Электронная библиотека » Чарльз Уильямс » » онлайн чтение - страница 4

Текст книги "Война в небесах"


  • Текст добавлен: 4 октября 2013, 00:42


Автор книги: Чарльз Уильямс


Жанр: Ужасы и Мистика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 4 (всего у книги 15 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Глава 5
Аптека

Архидиакону пришлось недели три провести в вынужденном безделье, наедине с преданной миссис Лексперроу и назойливо-милосердным Бетсби, хотя и появившимся в доме с иной целью, но, конечно, не отказавшимся остаться. Как только больному разрешили принимать посетителей, Бетсби довел до абсурда слова Нового Завета: «Я был болен, и вы посетили Меня…»88
  Мтф. 25:36.


[Закрыть]
, попутно лишив смысла другой, не менее властный призыв: «Будьте мудры, как змеи». Бетсби приводила в возбуждение одна мысль о том, что он оказался в Фардле так кстати. Экономка и врач радовались такой удаче, а бедному архидиакону приходилось, превозмогая головокружение, целыми днями стоически выслушивать речи об изменениях в молитвослове, о приходских советах и церковной десятине, такие уверенные и категоричные, словно изрек их сам Господь Бог. Всякий раз после ухода Бетсби архидиакон поневоле размышлял над непреходящей мудростью Символа Веры св. Афанасия: «Не схождением божества во плоть, но обожением человека…» достигается наше спасение. Казалось бы, их разговоры были вполне обожены (в самом деле, что еще можно сделать с приходскими советами?), но при всей своей доброжелательности архидиакон не мог избавиться от ощущения, что Бетсби обуреваем желанием как раз прямо противоположным: загнать Бога во плоть. «В любимую нашу плоть…» – бормотал архидиакон, печально думая о том, как досталось его собственной.

А в Лондоне полиция неторопливо ловила убийцу. Разосланные в разные концы описания жертвы не дали никаких результатов. При убитом не оказалось никаких бумаг, только в уголке кармана обнаружился затертый обрывок приглашения на миссионерскую службу в одну из веслианских церквей, в какую именно – непонятно. Одежда тоже ничем не помогла, на ней не нашлось ни одной метки, а такие воротнички и ботинки продаются в Лондоне на каждом углу. Особых примет на теле набралось бы на подтверждение, но отнюдь не на установление личности бедняги.

Расспросив посыльных, шоферов и вообще всех тех, кто находился в злополучный день хотя бы в двух кварталах от издательства, следствие установило: одиннадцать человек не видели ничего, пятеро вспомнили, как неизвестный входил в издательство (трое назвали парадную дверь, двое – боковую), один видел будущую жертву в обществе пожилой дамы, другой – молодого парня, еще трое – мужчину тех же лет и такого же вида, а еще один точно запомнил, как жертва вышла из такси, оставив в машине не то бородатого, не то наоборот чисто выбритого спутника, что-то приказавшего на прощание, после чего такси отъехало. Однако опросы водителей эту версию не подтвердили.

Морнингтон предположил, что полиция установила за некоторыми сотрудниками осторожное наблюдение, но даже будь оно неосторожным, дело не сдвинулось бы ни на шаг.

Ничего не прибавил и разговор инспектора Колхауна с сэром Джайлсом Тамалти.

– Рекстоу? – нетерпеливо переспросил сэр Джайлс, отрываясь от трудов и обращая к инспектору темное, морщинистое личико. – Ну да, конечно, он у меня обедал. Почему бы и нет?

– Не вижу причин, сэр, – успокоил его инспектор. – Я просто хотел удостовериться. Вы не припомните, когда он ушел?

– Примерно в половине третьего, – ответил сэр Джайлс. – Это вам подойдет? Если хотите, могу сказать, что в два. Но тогда я хотел бы посмотреть, как его повесят.

– Меня вполне устроит половина третьего, – сказал инспектор. – А вы не говорили кому-нибудь, что ждете Рекстоу?

– А как же! – немедленно откликнулся сэр Джайлс. – Я известил премьер-министра, профессора сравнительной этимологии в Королевском колледже и свою кухарку. Какого черта вы пристаете ко мне с дурацкими вопросами? Думаете, у меня только и дел, что рассказывать всем друзьям и знакомым, как ничтожный издательский клерк будет чавкать у меня за столом?

