Текст книги "Песня Вуалей"

Дагор

Мой неизвестный таинственный противник окончательно и бесповоротно обнаглел, если не сказать грубее. Нападение с применением магии Разрушения не просто посреди города, а практически под дверями императорской резиденции! Это даже не вызов, это прямое и грубое оскорбление, причем не только меня, а всей системы правопорядка и лично Его Величества.

Не уверен, что специалистам удастся опознать то, что осталось от нападающих, но отпечатки силы пары недоделанных магов я запомнил неплохо и непременно опознаю, если заглянуть в картотеку.

Совершенно непонятно было, зачем кому-то понадобилась жизнь магистра Шаль-ай-Грас. Из-за наследства? Глупость. Даже если не знают, что она от него отказалась, все равно следующего наследника укажет Его Величество. Какие-то личные мотивы? Например, ревность к покойному дору Керцу? Тоже очень неубедительный вариант, мстящая женщина обычно избирает иные способы решения проблемы. Любимое женское оружие – яд, а группа наемников с тройкой Разрушителей все-таки говорит об участии мужчины. Но сразу сбрасывать со счетов этот вариант тоже не стоило.

Как конкурент она тоже вряд ли кому-то настолько помешала, но и об этом надо подумать. Есть ли у нее враги, никак не связанные с последним заказом? Кто-то завидовал ее силе и свободе от Дома Иллюзий, а тут вдруг – приглашение от самого императора. С большой натяжкой, но такой сценарий тоже возможен.

Но самым логичным и правдоподобным казался вариант с устранением нежелательного свидетеля. Вот только свидетеля чего? Либо девушка и сама не понимает, что видела нечто важное, либо это событие попало под действие данной ей клятвы. Интересно, а не может ли Его Величество снять клятву в обход Совета Дома? Это могло бы объяснить срочность и место нападения. Но, с другой стороны, почему нападавшие уверены, что она не успела все рассказать императору сразу? Либо организатор откуда-то знает, что клятву снять не успели, либо визит к императору ни при чем, и место выбрали сами нападающие, воспользовавшись возможностью. Обрадовались, что цель вышла за пределы защищенного дома, а по дороге туда напасть не рискнули, все-таки, в отличие от меня, генерал-лейтенант Берггарен личность широко известная. В первом же случае я снова упирался в недостаток информации, и нужно было в кратчайшие сроки выяснить не только общеизвестные факты, касающиеся магических клятв, но и малоизвестные тонкости. Например, можно ли как-то определить ее наличие на расстоянии.

С клятвой вообще было много вопросов. Во-первых, конечно, интересовала причина ее принесения: что такое пытался скрыть заказчик от широкой общественности? Но всерьез задумываться об этом пока рано, слишком мало информации. А во-вторых, непонятно, почему Владыки Иллюзий не торопились ее снимать, повинуясь императорской воле. Уж не потому ли, что были заинтересованы в ее сохранении?

Хотя у Иллюзионистов вечно все не как у людей. Как же я не люблю с ними связываться! Лицемеры. Уж их Владыки – так все поголовно. Старые, прожженные, опытные лицемеры.

Впрочем, «не как у людей» можно сказать про всех них, даже про лучших.

Взять хотя бы магистра Шаль-ай-Грас. Словами не передать, насколько она меня удивила своим поведением! Когда закончил с нападающими, был готов к чему угодно: страху, панике, упрекам, слезам. Это нормальная, совершенно естественная и привычная реакция психически здорового человека на применение Разрушителем силы.

Слезы я получил в изобилии, но мог ли ожидать, что девушка возжелает разреветься у меня на груди?! У страшного Разрушителя, только что одним усилием воли превратившего в кровавую пыль семь человек. Она рыдала от страха, но – не передо мной. Я не пугал ее от слова «совершенно».

Мало кто об этом знает, но Разрушители являются лучшими эмпатами из всех магов. Мы очень отчетливо видим эмоции других людей, пожалуй, кроме Иллюзионистов, потому что нас учат их разрушать, оставляя только черный беспросветный страх.

