Электронная библиотека » Чарльз Кингсли » » онлайн чтение - страница 7

Текст книги "Ипатия"


  • Текст добавлен: 3 октября 2013, 20:55


Автор книги: Чарльз Кингсли


Жанр: Литература 19 века, Классика


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 7 (всего у книги 19 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава X
Беседа

На следующее утро, еще задолго до восхода солнца, Филимона разбудили служители, пришедшие убирать аудиторию. Грустный и голодный, начал он блуждать по улицам, с нетерпением ожидая, когда пройдут, наконец, эти долгие три часа, отделяющие его от желанной минуты. Он не знал, как добыть себе кусок хлеба, но, обладая здоровыми руками, надеялся хоть немного заработать переноской тяжестей. Филимон спустился к набережной, но работы не нашел. Он сел возле парапета и, глядя в воду, стал наблюдать за ожесточенной борьбой двух больших крабов. Схватившись клешнями за морскую траву, каждый из них тянул к себе мертвую рыбу. Вдруг борьба кончилась: рыба разорвалась на две части, и крабы со своей добычей быстро скрылись в глубине моря. Филимон невольно расхохотался.

– В чем дело? – спросил юношу хорошо знакомый голос, раздавшийся позади него. Монах обернулся и увидел маленького носильщика, несшего на голове большую корзину с финиками, виноградом и арбузами.

– Почему ты не в церкви, молодой друг? Посмотри – уже все набожные люди спешат в Цезареум.

Филимон пробормотал что-то невнятное.

– Хо-хо! Никак ты уж повздорил с преемниками апостолов?

Филимон рассказал маленькому человечку все случившееся вчера и заключил свой рассказ просьбой научить его, как заработать немного денег на завтрак.

– Заработать на завтрак! Неужели любимец богов, гость Ипатии, станет зарабатывать себе кусок хлеба тяжелым трудом, когда я имею обед и готов разделить его с тобой! Унизительная мысль, юноша, прости меня: я был несправедлив к тебе. Вчера утром, совсем не по-философски, я позволил чувству зависти омрачить океан моего рассудка. Теперь мы товарищи и братья, так как оба ненавидим монахов!

– Но я вовсе их не ненавижу! – возразил Филимон. – Я ненавижу только дикарей из Нитрии.

– Но они-то и есть самые настоящие представители монашества, и ты их ненавидишь. Большее заключает в себе меньшее, а следовательно, вместе с ними ты ненавидишь и остальных монахов. Я не без пользы слушал курс логики. Теперь пойдем выкупаемся, а дома нас ожидает вкусная рыба, красующаяся на празднично убранном столе, и пиво, пенящееся в чаше.

Выкупавшись в море, Филимон последовал за гостеприимным маленьким человечком до дверей жилища Ипатии, куда тот принес свой обычный груз плодов. Затем они свернули в узкий переулок и вошли в большой деревянный дом, разделенный на множество квартир. Хозяин провел Филимона в маленькую комнату, где запах жареной рыбы приятно щекотал обоняние молодого монаха.

– Юдифь! Юдифь, где ты? Пентеликонский[22]22
  Пентеликон – горный хребет на северо-востоке Греции, где добывался мрамор.


[Закрыть]
мрамор! Лилия Мареотийского озера! Будь ты проклята, черная Андромеда, если ты не подашь нам завтрак сию же минуту! Торопись, не то я тебя разрежу на куски!

Внутренняя дверь раскрылась, и, неся несколько блюд, появилась дрожавшая от страха высокая, стройная негритянка, одетая в обычный костюм чернокожих. На ней была белоснежная рубашка из хлопчатобумажной ткани и ярко-красная шерстяная юбка, на голове красовался ярко-желтый тюрбан.