– Если вы так к нему относитесь, – сдерживая раздражение, произнес инспектор, – зачем было звать его?

– Пусть уж лучше лопает мою еду, чем мое время, – выпалил Тамалти. – Он, видите ли, не понял элементарных вещей насчет иллюстраций! Ну вот я и потратил на него час, пришлось наверстывать, работая за едой. Думаю, он потребовал от начальства сверхурочные и сэкономил два шиллинга – один на еде, другой на работе. В ту же ночь, поди, и потратил на бабу. Вам это во сколько обходится, инспектор?

В тот момент Колхаун понял только одно – сэр Джайлс рехнулся. Лишь несколько часов спустя до него дошло, что тот хотел оскорбить его, а в ту минуту он просто с удивлением воззрился на собеседника и спокойно ответил:

– Я женат, сэр.

– А, хотите сказать, что баба у вас даром, – откликнулся сэр Джайлс. – Считаете, так дешевле? И сверхурочные при себе? Не обольщайтесь… Ладно. Меня ждут в Министерстве иностранных дел. Может, поговорим в такси? Они у вас в Лондоне только на это и годятся. Когда мне хочется поболтать, я беру после завтрака такси у Вестминстера и еду к Нельсоновой колонне. К чаю мы туда обычно поспеваем. Ну» до свидания, инспектор, заходите как-нибудь.

В итоге Колхаун вопреки всему начал всерьез подозревать Рекстоу. Никакое, даже самое тщательное расследование, не опровергло бы его алиби. За ним ничего не числилось. Он никому не задолжал, нигде кроме дома и работы не бывал, а с сумасшедшим служителем науки его связывало только издание «Священных сосудов». Инспектор даже выпросил у Стивена сигнальный экземпляр и прочел от корки до корки, но расследованию не помогло даже это.

Еще один сигнальный экземпляр Морнингтон отправил архидиакону и за несколько дней до выхода книги (то есть спустя примерно месяц поле того, как адресат побывал в издательстве) получил ответ.


«Дорогой мистер Морнингтон, – писал архидиакон, – благодарю Вас за книгу. Она представляет для меня огромный интерес, ведь священник но самой своей профессии должен интересоваться всем священным, тем более, связанным с христианской традицией. Я, конечно, имею в виду исследование сэра Джайлса, посвященное истории Святого Грааля. В связи с этим мне хотелось бы узнать, если это не издательская тайна, как получилось, что в гранках, которые я читал у Вас, статья о Граале заканчивалась абзацем, в котором сэр Джайлс (с известными оговорками) отождествил Грааль с вполне определенным потиром, находящимся в конкретном месте, а в книге, присланной Вами, я, как ни искал, ничего подобного не нашел. Поэтому не могли бы Вы сообщить мне: 1. Был ли изъят упомянутый абзац при печати? 2. Если да, то не от того ли, что подобное отождествление вызвало серьезные сомнения? 3. Могу ли я поговорить об этом с самим сэром Джайлсом? Простите, что доставляю Вам столько беспокойств из-за дела, о котором и узнал-то благодаря Вашей доброте. Мне совестно за такое любопытство, и я уповаю лишь на то, что моя профессия объясняет его и в целом, и в частности. Если Вам когда-нибудь случится оказаться неподалеку от Кастра Парвулорум, непременно зайдите ко мне. Хочу похвастаться двумя-тремя старинными изданиями, среди них „Восхождение на гору Кармель“99
  Мистический трактат испанского кармелита, св. Хианеса де ла Круса(1549-159?)


[Закрыть]
, вдруг они Вас заинтересуют?

Искренне Ваш

Юлиан Давенант».


– О господи! – пробормотал Морнингтон, дочитав письмо. – Черт бы его побрал! – тут же добавил он. – Откуда я знаю! Может быть, Лайонел… – письмо полетело на стол, и он уже взялся за следующее, когда в кабинет вошел Стивен Персиммонс.

– Вы когда идете в отпуск, Морнингтон? – спросил он.

– Собирался в конце августа ненадолго, – озадаченно ответил Морнингтон, – если нет возражений. Когда я подавал заявление, никто вроде не возражал. Но я не собирался никуда уезжать, могу и переиграть. А что?