Главной причиной эмоционального срыва госпожи магистра стало не нападение, а воздействие силы Его Величества, лишившее девушку защитного кокона иллюзий. Удар же трех сопляков-Разрушителей просто добил последний барьер, тонкую пленку сиюминутных впечатлений, ощущений и мыслей, выдернув на поверхность все, что было внутри.

Хотя внутри было удручающе мало; в основном подавляющий, мучительный и выматывающий страх в той концентрации, которую очень сложно встретить в одном-единственном живом существе. Кажется, все существо Лейлы под слоем иллюзий состояло из этого незамутненного концентрированного ужаса. Фоном к страху шло одиночество, неуверенность в себе и… еще куча больших и маленьких страхов.

А единственное светлое пятно в этой мешанине бесконечных кошмаров окончательно выбило меня из равновесия.

Нежная и какая-то болезненная, одинокая отчаянная привязанность вроде той соломинки, за которую хватается утопающий. И объектом этой самой привязанности служил я, причем, судя по глубине и силе чувства, оно было очень давним. Подобное не получилось бы определить, не окажись мы один на один в момент ее столь сильного эмоционального всплеска.

И вот тут я совсем ничего не понимал. Откуда?! Я точно знал, что в глаза не видел эту девочку до недавнего столкновения у Пира!

А ведь тогда она повела себя очень странно. Не тот человек госпожа магистр, чтобы упасть в обморок просто оттого, что кто-то внезапно к ней подошел… если только не считала этого «кого-то» давно и безнадежно мертвым.

Ох, чувствую, стоит прижать-таки друга к стенке и все подробно выяснить!

«Точнее, задать один-единственный вопрос», – понял я, вдруг вспомнив ненароком оброненную Пиром фразу. Неужели его ученица умудрилась тогда влюбиться в мой портрет?

Все эти соображения вертелись в голове, пока я занимался крайне непривычным делом: успокаивал плачущую девушку. Она отчаянно прижималась ко мне всем телом, предпринимая попытки закопаться куда-то под рубашку, и плакала навзрыд. Но довольно быстро затихла, лишь изредка судорожно всхлипывая. Я чувствовал, как страхи медленно отпускают ее, вновь прячась куда-то в глубины сознания, и не спешил прерывать непривычную и в чем-то даже безумную сцену.

Уж очень странные мысли, и даже чувства я сейчас испытывал к этой девочке, и не мог бросить все на самотек, не разобравшись в них до конца.

Во-первых, такое ее сильное и неожиданное чувство невероятно льстило, и это была довольно низкая, но вполне ожидаемая эмоция.

Во-вторых, присутствовала определенная неловкость от всей ситуации в целом и некоторое чувство вины. Слишком уж, по справедливости, неподходящим объектом я был для столь сильной привязанности девочки, вполне годящейся по возрасту мне в дочери. Измордованный жизнью до полной потери смысла существования калека, – вот уж достойный девичьей любви персонаж!

В-третьих, было неожиданно чувствовать себя не раздражающим фактором, вызывающим страх, а поддержкой в его преодолении. Неожиданно приятно.

В-четвертых, и это приходилось признать, мне было приятно держать ее в объятиях. По-человечески, даже, скорее, по-мужски. Приятно было чувствовать, как пальцы путаются в мягких завитках рыжих волос, как торопливо, по-птичьи, совсем рядом колотится глупое девичье сердце, зачем-то пустившее к себе такого странного жильца.

А в-пятых, я испытывал к этой девочке какую-то непонятную смесь сочувствия, нежности и желания защитить.

Все это пугало, и пугало не столько возможными последствиями, сколько… Я уже настолько прочно забыл, каково это – чему-то радоваться и чего-то хотеть! И речь не о естественных потребностях вроде сна или еды, а об иррациональных, имеющих эмоциональную природу.

