимуществу под водой, лишь изредка выныривая, чтобы набрать воздуха. Потом стрельба внезапно прекратилась, вспышки больше не озаряли берег, ропот и голоса смолкли, и воцарилась тишина. Похоже, меня оставили в покое.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?