Молодая женщина поставила кушанье, и носильщик величественным движением руки пригласил Филимона садиться и кушать. Негритянка отошла в сторону, чтобы прислуживать своему повелителю, который не нашел нужным представить гостю чернокожую красавицу, составлявшую весь его гарем! Но не успел еще Филимон проглотить первый кусок рыбы, как негритянка бросилась к нему и стала осыпать его восторженными поцелуями.

Маленький человечек громко закричал и вскочил с места, потрясая ножом. Возмущенный странным поступком негритянки, Филимон тоже вскочил, пытаясь освободиться от ее объятий. Лишенная возможности проявлять благодарность по-своему, негритянка, как безумная, бросилась к ногам монаха и охватила его колени.

– Что это такое? В моем присутствии! Встань, бесстыдница, или ты умрешь! – кричал носильщик, схватив ее за горло.

– Этот монах – тот человек, о котором я тебе рассказывала. Он спас меня от рук евреев. Какой добрый ангел направил его к нам и дал мне возможность отблагодарить его! – воскликнула бедная женщина. Слезы текли по ее лоснящемуся черному блестящему лицу.

– Этот добрый ангел – я, – сказал носильщик с самодовольным видом. – Встань, дочь Эреба; я тебя прощаю только потому, что ты женщина. Юноша, приди в мои объятия! Истина гласит устами философов, которые утверждают, что Вселенная представляет собою магическую совокупность таинственных отношений, связующих родственные элементы. Поэтому я и не восхваляю, не благодарю тебя за сохранение единственной пальмы, осеняющей мое жилище. Ты поступал по внушению инстинкта, по божественному наитию свыше, которому не мог противиться точно так же, как сейчас не можешь не есть рыбу. Превозносить тебя, следовательно, не за что!

– Благодарю, – произнес Филимон.

– Поэтому, – продолжал маленький человечек, – мы изображаем собой как бы одну душу, вмещающуюся в двух телах. Тебе, быть может, оказано предпочтение в смысле телесном, но ведь душа составляет сущность человека. Положись на меня, и я никогда не отрекусь от тебя. Если тебя оскорбит кто-нибудь, зови меня, и как только я услышу твой голос, вот эта правая рука…

Он попробовал положить руку на голову Филимона, но попытка оказалась неудачной, потому что маленький человечек был на две головы ниже монаха.

Завтрак продолжался; носильщик налил холодного пива в коровий рог и, придерживая мизинцем нижнее отверстие импровизированного кубка, высоко приподнял его:

– За здравие десятой музы! Желаю тебе побеседовать с ней!

Он отнял мизинец, и струя потекла ему прямо в рот. Осушив рог, он облизнулся, вторично наполнил его и подал Филимону, а затем жадно набросился на рыбу.

Позавтракав, Филимон встал и, по обычаю, закончил трапезу монастырской благодарственной молитвой. Кроткое, благоговейное «аминь» долетело из противоположного конца комнаты. Это слово произнесла негритянка; встретив благодарный взгляд Филимона, она скромно опустила глаза и удалилась, унося остатки завтрака.

– Твоя жена христианка? – спросил Филимон, выходя из комнаты.

– Да, что делать! Душа варваров склонна к суеверию. Но она доброе и бережливое существо, хотя и негритянка. Правда, время от времени ее, как и всякое низшее животное, необходимо наказывать и учить. Я женился на ней в силу философских соображений. По различным причинам мне нужно было иметь жену, но так как мудрецу необходимо все-таки обуздывать свои материальные потребности и возноситься над низменными наслаждениями, если даже природа требует их удовлетворения, то я решил сделать эти наслаждения как можно менее приятными. Когда, благодаря щедротам Ипатии и ее учеников, мне удалось скопить небольшую сумму, я пошел на рынок и купил негритянку. Затем в этом переулке я нанял шесть комнат, которые и сдаю внаем юношам, изучающим божественную философию.

– А у тебя сейчас есть жильцы?