Последними стремлениями, в которых растворилось мое сознание, были желание умереть и жажда мести, но то время я, к счастью, помнил довольно смутно. А с момента пробуждения в госпитале все вокруг происходило само собой, без моего непосредственного участия. Я безразлично плыл по течению. Лечиться? Значит, лечиться. Читать лекции по тактике? Не вопрос. Идти в Сыск? Нет ничего проще.

Не помогали друзья и знакомые, не помогали кровники. Могли помочь близкие родственники, но родители давно умерли, а других родных у меня не было.

И вот внезапно, посреди улицы, на фоне превратившейся в пыль брусчатки и людей, эта странная доверчивая девочка, которую я вижу третий или четвертый раз в жизни, вызывает во мне искренний, настоящий эмоциональный отклик, в возможность чего уже перестали, по-моему, верить все возившиеся со мной Целители!

В общем, до прибытия дежурной группы я пребывал в растерянности, на которую, кажется, имел полное право. А потом…

Надо было видеть лицо Ренара в тот момент, когда он меня опознал. А уж когда я принялся отцеплять смущенную и полностью опустошенную эмоциональной вспышкой девушку от собственной рубашки и, более того, подхватил эту девушку на руки… кажется, коллега был близок к обмороку. Парень, конечно, традиционно принялся нести ахинею, но делал это с настолько шокированным выражением лица!

Присутствие рядом госпожи магистра оказалось воистину чудодейственным. Я, например, неожиданно вспомнил, что такое чувство юмора, и, более того, вспомнил, что у меня это чувство до определенного момента даже было и героически держалось до момента полного разрушения личности. А вот сейчас оно, кажется, воскресло.

Держать Лейлу на руках тоже оказалось приятно. Но это все-таки была не самоцель; я просто опасался реакции со стороны девушки на трупы, если их можно так назвать. Конечно, после Безумной Пляски для нее это должны быть мелочи, но зачем лишний раз травмировать и без того явно нездоровую психику? Нет уж, бороться со своим внезапно обретенным желанием защищать госпожу магистра я не собирался. Тем более последние сомнения в ней снял Его Величество лично: раз уж император сказал, что Лейла ни в чем не виновата, значит, так оно и есть.

Последние годы я довольно смутно помнил, что это такое – испытывать эмоции и желания. У Разрушителей вообще с этим постоянные трудности, даже у более нормальных, чем я. Хотя до полного равнодушия, как правило, не доходит, просто чувства все смазанные, приглушенные. На фоне силы эмоций, например, Лейлы, чувства любого, даже самого «нормального» Разрушителя – это бледная тень, намек на ощущения.

Считается, что Разрушители в виду своей силы и «профессиональной деформации» подсознательно, а то и сознательно стремятся уничтожить даже эти крохи. Последние на самом деле встречаются крайне редко: мало кто с детства мечтает стать равнодушной машиной для убийств. Обычно за собственные ощущения, так называемые «привязки», мы цепляемся весьма старательно. Просто делаем это довольно… неуклюже, потому что руководствуемся в процессе исключительно логикой и разумом, и результат часто оказывается противоположным тому, к которому мы стремимся.

Сейчас я собирался приложить все усилия для реализации, пожалуй, первого за многие годы эмоционального стремления со знаком «плюс». Оно настолько ярко и живо выделялось на фоне привычной монотонности бытия, причем выделялось в лучшую сторону, что я буквально чувствовал себя заплутавшим в подземельях бедолагой, вдруг ощутившим дуновение ветра.

Удивительно, но и придя в себя, Лейла продолжала отчаянно за меня цепляться. Краснела, бледнела, смущалась, спорила, но продолжала обеими руками держаться за мой локоть, как будто я для нее был примерно тем же самым, чем она вдруг стала для меня.

А если подумать, то, наверное, я значил для нее куда больше: монотонная серость хоть и выматывает, но к ней привыкаешь и постепенно забываешь, что бывает иначе. А вот это полное страха одиночество, которое глупая девочка почему-то боялась разделить с кровниками, медленно убивало ее, подтачивая силы. Отсюда и приступы удушья – задавленные эмоции прорывались наружу физическими муками.