– Тут вот в чем дело, – сказал Стивен, – мне, видимо, придется сопровождать кое-кого во Францию в начале августа, и если дела позволят, я бы задержался там месяца на полтора. Хочу, чтобы вы меня здесь заменили.

– Так… в начале августа, – соображал Морнингтон, – полтора месяца… а сейчас у нас пятое июля… Что ж, могу уйти пораньше, или попозже, как скажете. Рекстоу уходит в ту пятницу, к концу июля вернется.

– Это не очень нарушит ваши планы? – спросил Стивен.

– Да нисколько. Я просто собирался побродить где-нибудь в глуши, пожить там, остановиться здесь, ничего определенного. Можно это сделать и в сентябре, и в июле. Я хотел уйти ненадолго, а в октябре съезжу еще к матери в Корнуолл.

– Может, возьмете отпуск сейчас? – спросил Стивен.

– Могу и сейчас, – кивнул Морнингтон. – Ну, скажем, с пятницы, на недельку. Если, конечно, меня не арестуют.

Так и кажется, что вот-вот сцапают. К вам вчера вроде инспектор заходил?

– Да будь он проклят! – взорвался Стивен. – И как этого бедолагу угораздило окочуриться у Рекстоу под столом, ума не приложу! Я от всех этих треволнений сам скоро в гроб лягу.

Он вскочил и зашагал по комнате. Его новоиспеченный заместитель удивился. Конечно, от полиции – одни неприятности, но у Стивена Персиммонса железное алиби, которое может подтвердить любой уважаемый лондонский издатель.

Что уж так волноваться-то? Если его беспокоит само убийство, то о каких «треволнениях» речь? Стивен неплохо относился к своим сотрудникам, но сейчас он так трясется, не замешан ли кто из них, словно у него есть какие-то основания.

– Да, понимаю, – сочувственно произнес он, – вы просто убили бы этого бродягу за то, что он дал убить себя в нашем издательстве. Но, знаете, бывает, люди забредают не туда. Наверное, шел в чайную лавку – такое место ему в самый раз, – перепутал и забрел к нам. У инспектора есть хоть какие-то предположения? Тело вроде исследовали…

– По-моему, нет, – откликнулся Персиммонс. – Хотя, конечно, никогда не поймешь, что у них на уме. Ему ведь незачем… – Стивен печально замолчал, не докончив фразы.

Морнингтон развернул кресло и встал из-за стола.

– Знаете, шеф, – сказал он, – я бы на вашем месте махнул куда-нибудь прямо сейчас недельки на две. Похоже, вас здорово выбило из колеи.

– Нет, – отвечал Стивен, отступая к двери, – нет, сейчас никак не могу. Ну просто никак. Значит, мы обо всем договорились… – и он исчез.

«Я бы не сказал, что обо всем, – подумал Морнингтон, снова берясь за почту. – Стивен и раньше не отличался острым умом, а сейчас и вовсе голову потерял». В тот же день, попозже, Морнингтон писал в «Детский лагерь»:


«Дорогой архидиакон!

Упомянутый Вами абзац снял в последний момент сам сэр Джайлс Тамалти. Конечно, мы оказались в неловком положении, ведь редакционные гранки – это дело издательства, тем более, пока книга не вышла. Теперь в отношении Вашей просьбы о встрече с автором. По свидетельству людей, знакомых с сэром Джайлсом, он представляет собой помесь злющей гиены с самой ядовитой коброй. У меня просто духу не хватит признаться, что я показывал Вам этот пресловутый абзац.

Но Вы были здесь, Вы читали гранки, и если Вы ухитритесь обойти такую мелочь, как упоминание о нас, напишите сэру Джайлсу непременно.

Получается так, будто я советую Вам нечто недостойное.

Просто я не могу посоветовать официально «Пишите» и не решаюсь отсоветовать «Не пишите». Уповаю на Ваш такт.

Надеюсь, он подскажет Вам самый мудрый путь.

Спасибо за приглашение. Может статься, я им воспользуюсь, и даже до конца этого месяца. Хорошо ли Вы провели время в Шотландии?

Искренне Ваш

К.Х. М орпингтона.


В тот самый момент, когда он заканчивал письмо, сэр Джайлс Тамалти принимал посетителя из Фардля. Нет, не архидиакона, а Грегори Персиммонса. Если бы Морнингтон мог услышать их разговор, он вряд ли сообразил бы, о чем идет речь. Они беседовали вполголоса, но весьма возбужденно, и кажется, чего-то хотели друг от друга.