– Гм!.. несколько комнат занято одной знатной дамой. Но я понимаю твою мысль. У меня найдется для тебя комнатка, что же касается столовой, в которой ты уже был, то разве ты не родственная мне душа? Мы можем соединить наши трапезы, потому что наши души уже слились.

Филимон сердечно поблагодарил его за предложение, хотя не решился принять его. Вскоре они очутились перед дверью того дома, возле которого он провел ночь. Значит, вчера он действительно видел Ипатию!

Черный привратник сдал монаха с рук на руки хорошенькой невольнице, которая провела его через ряд коридоров в большую библиотеку, где пять или шесть молодых людей под руководством Теона усердно переписывали рукописи и чертили геометрические фигуры.

Филимон с любопытством смотрел на эти символы неведомой науки и спрашивал себя, скоро ли настанет день, когда он будет посвящен в их тайны.

Заметив, с каким явным презрением уставились юноши на его изодранную овчину, Филимон смутился. Едва овладев собой настолько, чтобы повиноваться почтенному старцу, молодой монах по его знаку последовал за ним.

Хихиканье молодых людей доносилось до Филимона, пока он шел за своим проводником по галерее. Наконец Теон остановился и осторожно стукнул в дверь…

Ипатия, вероятно, находилась в этой комнате… Неужели он увидит ее?

Наконец дверь растворилась, и Филимон, переступив порог, увидел Ипатию во всем блеске ее лучезарной красоты. Она была обаятельнее, чем накануне, когда она увлекалась пылом собственного красноречия, прекраснее, чем в минувшую ночь, когда ее золотистые кудри сверкали под лунным светом.

Ипатия не шевельнулась, когда Теон и юноша вошли в комнату. Она ласково улыбнулась отцу и устремила свои большие серые глаза в лицо Филимона.

– Вот тот юноша, дочь моя! Я исполнил твое желание и, думаю, тебе лучше знать…

Вторичная улыбка Ипатии прервала эту речь, и старик со смущенным видом направился к противоположной двери. Взявшись за ручку, он еще раз остановился.

– Если тебе кто-либо потребуется, позови нас. Мы все будем в библиотеке.

Новая улыбка мелькнула на ее губах, и старик скрылся, оставив их наедине.

Филимон стоял, опустив голову, и дрожал. Куда девались все те мудрые речи, которые он подготовлял для этой минуты? Он забудет их все, если взглянет ей в лицо… Но чем настойчивее он отворачивался, тем отчетливее видел ее облик. Он чувствовал, что Ипатия смотрит на него, наблюдает за ним, и из его памяти изглаживались все те убедительные доводы, которые он заранее подбирал.

Ипатия продолжала молчать и неподвижная, как статуя, оглядывала его с ног до головы. Когда же кончится это невозможное состояние?

– Ты призвала меня сюда? – начал, наконец, юноша, не то сердясь, не то извиняясь.

– Да. Я следила за тобой во время лекции. Мне показалось, что ты осмелился прервать меня так грубо благодаря своему юношескому невежеству. Твоя внешность указывает на благородство натуры, которую боги очень редко даруют монахам. Мне хотелось убедиться, насколько основательно мое предположение, а потому я и спрашиваю тебя: с какой целью ты пришел сюда?

Этого-то вопроса Филимон и ждал. Наступила минута исполнить его миссию! Собрав все силы, он пробормотал в ответ:

– Чтобы обличить тебя в твоих грехах.

– В моих грехах? В каких грехах? – спросила она, пристально смотря на него.

В больших серых глазах девушки светилось такое горделивое изумление, что Филимон поник головой. Какие грехи? Он и сам этого не знал. Но разве она не похожа на Мессалину? Разве не язычница она, не волшебница?

Юноша вспыхнул, потом поднял голову и робко, но отчетливо вымолвил:

– В отвратительном колдовстве и, что еще хуже, в испорченности, которые, как говорят…

Он не в силах был продолжать начатую речь. Подняв глаза, Филимон увидел презрительную и гордую усмешку на ее губах. Его слова не вызвали даже краски стыда на этих мраморных щеках!