Если же подумать еще немного и сопоставить некоторые факты и даты, то становится ясно, что этой девочке жизненно необходимо не участие кровников, а помощь Целителей.

Примерно тогда, когда ей было пятнадцать лет, я для широкой общественности умер. То есть девочка влюбилась не просто в портрет, а в портрет покойника. И если я правильно разобрался в ее чувствах и мотивах, десять лет любовь к умершему человеку была самой светлой из всех ее эмоций. Похороненной где-то в недрах подсознания вместе с большинством страхов, но от этого не менее настоящей.

Тайр Яростный, чем вообще думал и чем руководствовался Пир, если до сих пор за шкирку не отволок эту свою «хорошую девочку» к Целителям, коль уж она сама не дошла?!

Впрочем, и на этот вопрос у меня, кажется, был ответ. Пирлан просто не знал, насколько там все запущено. Слишком искусно эта талантливая Иллюзионистка прятала собственные ужасы. И прятала бы дальше, пока они не сломали бы ее совсем, достигнув критической массы. Учитывая, что Его Величество никогда ничего не делает просто так, думаю, он сразу понял все маленькие тайны магистра Шаль-ай-Грас и задержал ее в своем обществе целенаправленно, именно чтобы разломить скорлупу. Эдакая своеобразная монаршая милость, довесок к формальным извинениям.

В конце концов я сделал в отношении Лейлы два вывода. Во-первых, ей совершенно нечего делать в Управлении и уж тем более – выслушивать освоившегося и разошедшегося Ренара. А во-вторых, вечером нужно будет прихватить одного знакомого и нанести визит вежливости дому Берггаренов.

Таким образом разрешив для себя второстепенный, но весьма волнующий вопрос, я сумел полностью сосредоточиться на работе.

Лейла

Никогда не думала, что Разрушители – настолько терпеливые существа. Наоборот, считалось, что они самые взрывные и несдержанные из магов. Наверное, это именно тот случай, когда отсутствие достоверной информации порождает массу противоречивых зловещих слухов.

Но вот, пожалуйста. Спас, утешил, носил на руках, терпел мою чрезмерную липучесть, отвечал на глупые вопросы, довел до самой двери, а в заключение еще и пообещал вечером навестить. И все это спокойно, доброжелательно, без упреков и даже без снисходительности. Да и на бездушную машину разрушения, какими их рисовала другая версия народной молвы, он совсем не походил: просто спокойный сдержанный мужчина. Даже удивительно, учитывая его биографию.

Все-таки я очень мало знала о Разрушителях. То ли один Дагор такой, а то ли они все отличаются завидным спокойствием. Может быть, порасспросить Бьорна?

Я почти боялась отпускать руку сыскаря. Казалось, что стоит ему куда-то уйти, и я окажусь похоронена под вырвавшимися на волю переживаниями.

Но вот он ушел, и тихо закрылась дверь, а я осталась стоять, не спеша проваливаться сквозь землю или падать замертво.

Впрочем, желание упасть во мне было огромное. Дойти до комнаты, рухнуть в постель и проспать как минимум сутки. Я чувствовала себя настолько уставшей, будто с момента пробуждения прошла не пара часов, а пара суток. Надеюсь, больше никогда в этой жизни моя скромная персона не заинтересует Его Величество!

По-хорошему, стоило бы безотлагательно заняться медитацией, потому что наспех возведенные иллюзии, конечно, давали возможность отдалиться от собственных страхов, но требовали постоянного внимания и приложения определенных усилий. Надолго такой брони точно не хватит. Но стоило даже вскользь коснуться какого-то из запертых за стеной самоконтроля воспоминаний, и в висках начинало печь предупреждением о приближающейся мигрени. Да, столкновение со всеми проблемами скопом было неизбежно, но я малодушно откладывала эту необходимость в дальний угол. Как делала всю жизнь.

Сейчас я чувствовала себя настолько слабой, что боялась быть затоптанной собственными же страхами. Сначала следовало как следует выспаться, потом хорошо поесть и только потом заниматься самокопанием и приведением в порядок собственной измученной души.