Стоило Грегори появиться, сэр Джайлс порывисто встал из-за стола.

– Ну? – нетерпеливо спросил он.

– Он у меня, – подходя к столу, сообщил Персиммонс. – Это оказалось хлопотнее, чем я думал, но он у меня.

Правда, мне пока расхотелось что-нибудь с ним делать… Я не уверен, как лучше…

Сэр Джайлс придвинул ему кресло.

– Ну, мало ли какие бывают желания… – протянул сэр Джайлс. Он сел и с интересом уставился на собеседника. Персиммонс встретил этот взгляд с плохо скрытым беспокойством.

– Прежде всего, – сказал он, – мне нужен тот адрес.

– А-а, – отмахнулся сэр Джайлс, – что с него толку.

Сначала расскажи мне об этой штуке. Есть в ней что-нибудь особенное? Как она на тебя действует?

Грегори поразмыслил.

– Да пожалуй, никак. Обычная вещица, иногда припахивает.

– Пахнет? – переспросил сэр Джайлс. – И чем же?

– Скорее всего аммиаком, – отвечал Грегори. – Резкий такой запах… Но он не всегда бывает.

– Знавал я одного вождя каннибалов в Нигерии, – задумчиво проговорил сэр Джайлс, – он говорил то же самое. Не про эту штуку, конечно, и не про аммиак. В его племени был фетиш – сушеная голова знахаря. Так вот, вождь говорил, что голова пахнет костром, на котором жгут потроха врагов. Занятно… Та же самая идея очищения…

Грегори хихикнул.

– Много же Ему аммиака понадобится, чтобы все вычистить, – сказал он. – А впрочем, на Него похоже: аммиак там, Библия и тому подобное.

– Так что же ты собираешься с этим предметом делать? – спросил сэр Джайлс, возвращаясь к прежней теме-.

Грегори внимательно посмотрел на него.

– Ничего особенного, – отозвался он. – А тебе, собственно, что за дело?

– Предпочитаю знать такие вещи, – сказал сэр Джайлс. – В конце концов, это ведь я приберег его по твоей просьбе, но, если помнишь, с одним условием – послушать о твоих будущих похождениях, а еще лучше – поглядеть на них. Сейчас ты, по-моему, сходишь с ума. Интересно посмотреть.

– Схожу с ума? – Грегори снова усмехнулся. – С Ума сходят иначе. Моя жена или Стивен – это пожалуйста, а я покрепче. Я все держу вот так! – Он вытянул вперед обе руки и опустил их, словно держал перед собой всю вселенную и низринул се. – А сейчас мне нужна мазь.

– Не надо, Персиммонс, – ехидно сказал сэр Джайлс, – ненадежное это дело. Один еврей в Бейруте попробовал и не выбрался. Знаешь, как это выглядело? Этакая грязная скотина, голый весь, и визжит, что не может найти дорогу назад. Тому уже года четыре, и все визжит, если не сдох. А еще один в Вальпараисо зашел так далеко, что и визга уже не услышали. Впрочем, он быстро помер, забыл, понимаешь, как есть и пить. Попробовали искусственное питание, но он все равно слабел на глазах. Так что оставь ты это.

– Да говорю тебе, со мной ничего не будет, – огрызнулся Грегори. – Ты же обещал, Тамалти, обещал.

– Боже ты мой! – воскликнул сэр Джайлс. – Подумаешь, велика важность! Меня не волнует, кому и что я обещал, меня не волнует, хочешь ты эту штуку или нет, я просто прикидываю, где могу получить больше удовольствия… Ладно, – тон его резко изменился. – Я дам тебе адрес. Запоминай: Финчли-роуд, Лорд-Мэр-стрит, 94. Где-то неподалеку от Телли Хоу. Кажется, вполне приличный район. Тот парень в Вальпараисо был адвокатом. Такие вещи почему-то чаще всего случаются со средним классом. У плебса нет ни времени, ни денег, ни интеллекта. Аристократам давно уже недостает то ли силы, то ли ума.

Грегори Персиммонс кивал, записывая адрес, потом взглянул на часы, стоявшие перед ним. Циферблат охватывала черная, высохшая рука, оправленная в золото.