– Говорят? Но кто же говорит? Ханжи и клеветники, дикие звери пустыни, крючкотворцы, которые, выражаясь словами их учителя, обыскивают все небо и землю в погоне за одним последователем, а когда обратят его, делают его еще хуже, чем они сами. Ступай, я прощаю тебя! Ты молод и не посвящен в мирские тайны. Быть может, когда-нибудь наука откроет тебе, что прекрасная внешность является доказательством душевной красоты. Присутствие такой души мечтала я уловить в твоем лице, но я ошиблась. Только низменные натуры способны предаваться низким подозрениям, приписывая другим то, на что сами способны. Ступай! Разве я похожа на… Если бы ты был знаком с символикой, то уже одни эти тонкие, заостренные пальцы уличили бы тебя во лжи.

Ипатия обратила к нему свое дивное лицо, как бы давая ему возможность полюбоваться ее лучезарной красотой. Чувство стыда и раскаянья овладело им. Охваченный потребностью извиниться, вымолить прощение, юноша упал на колени и в отрывочных выражениях молил о пощаде.

– Ступай, я прощаю тебя. Но прежде чем уйти, запомни, что душа дочери Теона так же чиста, как божественное молоко, пролившееся из груди Геры и наделившее вечной белизной цветок, смоченный им!

Не поднимаясь с колен, Филимон смотрел ей в лицо и инстинктивно понимал, что девушка говорила правду. Подавленный порывом раскаянья, Филимон продолжал:

– О, не гневайся на меня! Не гони меня прочь! У меня нет ни друга, ни родины, ни учителя. Я обманулся в них и прошлой ночью бежал от своих братьев по вере, возмущенный их грубостью, черствостью и невежеством, доведенный почти до безумия горькими оскорблениями и несправедливостью. Я не смею, не могу, не хочу вернуться во мрак Фиваидской лавры[23]23
  Фиваида – местность в Египте около развалин древнеегипетских Фив.


[Закрыть]
. Я должен разрешить тысячу вопросов, меня томит любознательность, и я хочу ознакомиться с тем великим, древним миром, о котором ничего не знаю… Посвяти меня в таинства, известные лишь тебе одной, как говорит молва! Научи меня всему тому, что знаешь, и тогда я сравню это с тем, что я уже знаю… Если только, – он вздрогнул при этих словах, – я что-либо знаю…

– Ты забыл оскорбления, которыми только что осыпал меня?

– Нет! Нет! Но ты забудь их! Они мне были навязаны другими. Я сам не верил тому, что говорил. Мне было больно, но я поступал так потому, что своими укорами хотел принести тебе пользу, хотел спасти тебя. О, разреши мне приходить и слушать тебя хоть издали, из самого отдаленного угла аудитории. Я буду молчать, ты меня никогда не увидишь. Вчера слова твои вызвали во мне… нет, не сомнения, сомнений во мне нет, но я хочу слушать тебя, чтобы не остаться жалким невеждой, я хочу жить не только телом, но и душой!

И юноша с мольбой устремил на нее взгляд.

– Встань! Эта горячность и эта поза не подобают ни тебе, ни мне!

Филимон встал. Девушка тоже поднялась с места и прошла в библиотеку, к своему отцу. Через несколько мгновений она вернулась вместе с Теоном.

– Следуй за мной, молодой человек, – сказал старик, ласково положив руку на плечо Филимона. – Мы все уладим.

Филимон ушел вместе с Теоном, не решаясь взглянуть на Ипатию. Туман застилал ему глаза.

– Так, так. Я слышал, что ты наговорил моей дочери много неприятностей, но она простила тебя…

– В самом деле? Простила? – повторил монах радостно.

– Да, простила. Я понимаю твое изумление… Я тоже прощаю тебя. Хорошо, впрочем, что я не слыхал твоих слов. Я стар, но все-таки не знаю, что сделал бы в этом случае. Ах, ты ее не знаешь! Не знаешь!