Забыла я, в каком доме нахожусь. Уединиться здесь может, пожалуй, только сам Оллан Берггарен, которого домашние не рискуют беспокоить по пустякам.

Фьерь перехватила меня на полпути к комнате, налетев рыжим вихрем.

– Лейла, наконец-то! – с радостным возмущением воскликнула она. – Но ты вовремя, мы сейчас с мамой и Тарьей собираемся по магазинам, ты с нами!

– Фьерь, но я не могу, – попыталась возразить я. Тарьей звали двоюродную сестру Бьорна, то есть – двоюродную тетю самой Фьери, жизнерадостную и очень легкую девушку на несколько лет моложе меня. Учитывая Иффу, матушку Фьери и супругу старшего брата Бьорна, компания подбиралась чудесная, и отказываться очень не хотелось. Подобная прогулка могла стать лучшим лекарством от свинцовой усталости и нервного напряжения. Вот только не думалось мне, что господина следователя Зирц-ай-Реттера порадует такое самоуправство, когда я пообещала тихо сидеть дома. Я и сама прекрасно понимала, что не стоит искушать судьбу. Причем ладно я, но подвергать опасности трех замечательных и столь добрых ко мне людей совершенно не хотелось.

– Что значит «не могу»?! – возмутилась Фьерь, продолжая тащить меня на буксире. Поскольку двигались мы явно в глубь дома, а не к выходу, я не сопротивлялась. – Поехали, весело будет! И вообще, ты меня вон на верховой езде бросила и теперь должна!

– Фьерь, но…

– Никаких «но»! Мама, она не хочет с нами ехать, – обиженно заявило великовозрастное дитя, наконец-то финишируя в одной из незнакомых мне гостиных.

– Привет, Лейла, – едва ли не хором поздоровались сидевшие там дамы и, переглянувшись, захихикали. – А что так? – удивленно продолжила Иффа, высокая яркая брюнетка, выглядящая в свои сорок едва не моложе меня.

– Я не «не хочу», – отобрав у Фьери руку, я принялась украдкой растирать запястье. Не девичья у нее сила, определенно! – Я очень даже хочу, но мне нельзя.

– Это почему? – вскинула фамильные рыжие брови Тарья. Они с Фьерью были настолько похожи внешне, что казались родными сестрами.

– Случилась одна неприятность, и господин следователь решил, что мне угрожает опасность. Просил без нужды не выходить из дома, а если выходить – то только под надежной охраной. Либо Хара просить, либо гара Оллана, либо самого следователя, – со вздохом пояснила я, без приглашения присаживаясь к столику, на котором был накрыт завтрак, и поспешно сооружая себе бутерброд. При виде еды я поняла, что вполне могу какое-то время продержаться без сна. Иффа хмыкнула и, наполнив собственную чашку из кофейника, подвинула ее мне. Я смогла только благодарно покивать, потому что рот уже был набит едой.

Этого тоже не отнять у Берггаренов: простоты и безразличия к мелким условностям. Иффе не жалко было позвать кого-то из слуг, потребовать еще прибор или даже сходить самостоятельно за посудой для меня. Она так и сделала бы, прибудь к завтраку чужак. Но меня она тоже считала частью этой семьи, относилась как к своей, и в таких мелочах это особенно заметно. Окажись на моем месте Бьорн или кто-то еще из многочисленных родственников, жест был бы тот же, и никому в голову не пришло бы искать в нем что-то обидное или оскорбительное. Даже жалко иногда, что мы с Бьорном только друзья, и я не являюсь и никогда не стану в полной мере членом этой замечательной семьи.

– Хм, а господин следователь – это тот интересный мужчина, что ожидал тебя утром? – хитро сощурившись, уставилась на меня Тарья.

– Какой такой интересный мужчина? – тут же оживилась Иффа, пользуясь моей неспособностью хоть что-то возразить или пояснить. Я пыталась поспешно прожевать то, что успела откусить от бутерброда, и могла лишь возмущенно мычать.