– Я пойду, пожалуй, – сказал он. – Надо поторапливаться. Надеюсь, он не откажется продать… Я уж постараюсь, чтобы не отказался.

– Сошлись на меня, – напутствовал его сэр Джайлс. – Он – грек. Я забыл, как его зовут, да это и не важно, с ним этикет ни к чему. И кстати, он не держит мазь на виду. Теперь слушай меня, Персиммонс. Ты уже получил от меня две вещи, и ни за одну из них не рассчитался. Когда начнешь высиживать своих химер, не забудь позвать меня. Но не раньше среды. В понедельник у меня в университете лекция, значит, я приеду в среду. Как, ты говоришь, называется эта станция?

Фардль? Пришли мне открытку, каким поездом лучше ехать, и встречай меня.

Грегори обещал все исполнить и поспешил уйти. Часом позже он уже разыскивал Лорд-Мэра-стрит.

Она оказалась далеко не такой респектабельной, как пытался представить ее сэр Джайлс. Наверное, когда-то улица была вполне приличной, а теперь опустилась, и подъема к новой благопристойности пока не ожидалось. На ней играло как раз столько замызганных детей, чтобы забыть о тишине и не создать умилительного блеска. Нищета глядела из окон, но еще не стала кричащей пошлостью.

Такие склизкие уступы нависают иной раз над адской бездной, и слово «мерзость» для них слишком высокопарно.

Но грязь и слизь пока еще сочились здесь по поверхности, а тонкие облачка одряхлевших претензий до поры скрывали хляби внизу.

В одном конце улицы столпились три лавчонки. У самого угла лавка бакалейщика отчаянно взывала к респектабельности Финчли-роуд, словно рог Роланда, вотще взывающий к Карлу. На другом конце улицы кабак знаменовал собой иную систему приличий, которая со временем могла бы остановить распад. Рядом с бакалейщиком помещалась кондитерская, на которой, словно заклятье, виднелись грязно-белые буквы «СЛ.Д..ТИ», а в витрине лежали плитки шоколада, совсем уж непрезентабельные на вид. Рядом стояла аптека. Когда-то единственное ее окно разбили, а потом плохо застеклили каким-то мутным от рождения стеклом, намекавшим на возможность сочетания грязи с чистотой. Хозяина лавки это, видимо, ничуть не заботило. В предметах, разложенных в витрине, никто бы уже не узнал ни мыла, ни зубной пасты.

Персиммонс толкнул аптечную дверь, не увидел посетителей и осторожно вошел. Из-за прилавка на него лениво смотрел какой-то расслабленный молодой человек. Персиммонс безуспешно пытался закрыть за собой дверь, пока не услышал совет:

– Двиньте по ней ногой снизу.

Совет оказался кстати. Дверь с неожиданным треском захлопнулась. Грегори подошел к прилавку и посмотрел на аптекаря. Сэр Джайлс ничем не рисковал, предполагая в продавце греческое происхождение; с одинаковым успехом молодой человек мог принадлежать к любой другой нации мира. Имя на двери расшифровке не поддавалось. Некоторое время они молча разглядывали друг друга. Наконец Персиммонс сказал:

– Бьюсь об заклад, вы не держите на виду особые лекарства и снадобья.

– Какие такие особые? – устало отозвался продавец. – У меня весь товар на виду.

– Но не для всех же, – быстро и вкрадчиво сказал Персиммонс. – Что-нибудь такое, необычное… Не то, зачем все ходят.

– Никто сюда ни за чем не» ходит, – вяло ответил предполагаемый грек.

– Я вот пришел, – торопливо ответил Персиммонс. – Думаю, у вас для меня есть кое-что.

– У меня для каждого что-нибудь найдется. У меня все для покупателей. Что вам надо и сколько вы намерены заплатить?

– Я уже заплатил, – сказал Персиммонс. – Но вам могу заплатить, сколько запросите.

– Кто вас прислал? – равнодушно спросил грек.

– Сэр Джайлс Тамалти, и не только он. Но других я называть не стану. Я слышал, – голос Грегори дрогнул, – у вас есть одна ценная мазь…

– У меня много ценных вещей, – с бесконечной усталостью ответил продавец. – Но не все и не всем продается.

Кое-что из этих вещей – на любителя.