В глазах старого педанта сверкнуло выражение нежной любви и гордости.

– Да даруют тебе боги такую дочь! Смотри, молодой человек, вот залог прощения, хотя ты его не заслуживаешь. Вся знать Александрии рада была бы приобрести за много унций золота этот входной билет на все ее лекции, начиная с сегодняшнего дня. Ступай! Тебе оказано предпочтение не по заслугам, и ты видишь, что философ может на деле исполнить то, чему христиане только поучают: воздавать добром за зло.

С этими словами старик вложил листок бумаги в руку Филимона и поручил одному из писцов проводить его до наружной двери музея.

Молодой монах вышел из дома Ипатии с ощущением человека, который очутился в новом, неведомом для него мире. Якорь сломался, и судно уносило могучим течением. Куда оно унесет его?

– Что новенького? – спросил маленький носильщик, ожидавший его у выхода. – Какие вести принес ты от любимицы богов?

– Я буду у тебя жить и работать с тобой. Не спрашивай меня ни о чем… Я… я…

– Те, которые спускаются в пещеру Трофония[24]24
  Трофоний – одно из божеств подземного мира теней.


[Закрыть]
и созерцают чудесное, в течение трех последующих дней пребывают в столбняке от изумления. Это предстоит и тебе, мой юный друг…

И они пошли вместе, чтобы заработать на дневное пропитание.

Но чем занималась теперь Ипатия на своем Олимпе, где она обычно отдыхала от шума, труда и людской борьбы? Девушка сидела, держа развернутую рукопись на коленях, но она не могла более сосредоточиться и думала не о рукописях, а о молодом монахе.

– Он прекрасен, как Антиной, даже более, как юный Феб, только что победивший Пифона. Почему бы ему в самом деле не восторжествовать над Пифонами и отвратительными чудовищами, порожденными тиной чувственности и материи? Он смел и серьезен. Сколько в нем душевной нежности! Он не постыдился открыто и благородно покаяться, он не плебей по рождению. Ах, как давно я желала иметь настоящего ученика. Я надеялась найти его между теми эгоистичными, жалкими юношами, которые уверяют, что слушают меня. Я думала найти достойного человека в Рафаэле, и вот, когда я его утратила, является другой. Если бы мне удалось воспитать из него Лонгина, то я могла бы взять на себя роль Зеновии, а он стал бы моим советником… А как же быть с Орестом? Орест! Ужасно!

При этой мысли Ипатия закрыла лицо руками.

– Нет, – произнесла она, вытирая слезы. – Все, все принесу я в жертву ради богов, ради торжества философии!

Глава XI
Опять лавра

Безмятежная тишина царила в Сетской долине. Ночной сумрак еще заволакивал окрестности, но уже прояснялся под светом занимавшейся зари. Туман еще висел над полями и над ручьем; перистые листья пальмы неподвижно повисли, ожидая знойных дневных лучей. Везде было тихо: ни звука, ни движения. Только в монастырском саду работали два старца и в глубоком безмолвии свершали свой ежедневный труд.

– Эти бобы великолепны, брат Арсений, – наконец заговорил один из них. – В нынешнем году мы, с Божьей помощью, раньше, чем в прошлом году, покончим со вторым посевом.

Человек, к которому относились эти слова, не отвечал, и его собеседник, бросив на него испытующий взор, продолжал:

– Что с тобой, брат мой? За последнее время я заметил в тебе скорбь, которая вряд ли приличествует слуге Божьему.

Арсений глубоко вздохнул. Старец Памва положил лопату и продолжал:

– Я не ссылаюсь на право настоятеля, который должен знать тайны твоего сердца, так как уверен, что в твоей душе не таится ничего недостойного.