– В общем, утром к Лейле приехал какой-то Разрушитель, но потом дядя Оллан их обоих увез. И «интересный мужчина» – это слабо сказано! Жгучий брюнет с потрясающими глазами. Судя по всему, боевой офицер, по нему прямо видно невооруженным глазом!

– Да не так все было! – возмутилась я, наконец справившись с пытавшимся встать поперек горла куском. – На меня пожелал посмотреть Его Величество, а господин Зирц-ай-Реттер приехал, чтобы меня туда сопроводить. А гар Оллан просто решил оказать моральную поддержку!

– А императору-то от тебя что понадобилось? – Глаза Фьери удивленно округлились.

– В общем, давай-ка ты рассказывай, что случилось. – Иффа, в отличие от остальных, сосредоточенно нахмурилась, растеряв все веселье. – Император ею интересуется, следователи сопровождают и не велят на улицу выходить…

– Вы же по магазинам собирались? – неуверенно предположила я. Подписки о неразглашении с меня, конечно, никто не брал, да и считать Берггаренов ненадежными людьми было лицемерием, но… мало ли!

– Ничего, магазины от нас не убегут, – поддержала подругу Тарья.

Пришлось рассказать. А женщины из рода Берггаренов – это не тактичный Разрушитель из ИСА[14]14
  ИСА – Имперский Сыск Амариллики.


[Закрыть], они выспрашивали все дотошно и с подробностями. И самое печальное, что у меня даже разозлиться на них толком не получилось. Более того, я и не заметила, как от рассказа перешла к натуральной исповеди; или как там у сионцев, поклонников Безымянного Бога, называется эта милая традиция рассказывать свои переживания жрецам? Я даже, с трудом сдерживая слезы, поведала, как боюсь вот прямо сейчас столкнуться со всеми своими страхами, боюсь не справиться, сломаться, а еще боюсь, что они посчитают меня плаксивой дурой, потому что господин следователь, похоже, в этом мнении уже давно утвердился.

Мрачная и задумчивая Иффа подсела поближе и настойчиво притянула меня к себе, крепко обнимая и не говоря ни слова.

– Бедная девочка, – пробормотала она через достаточно большой промежуток времени, который мы провели в тишине.

– Лейла, ты только не обижайся и не подумай ничего дурного, но я не могу не спросить, – погладив меня по плечу, осторожно начала Тарья, незаметно присевшая на диванчик с другой стороны от меня. – Почему ты не хочешь обратиться за помощью к Целителям?

– Я не сумасшедшая, – пробормотала я, настойчиво выбираясь из цепких рук Иффы. Не потому, что меня тяготило это дружеское участие и попытка поддержать и приободрить – боялась окончательно раскиснуть и все-таки не сдержать слезы.

– Тарья про это и не говорила, – пытливо глядя на меня, качнула головой Иффа. – Но если ты сама понимаешь, что одна можешь с этим не справиться, и при этом осознаешь, что бесконечно бегать от собственных воспоминаний не получится, самый логичный выход – попросить о помощи. И, поверь мне, я прекрасно понимаю, почему ты не хочешь идти с этой проблемой к своим друзьям.

– Потому что боюсь, что они будут меня презирать, – выдавив из себя смешок, ответила я.

– Нет. Ты боишься того факта, что они будут знать. Если с детства этого не умеешь, очень трудно научиться доверять. А если тебя предавали, очень сложно поверить, что человек, узнавший какое-то твое слабое место, не ударит по нему впоследствии. – Иффа говорила очень спокойно и уверенно. Как человек, проверивший сказанное на собственном опыте. – Я очень хорошо понимаю твое состояние, поверь мне. Зная тебя, я могу точно сказать, что ты не совершила ничего плохого, ты не воровка и не убийца, и твои страшные воспоминания – груз души, но не совести, поэтому тебе не стоит стесняться и винить себя. Я… многое успела повидать до того, как встретила Харра. А самое главное, успела натворить много на самом деле постыдного. Но он все равно меня принял и заставил меня саму принять себя. Если бы ты просто боялась доверять, я бы не настаивала на твоей встрече с Целителем, в конце концов, у каждого своя жизнь. Научиться верить близким людям ты можешь только сама, а вот с собственными эмоциями справиться сейчас – вряд ли. Если ты так боишься, можешь в контракт с Целителем добавить пункт о неразглашении, для них это куда более распространенная практика, чем для всех прочих.