– Я долго платил, – Персиммонс подался вперед. – Теперь для меня пришло время получать.

Продавец за прилавком не шевелился.

– Это очень редкая мазь, – все так же бесстрастно произнес он. – Откуда мне знать, стоите ли вы такого подарка? Что скажет хозяин, если я ошибусь?

– Я не смогу поручиться сам за себя, – усмехнулся Грегори. – Я знаю о ней, разве этого мало?

– Мало, – ответили ему. – Но я друг всем, стоящим на пути. У таких вещей цены не бывает. Если вы не стоите дара, то и он для вас ничего не стоит. Вам приходилось пользоваться мазью?

– Нет, – признался Грегори. – Но я знаю, мое время пришло.

– Вы так полагаете? – медленно произнес грек. – Приходит время, когда не останется ничего, кроме времени.

Если она нужна вам, берите.

Почти не меняя позы, молодой человек выдвинул ящик и толкнул по прилавку грязную и помятую коробочку.

– Берите, – равнодушно повторил он. – Если вы не на пути, отделаетесь головной болью.

Грегори схватил коробочку.

– Я… должен платить? – неуверенно спросил он.

– Это не подарок, это – Дар, – ответил грек. – Дайте мне сколько-нибудь, чисто символически.

Грегори бросил на прилавок несколько серебряных монет, повернулся и поспешил к выходу. Однако здесь его снова ждало затруднение. Дверь, которая никак не хотела закрываться, теперь не открывалась. Он сражался с ней, тянул и толкал, а грек с легкой улыбкой наблюдал за ним из-за прилавка. Снаружи начался дождь.

Глава 6
Шабаш

– Я встретил сегодня в деревне мистера Персиммонса, – рассказывал Бетсби архидиакону. – Он справлялся о вашем здоровье, хотя что справляться, ему и так каждый день сообщают. Эго ведь он подобрал вас на дороге и привез домой. Очень удачно, что у вас в соседях такой симпатичный и влиятельный человек. В маленьких приходах так важно иметь добрые взаимоотношения.

– Да, – покорно сказал архидиакон.

– Мы довольно долго болтали, – продолжал Бетсби. – Жаль, конечно, что он не совсем христианин, но к церкви относится с истинным восхищением. Он считает, что церковь очень много делает, особенно в образовании. Он вообще интересуется образованием и называет его «путеводной звездой будущего». Понимаете, для него нравственность важнее догмы, и я, конечно же, с ним согласен.

– Согласны или согласились? – спросил архидиакон. – Или и то, и другое?

– Просто я думаю так же, – не заметив подвоха, объяснил Бетсби; он и раньше считал архидиакона немножко туповатым. – Самое главное в жизни – это поведение, ну то, как человек себя ведет. «Прав тот, кто обратил во благо жизнь.

Мы любим Вышнее, когда увидим». И он дал мне пять фунтов для фонда воскресной школы.

– Но ведь в Фардле нет воскресной школы, – слегка приподнявшись в кресле, сказал архидиакон, – и фонда тоже нет.

– Ну и что же, – не смутился Бетсби. – Ему просто хотелось, чтобы деньги пошли на какое-нибудь живое дело.

Он так настаивал, что я согла… ну, я думал так же, чтобы, значит, дела делались. Еще он сказал, что церковь должна быть орудием прогресса, и процитировал что-то вроде: «Не уснем, пока не отыщем Иерусалим на зеленой английской земле». Я был просто потрясен. Идеалист, вот как я бы его назвал. А идеалисты очень нужны сегодня Англии…

– Вернемся к этим деньгам, – перебил его архидиакон. – По-моему, деньги лучше вернуть. Если он не христианин…

– Да христианин он, христианин! – замахал руками Бетсби. – Он считает Христа вторым из величайших людей мира.

– А кто же первый? – озадаченно спросил архидиакон.

– Первый? – Бетсби удивленно заморгал. – Вы знаете, я забыл спросить. Но вы же видите, он сочувствует. В конце концов, второй из величайших – это немало. «Дети, любите друг друга!» Я надеюсь, пять фунтов помогут научить их добру. Мои вот давно просят полное собрание иллюстраций к Библии.