– Памва, друг мой, – торжественно заговорил Арсений, – я чистосердечно признаюсь тебе во всем. Мои грехи еще не искуплены; жив еще Гонорий, мой питомец, а вместе с ним продолжается горе и позор Рима. Моя вина не искуплена! Каждую ночь восстают передо мной грозные видения. Духи мужей, убитых на поле брани, вдов, сирот, девственниц, посвященных Богу и вопиющих в когтях варваров, – все они теснятся вокруг моего ложа и взывают. «Если бы ты исполнил свой долг, – шепчут они мне, – то это бедствие не обрушилось бы на нас! Как употребил ты власть, дарованную тебе Богом?»

Старик закрыл лицо руками и горько зарыдал. Памва нежно положил руку на плечо плачущего.

– Разве это не гордость, брат мой? Кто ты? Можешь ли ты изменить судьбы народов и сердца царей, которыми управляет Господь?

– Но отчего же так терзают меня эти ночные видения?

– Не бойся их, друг мой, они лживы, ибо они порождения лукавого. Мужайся, брат мой! Эти думы принадлежат тьме ночной, посвященной дьяволу и темным силам. С утренней зарей они пропадают.

– И все-таки ночью, во сне, перед каждым человеком разоблачается много сокровенного.

– Быть может, это верно. Но тебе, во всяком случае, ничего не было открыто такого, чего бы ты не знал лучше самого Сатаны, – а именно, что ты грешен. Для меня, друг мой, при свете дня, а не ночью, стали ясны и понятны таинства мироздания.

Арсений вопросительно посмотрел на него. Памва улыбнулся.

– Разве ты не знаешь, что я, как многие набожные люди старины, человек темный? Моя книга – вся Вселенная, раскрытая передо мной, и из нее-то черпаю я слово Божие, когда ощущаю в нем потребность.

– Не слишком ли низко оцениваешь ты науку, друг мой?

– Я состарился среди монахов и ознакомился с самыми разнообразными характерами. И тут-то, в своем смирении, я убедился, как изнывает иной над изучением рукописей, как терзает свою душу мыслью: так ли он понимает тот или другой догмат. Я видел, как монах постепенно превращался в ученого богослова, который держится только буквы христианства. А между тем в душе его исчезали любовь и милосердие, слабела непоколебимая вера и упование на небесную благодать. А потом его душа переполнялась тревогой по поводу прений, возбуждающих только раздоры, и он совершенно забывал откровение той книги, которая удовлетворяла самого святого Антония.

– О каком откровении говоришь ты?

– Смотри, – произнес настоятель, протянув руку к востоку. – Смотри и, как подобает мудрому человеку, суди сам.

При последних словах Памвы вспыхнул великолепный сноп света и пробудил к новой жизни дремлющий мир. Красный диск солнца мгновенно прорезал мрачную мглу пустыни. Поток света сверкнул между скалами, словно живое сверкающее око, и сотни ласточек взлетели над долиной, кружась в воздушном хороводе. Из лавры доносились голоса монахов, певших утренний гимн.

Новый день занялся над Сетской долиной, такой же, как минувшие и предстоящие дни, из года в год протекающие среди труда, молитвы и тишины, безмятежной как сон.

– Чему это поучает тебя, Арсений, брат мой?

Арсений молчал.

– Я убеждаюсь, что Бог есть свет, в котором нет места мраку. Его присутствие дарует вечную жизнь и радость, и Он любит нас, обнимая в Своем милосердии все Свои творения, а также и тебя, малодушного. О, друг мой, мы должны глядеть вокруг, чтобы познать Бога.

Арсений покачал головой.

– Может быть, ты и прав. Но я должен покаяться в том, что предо мной встает – и с каждым днем все настойчивее – воспоминание о свете, из которого я бежал. Если бы я вернулся обратно, то, знаю, не нашел бы удовлетворения в блеске, который презирал и тогда, когда жил среди него. Однако дворцы на семи холмах, государственные люди и полководцы, их козни, их поражения и конечная возможная победа – все это продолжает занимать мое воображение. Меня постоянно томит соблазн, мне хочется вернуться и, подобно мотыльку, порхать вокруг огня, который уже спалил мои крылья. Я несчастен, – я должен последовать этому призыву или скрыться в отдаленных дебрях пустыни, откуда уже нет возврата.