– Хорошо, я… подумаю над твоей идеей, – со вздохом ответила я на эту историю.

– Боюсь, Лейла, это не идея, – смягчив строгий тон сочувствующей улыбкой, Иффа качнула головой. – Или ты обратишься к Целителю, или завтра я приведу его сама.

– Это незаконно, – нахмурилась я.

– Боюсь, законно, – вновь качнула головой женщина. – При возникновении угрозы жизни больного или если этот самый больной представляет опасность для окружающих, целительская помощь может оказываться против воли пациента. Ты можешь умереть или сойти с ума, а безумный маг представляет для окружающих нешуточную опасность. Мою правоту признает любой суд, но, надеюсь, мы до этого не дойдем? – Иффа насмешливо вскинула изящную бровь.

– И зачем я только рассказала, – вздохнула я, сокрушенно покачав головой. – Хорошо, я обращусь к Целителю.

– Не позднее чем через два дня, – непререкаемым тоном добавила женщина.

– Хорошо, я обращусь к Целителю не позднее чем через два дня. Обещаю. – Окончательно сдалась я.

– Ну и хвала богам, – шумно вздохнула Тарья. И вдруг очень хитро улыбнулась. – А рассказала ты потому, что мы с Фьерью этого очень хотели, – и две рыжие девчонки заговорщицки переглянулись.

– В каком смысле? – опешила я.

– А вот не скажу! – Тарья показала язык. – Мучайся теперь.

– Понимаешь, Лейла, среди Берггаренов очень редко рождаются маги, – фыркнула Иффа, не позволив торжеству младших продлиться долго. – Зато у них имеется другой врожденный наследственный талант. Думаешь, ты не можешь сопротивляться капризам Фьери просто из общей мягкосердечности? Или, может, дорогу задумавшемуся Оллану уступают исключительно из уважения? Нет, его, конечно, уважают, но не настолько. Ну, еще не догадалась?

– Они что, влияют на человеческий разум? – растерянно хмыкнула я.

– Не совсем. Это называется «даром Повеления». По семейной легенде, Бирг Первый Безжалостный наградил им того самого первого Берггарена, который решил принять новую присягу. Точнее, не он сам, а боги по его просьбе, это правдоподобнее. Кстати, наследуемый в императорском роду талант обычно называется «даром Знания». А вообще этих даров есть около десятка, и все они, если верить некоторым преданиям…

– Мама, не начина-ай, – простонала Фьерь.

– Хм, да, действительно, – слегка смутилась Иффа. – Увлеклась. Возвращаясь к нашей теме, твой сыскарь именно поэтому и считал, что с Олланом безопасно. У него и так дар всегда был очень силен, а как у главы рода стал вовсе неприлично могущественным, – хмыкнула женщина.

– А за Бьорном я такого таланта не замечала…

– Здесь что-нибудь одно, либо дар, либо магия, они никогда не проявляются в одном человеке. Во всяком случае, именно тот дар, что принадлежит Берггаренам. Ладно, я опять заговариваюсь. Переодевайся, и пойдем гулять. Нам всем нужно отдохнуть, а тебе – особенно.

– Но как же…

– А охрану мы возьмем, не переживай. Личный адъютант и по совместительству охранник генерал-лейтенанта Оллана Берггарена вполне пойдет. Ну? Переодеваться пойдешь или так отправишься? – строго спросила женщина и позвонила в колокольчик, вызывая прислугу. Звук был негромкий и для красоты, по факту колокольчик являлся специальным сигнальным артефактом.