В разговоре возникла длинная пауза. Они сидели после ужина в приходском саду. Склонный к медитации архидиакон слушал вполуха своего собеседника, а тот прилагал все силы, чтобы развлечь его оживленной беседой. Архидиакон знал это, знал и то, что гость его и временный заместитель предпочитает говорить о церкви вообще, а не о здешних прихожанах… а он, архидиакон, устал, ему трудно было сосредоточиться на отвлеченных вопросах. Взгляды Бетсби на церковные дела он знал наизусть, считал их исключительно глупыми, но подозревал, что его собственные – тоже не бог весть что. Люди обзаводятся «взглядами» удобства ради, как можно придавать им такое значение? Хотя, конечно, даже глупые взгляды…

На дороге показался автомобиль, оттуда кто-то махал Рукой. Грегори Персиммонс с удовольствием наблюдал двух священнослужителей, сидящих рядышком. Он был бы рад колотить архидиакона по голове хоть каждый день. А другого и бить-то не по чему.

Несколько дней назад, когда Персиммонс пленной мухой бился перед дверью той лавчонки, на него накатила волна паники. Ему вдруг показалось, что его обманули в самом конце, что выхода нет, и он останется здесь навсегда. Так уже бывало пару раз в его жизни… но сейчас-то что вспоминать об этом? Нынче ночью, думал Персиммонс, нынче ночью что-то должно случиться. Нынче ночью он, наконец, узнает, как выглядит то, о чем он читал, о чем слышал от разных людей, ненадолго входивших в его жизнь и куда-то исчезавших без следа. Когда-то, еще мальчишкой, он читал про шабаш, но тогда ему сказали, что это все не правда. Его отец был викторианским рационалистом. Впрочем, архидиакон тоже истинный викторианец, подумал он и повернул машину по направлению к Калли. Сердце у него часто билось. Он предвкушал.

Этой ночью Бетсби спал, архидиакон молился, как и подобает истинному викторианцу, а Грегори Персиммонс стоял один посреди своей комнаты. Только что миновала полночь. Он выглянул в окно и встретил ответный взгляд полной луны. Медленно, очень медленно он разделся донага, взял со стола коробочку с мазью и открыл ее. Сначала Грегори показалось, что розоватая, телесного цвета мазь ничем не пахнет, но уже в следующую минуту от нее пошел слабый запах, быстро окреп и с мягкой «вкрадчивой настойчивостью заполнил всю комнату. Грегори помедлил еще немного, вдыхая гибельный аромат, обещающий полное, окончательное падение. Да, он, Персиммонс, действительно может вторгаться в чужую жизнь, чтобы те, кого он коснется, сползали с безопасного пути на скользкую тропу погибели. Ах, как это легко: здесь – пять фунтов, там – ловко прикрытая издевка… Каждый хоть чем-то, но огородился, и надо запастись терпением, чтобы найти и разрушить эту ограду. Помнится, отец под старость, придавленный грузом забот, вдруг решил поискать смысл в религии.

Это был первый настоящий эксперимент Грегори. Осторожно, незаметно для дряхлеющего, мечущегося сознания, он убеждал отца, что Бог, возможно, и есть, но Он ревнив и жесток. Этот Бог, не простив Иуде предательства, довел беднягу до петли. Этот Бог изгнал целый народ, не внявший Ему, и обрек на вечные скитания. «А Петр? – говорил отец. – Петра ведь Он простил?» Грегори подумал и стал размышлять вслух. Да, конечно, Петра не только простил, но и возвеличил.

Но очень может быть, что Бог как раз наоборот, страшно отомстил – ведь именно Петр – основание Церкви, от него протянулась цепочка, в звеньях которой и Антихрист, и Торквемада, и костры, и папский престол… Когда Грегори тщательно описал бесконечную, всепоглощающую, глумливую месть, отец печально замолк. О Боге он больше не заговаривал, видно страшась мысли о вечной погибели, и вскоре умер.

Грегори улыбнулся и тронул мазь. Пальцы тут же вобрали ее, он вздохнул и начал натирать тело. Руки его заскользили по коже от ступней и вверх длинными, ритмичными движениями. Наклон – и вверх, наклон – и вверх; он дошел до коленей, до бедер, наклоняться уже не нужно, теперь – грудь… Розоватые мазки на коже взблескивали в лунном свете и быстро исчезали, впитываясь в тело. С самого начала, следя за ритмом, Грегори выпевал заклинание, стараясь двигаться в такт округлым, удобно следующим одно за другим словам, похожим на длинный перечень каких-то титулов. Наконец он коснулся обеими руками висков и лба и замер на мгновение.