Памва улыбнулся:

– Ты ли это говоришь, мудрый сердцевед? Ты хочешь бежать из маленькой лавры, которая все-таки отвлекает тебя от суетных грез, и схоронить себя в совершенном одиночестве, где тебя совсем одолеют эти мечтания. Ничего дурного нет в том, что тебя тревожат порой заботы о братьях. Печься о ближних похвальнее, чем заниматься только самим собой. Несравненно лучше любить, даже оплакивать что-либо, чем считать себя за центр всего сущего, скрываясь в уединенной пещере. Кто не может молиться за тех, кого видит перед собой, со всеми их грехами и искушениями, будет нерадиво молиться за братьев, которых не знает. А кто не хочет трудиться для своих братьев, тот скоро перестанет любить их и молиться за них.

– По твоему мнению, значит, следовало бы взять жену, иметь детей и вернуться в водоворот плотских привязанностей, чтобы умножить число любимых существ, для которых работаешь и живешь?

Памва молчал.

– Я монах, а не философ. Повторяю, с моего согласия ты не покинешь лавру для пустыни. Если бы я осмелился советовать, то предпочел бы видеть тебя поближе к столице, например, в Трое или Канопусе, где бы ты на деле, в борьбе за слово Божие, мог применить свои знания. К чему знакомиться со светской мудростью, если не для того, чтобы пользоваться ею впоследствии для дела церкви? Но довольно об этом. Пойдем в келью.

И оба старца направились обратно домой, не подозревая, что спорный вопрос уже разрешился на практике благодаря появлению высокого и довольно мрачного священнослужителя, который ожидал их в келье Памвы. Он жадно насыщался финиками и пшеницей, не пренебрегая и пальмовым вином, единственным лакомством, имевшимся в монастыре и появлявшимся на столе только в честь гостей.

Вежливое и горделивое гостеприимство Востока и сдержанная приветливость монашеской общины воспрещали настоятелю прерывать трапезу незнакомца, и Памва осведомился об его имени и причине его посещения только тогда, когда он уже плотно покушал.

– Я – ничтожнейший из слуг Господних, именуюсь Петром-чтецом. Меня прислал Кирилл с письмами и поручениями к брату Арсению.

Памва встал и почтительно поклонился.

– Мы слышали много лестного о тебе, отче. Говорят, что ты ревностно трудишься во славу святой церкви. Не угодно ли тебе будет последовать за мной в келью брата Арсения?

С важным видом Петр пошел к маленькой хижине монаха; там он вынул из-за пазухи письмо Кирилла и вручил его Арсению. Старик долго читал послание и хмурился, перечитывая некоторые строки. Памва тревожно следил за Арсением, но не решался прерывать его размышления.

– Действительно, наступают последние дни мира, о которых вещали пророки, – сказал наконец Арсений. – Так значит Гераклиан отплыл в Италию?

– Купцы из Александрии встретили его флот в открытом море недели три тому назад.

– И сердце Ореста все больше и больше ожесточается?

– Да, он настоящий фараон! Его настраивает язычница.

– Я всегда опасался ее влияния больше, чем всех языческих школ, вместе взятых, – сказал Арсений. – А каков наместник Африки, Гераклиан, которого я всегда считал лучшим и мудрейшим из людей! Впрочем, какая добродетель устоит, когда честолюбие овладевает сердцем?

– Да, – сказал Петр, – стремление к власти поистине ужасно. Но я никогда не доверял Гераклиану, особенно с тех пор, как он оказался таким снисходительным к донатистам.

– Ты прав. Один грех порождает другой.