Мне же только и осталось, что потерянно кивнуть и послушно отправиться в свою комнату. Хватит на сегодня позора и унижения! Достаточно, что меня в таком виде уже один раз выставили на обозрение широкой общественности, второй раз я на это не соглашусь.

Управилась за четверть часа и вернулась к ожидавшим меня дамам в несколько более приподнятом настроении: сегодня, несмотря ни на что, оказался один из тех редких дней, когда собственное отражение в зеркале не вызывало нареканий.

Обещанная охрана оказалась уже на месте, и я вынуждена была признать: это действительно лучший вариант из возможных. Но моего удивления осознание данного факта не умаляло.

Во-первых, я никогда в жизни не подумала бы, что адъютантом гара Берггарена может быть женщина. Во-вторых, я до сих пор не задумывалась, что Разрушителями бывают не только мужчины, да я вообще об этих магах до недавнего времени не задумывалась. А в-третьих, я бы никогда не смогла предположить, что женщина-адъютант генерала и Разрушитель по совместительству может выглядеть вот так.

Эта миниатюрная и изящная девушка была ниже не самой рослой меня на полголовы и казалась даже моложе Фьери, чему способствовала милая, почти детская мордашка в обрамлении золотистых кудряшек. Истинный возраст выдавали, пожалуй, только сеточки морщин возле очень серьезных серых глаз. Черный мужской наряд по северному образцу с обязательным обилием металла выглядел на ней странно, почти зловеще.

– Наконец-то, – оживилась Тарья, подскакивая с места. – Знакомьтесь: Хасар, Лейла, – представила она нас.

– Девочки объяснили мне, что вам может понадобиться защита, – мягко улыбнувшись, проговорила Разрушительница красивым певучим голосом. – Думаю, в отличие от мужчин, я сумею выдержать это испытание, – подмигнула она.

День прошел чудесно. Я люблю своих кровников и посиделки с ними обожаю, но иногда бывает нужно провести время вот так легко и практически бессмысленно. С глупыми девичьими разговорами о цветах, фасонах и веяниях моды, с еще более глупыми сплетнями. Последнее время мне этого, оказывается, не хватало; в годы учебы мы порой устраивали такие прогулки с Данаб и Фархой, но сейчас первая была полностью поглощена семьей, а вторая очень редко и ненадолго выныривала из работы.

Хасар производила странное впечатление. Она одновременно вписывалась в нашу компанию, умудрялась поддерживать разговоры, улыбаться и смеяться вместе со всеми, но при этом оставалась такой же серьезной, собранной и даже почти равнодушной, выходя за скобки искреннего веселья. В основном с ней было легко и спокойно, но порой становилось здорово не по себе. В конце концов я успокоила себя тем, что вряд ли мы с этой специфической женщиной еще когда-нибудь встретимся.

Вернулись мы уже вечером, в темноте, нагулявшиеся и с покупками. Я намерилась сразу отправиться к себе, но Иффа, успевшая о чем-то поговорить со слугами, сдала им все вещи, а нас троих повела в недра дома.

Вот странно, вроде бы она по крови не относится к роду Берггаренов, но пресловутый «дар Повеления», похоже, тоже подхватила. Или все проще, и женщина за годы жизни среди столь специфических личностей наловчилась командовать безо всякого дара.

В одной из многочисленных гостиных (для разнообразия знакомой) огромного дома нас поджидал подполковник Зирц-ай-Реттер в компании незнакомого мужчины лет тридцати, при ближайшем рассмотрении оказавшегося Целителем. Предположение, зачем Разрушитель приволок этого типа, было всего одно, весьма неприятное. Излишнее внимание окружающих к моей персоне начинало раздражать. Ладно, Иффа, но ему-то какое дело?!

Но сразу разобраться с проблемой не удалось. Случилось неожиданное.

– Рай?! – потрясенно выдохнул Дагор при виде госпожи адъютанта. Женщина, вдруг звонко и как-то по-девчоночьи рассмеявшись, бросилась к нему.