Голос его стал глубже, в нем появилось напряжение, хотя ритм почти не изменился. Он начал повторять процедуру сначала, касаясь теперь лишь отдельных мест – подошв, ладоней, ногтей, мочек ушей, век, крыльев носа, губ, гениталий. Положит мазь, отдохнет немного, снова положит. Напряжение ушло. Третий раз был чисто ритуальным. Он начертал мазью на каждой подошве по кресту, перевернутый крест ото лба до ног, и наконец, на всем теле – перевернутую пентаграмму.

Голос поднялся, торжественный распев со странной силой входил в натертые мазью уши, разливался по телу, сквозь закрытые веки сочился слабый, призрачный свет. Свет и звук слились в предчувствие какого-то приближающегося переживания, голос Грегори задрожал и смолк. С трудом переставляя ноги, он побрел к постели, лег и вытянулся, обратив лицо к громадной луне за окном.

Так он лежал, нелепый и тихий, а тайные ночные силы начали свою работу.

Если бы кто-то спустя час проник в запертую комнату, он обнаружил бы все то же тело, распростертое на ложе. Но дух Грегори давным-давно отправился в странствие. Чтобы попасть на шабаш, Грегори Персиммонсу не понадобилась метла, он не плясал с колдунами на вересковой пустоши в ожидании явления козлоногого. Рассеянные над землей, невообразимо далекие друг от друга и все-таки близкие для мысленного полета, перекликались в эту ночь неприкаянные духи, а Тот, кто стоял за ними, Тот, кого одни считают лишь злой эманацией души, а другие уравнивают в правах с Добротворным Началом, отвечал на каждый призыв и, сотрясая ткань ночи, вливая в них силы, правил ратью тьмы.

Ложась, Грегори попытался привычно сосредоточиться, изгнав из сознания все окружающее. Но могущественная мазь сладким ядом растеклась по жилам, коснулась сердца и так быстро овладела плотью, что мир захлопнулся перед ним, едва он вытянулся на постели. Грегори слился воедино с чем-то огромным и принял соединение со вздохом наслаждения.

Ощущение это достигло высшей точки и разом оборвалось. На смену ему пришла небывалая легкость, тело больше не чувствовало постели, оно словно взмыло ввысь, и теперь пришел черед проявить свои подлинные стремления. Усилием, идущим из глубины бессознательного, он овладел полетом и бросил себя навстречу силе, ожидавшей его. Фантазии остались позади; стряхнув первоначальную слабость, сознание взялось переводить новые ощущения на язык привычных символов, и вскоре Персиммонс уже не отличал непосредственное восприятие от интеллектуального. Так, в самом начале, когда он только отправлялся в полет к незримому пока источнику всепоглощающего наслаждения, ему казалось, что из неимоверного далека он слышит дивные голоса, звавшие не то его, не то друг друга, и что он отвечает им одной ликующей нотой. А теперь он спускался, все глубже и глубже входил в плотные, мрачные слои. Легким усилием он замедлил полет и почти застыл в воздухе. Вокруг простиралась не просто ночь.

Он ощущал тяжесть, как бывает в толпе, когда тебя стиснут и ты очень хочешь вырваться. Как в сознании погруженного в молитву человека вдруг рождаются образы великих святынь, так и к нему пришло чувство, что где-то кто-то господствует над всем, что многие отдали себя Ему, а Он идет им навстречу. Если бы мазь не повергла тело в глубокий транс, он повернул бы голову, чтобы увидеть незримых спутников или поговорить с ними. Как человек в возбужденной толпе, еще минуту назад кричавший что-то соседу, в следующую минуту уже движется, влекомый толпой и создающий вместе с ней это движение, так и Персиммонс ощутил, что он несется куда-то, трепеща от страсти. Сердце окатило жаром, он хотел бы отдать себя, раствориться в слепом повиновении немыслимой, огромной силе, готовой высосать его досуха. Он алкал, но не пищи; жаждал, но не влаги, вожделел, но не плоти. Древнее желание несло его, он стремился к брачному союзу со всей вселенной.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 15 | Следующая

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 0 Оценок: 0
Популярные книги за неделю


Рекомендации