– По моему мнению, снисхождение к виновным – худшее из зол.

– Ну, все-таки это не наихудшее зло, достойный отец! – скромно вмешался Памва.

Петр оставил без внимания это замечание и продолжал, обращаясь к Арсению:

– А какой ответ пошлет патриарху твоя мудрость?

– Позволь мне подумать. Этот вопрос следует тщательно обсудить, а я не знаком с положением партий. Насколько мне известно, Кирилл уже вступил в переговоры с епископами Африки и пытался сговориться с ними?

– Да, два месяца тому назад, но непокорные еретики все еще завидуют ему и держатся в стороне.

– Еретики? Я полагаю, что это слишком резкое выражение, друг мой. Обращался ли он в Константинополь?

– Ему нужен посол, знакомый с придворными сферами, и он желал бы поручить эту миссию тебе, в виду твоей опытности.

– Мне? Кто такой я? Увы, каждый день все новые и новые искушения! Пусть он отправляет, кого хочет. Но, будь я в Александрии, я мог бы давать ему советы и указания… Там, конечно, я мог бы правильнее судить… Может случиться нечто непредвиденное… Памва, друг мой, не следует ли, по-твоему, повиноваться в этом случае святому патриарху?

– Ага, – улыбаясь, заговорил Памва, – не прошло еще часу, как ты хотел бежать в пустыню! А теперь, услышав издалека боевой клич, ты вздымаешься на дыбы, как добрый боевой конь. Ступай, и да поможет тебе Бог. Ты слишком стар, чтобы влюбиться, слишком беден, чтобы купить епархию, и слишком честен, чтобы принять ее в дар.

– Ты серьезно это говоришь?

– А что я тебе раньше говорил в саду? Ступай, взгляни на нашего сына и пришли мне весть о нем.

– О, как меня обуяли мирские помыслы! Я ведь забыл осведомиться о нем. Как поживает юноша, почтенный отец?

– Кого ты разумеешь?

– Филимона, нашего духовного сына, которого мы к вам послали месяца три тому назад, – сказал Памва. – Я уверен, что он занял не последнее место, не правда ли?

– Он? Он ушел от нас.

– Ушел!

– Да. Несчастный юноша скрылся с проклятием Иуды на челе. Он пробыл у нас не более трех дней, а затем при всех ударил меня во дворе патриарха, отрекся от христианской веры и бежал к язычнице Ипатии, в которую влюблен.

Старцы смотрели друг на друга, бледнея от ужаса.

– Это невозможно, – зарыдав, сказал Памва. – Вероятно, с мальчиком обошлись жестоко и несправедливо. Его обидел кто-нибудь, и он не мог снести неправды, ведь он привык к ласке! Вы бездушные люди и недобросовестные пастыри! Господь взыщет с вас за кровь отрока!

– Вот что! – воскликнул Петр, гневно приподнимаясь. – Вот оно, земное правосудие! Осуждай меня, осуждай патриарха, обличай всех, кроме виновного. Как будто горячая голова и еще более горячее сердце юноши недостаточно объясняют все происшедшее? Молодой глупец поддался соблазну, увидев красивое женское лицо, разве этого никогда не бывало раньше?

– О, друзья мои, друзья мои! – сокрушался Арсений. – Зачем вы так неосмотрительно осыпаете друг друга упреками? Вся вина лежит на мне. Это я дал тебе совет, Памва! Я послал его! Я, старый мирянин, должен был бы знать, что делал, когда отправил бедного невинного агнца в жертву всем соблазнам Вавилона. Пусть Гераклиан и Орест предпринимают то, что им заблагорассудится; меня это не касается. Я буду искать Филимона и найду. О, Авессалом, сын мой! О, если бы Бог допустил меня умереть за тебя, сын мой! Сын мой!


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 16 17 18 19 | Следующая
  • 0 Оценок: 0

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


Популярные книги за неделю


Рекомендации