Текст книги "Либертарианство. История, принципы, политика"
![](/books_files/covers/thumbs_240/libertarianstvo-istoriya-principy-politika-189533.jpg)
Автор книги: Дэвид Боуз
Жанр: Философия, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 17 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Что видно и чего не видно
Все предложения по вмешательству государства в экономику подразумевают ловкость рук. Подобно фокуснику, политик, предлагающий налог, субсидию или программу, стремится, чтобы избиратели смотрели только на его правую руку и не замечали, что делает левая.
В середине XIX в. Фредерик Бастиа написал блестящее эссе[31]31
«Что видно и чего не видно» (см.: Сэй Ж.-Б., Бастиа Ф. Трактат по политической экономии. Экономические софизмы. Экономические Гармонии. М.: Дело, 2000. С. 131–159).
[Закрыть], вдохновившее Генри Хэзлита написать бестселлер «Экономическая наука в одном уроке». Как пишет Хэзлит: «Всю экономическую науку можно свести к единственному уроку…: искусство экономической науки – умение предвидеть не только краткосрочные, но и долгосрочные результаты применения любого закона или осуществления любой политики; оно состоит в определении последствий этой политики не для какой-то одной группы, а для всех» (курсив в оригинале. – Д. Б.).
Бастиа и Хэзлит начали свои книги с рассказа о разбитом стекле. В небольшом городке подросток разбивает витрину магазина. Вначале все называют его вандалом. Но затем кто-то говорит, что, в конце концов, кто-то должен будет поставить новое стекло. Деньги, которые владелец магазина заплатит стекольщику, позволят последнему купить новый костюм. Затем портной сможет купить новый стол. По мере циркулирования денег все население городка сможет получить выгоду от вандализма мальчика. Видно деньги, циркулирующие из-за замены витрины; не видно того, на что пошли бы эти деньги, не разбей мальчик витрину. Владелец магазина мог либо добавить их к инвестиционному капиталу, чтобы позже наслаждаться более высоким уровнем жизни, либо потратить на потребление. Возможно, он купил бы новый костюм или новый стол. Город не стал богаче; сообщество было вынуждено потратить деньги на замену уже существовавшей витрины вместо создания нового богатства.
Абсурдность данного заблуждения, выраженного в такой простой форме, очевидна. Кто станет утверждать, что разбитая витрина могла принести пользу обществу? Однако, как отмечали Бастиа и Хэзлит, газеты ежедневно сообщают нам о примерах подобного заблуждения. Наиболее яркий из них – материалы, обязательно появляющиеся спустя два дня после стихийного бедствия. Да, ураган Эндрю был ужасен, рассуждают люди буквально через день, но подумайте, сколько будет создано рабочих мест в строительстве, чтобы заново построить разрушенные дома и заводы. Заголовок одной статьи во флоридской газете гласил: «Ураган Эндрю. Хорошие новости для экономики Южной Флориды». «Washington Post» сообщала, что Япония думает о строительстве новой столицы на новом месте, чтобы перенести ее из Токио. В пользу этой идеи, наверное, можно найти веские аргументы, но не такой: «Сторонники проекта утверждают, что новая столица встряхнет вялую экономику Японии. Этот масштабный строительный проект создаст много рабочих мест и окажет влияние на всю экономику страны». Безусловно окажет, однако в обоих случаях мы должны посмотреть на то, чего не видно. Ураган разрушает реальное богатство общества – дома, заводы, церкви, оборудование. Капитал и труд, которые идут на их восстановление, не используются для создания дополнительного богатства. Что касается строительства новой столицы, то оно создаст столько же рабочих мест, сколько строительство пирамид; но если для строительства новой столицы нет достаточных причин, то капитал и труд будут отвлечены из сфер, где нашли бы более продуктивное применение.
К этому же классу заблуждений относится утверждение, что послевоенный рост в Западной Германии и Японии объясняется не тем, что в этих странах были более низкие налоги и более свободные рынки, чем у некоторых из стран-победительниц, а тем, что их промышленность была разрушена и они построили более современные заводы. Насколько мне известно, те, кто делает подобные заявления, никогда не предлагали бомбить, скажем, английские или французские заводы для стимулирования экономического роста во Франции и Великобритании.
Заблуждение в отношении разбитого окна имеет гораздо более широкое приложение:
• Каждый раз, собираясь строить стадион для команды высшей лиги, владельцы которой, как правило, являются миллиардерами, местные политики предлагают обложить жителей города дополнительным налогом; в правой руке они держат обещание, что повышение деловой активности с лихвой окупит потраченные деньги. Однако они не хотят, чтобы вы смотрели на содержимое левой руки – рабочие места и богатство, созданные за счет денег, которые люди потратят, если они не будут отняты посредством налога на строительство стадиона.
• Когда федеральное правительство предоставило корпорации Chrysler гарантии по кредиту в размере 1,5 млрд долл., газеты писали, что эта мера была успешной, поскольку автомобильной компании удалось удержаться на рынке. Однако они не сообщили – и не могли сообщить – о том, чего не было видно: о домах, которые не были построены, о предприятиях, которые не были расширены, о кредитах, которые не смогли получить другие люди из-за того, что государство направило дефицитные сбережения в Chrysler.
• С начала Промышленной революции людей не перестает беспокоить, что автоматизация уничтожает рабочие места. В 1945 г. первая леди Америки Элеонора Рузвельт писала: «Сегодня мы достигли момента, когда трудосберегающие технологии являются благом только в том случае, если они не лишают человека работы». Однако в этом случае вряд ли можно было бы сэкономить труд. Гуннар Мюрдаль, который вообще-то получил Нобелевскую премию по экономике, писал в 1970 г. в книге «Проблема мировой бедности», что в слаборазвитых странах не следует внедрять трудосберегающие технологии, поскольку это «сократит спрос на рабочую силу». Безусловно, автоматизация сокращает спрос на определенный вид труда, но она высвобождает труд, который может использоваться где-то еще. Чем меньше ресурсов используется для производства товаров, тем больше товаров производится: больше одежды, больше домов, больше прививок, спасающих детские жизни, больше продуктов питания для людей, страдающих от недоедания, больше водоочистительных станций для борьбы с холерой и дизентерией.
Любой план по созданию рабочих мест, предусматривающий увеличение государственных расходов, означает, что для финансирования проекта с людей будут взимать дополнительные налоги. Таким образом, деньги, потраченные государством, не будут потрачены заработавшими их людьми на проекты, которые выбрали бы они сами. Телекомпании могут посылать репортеров снимать людей, получивших рабочие места или услуги в результате реализации государственной программы; однако они не смогут найти людей, которые не получили работу из-за того, что для оплаты этой видимой государственной программы у каждого члена общества было отнято немного денег.
Капитализм и свобода
В новаторской статье «Использование знания в обществе» Фридрих Хайек писал: «Мы часто не замечаем работу [механизма цен]. Я убежден, что, если бы он был создан по сознательно выработанному человеком проекту и если бы люди, ведомые изменениями цен, поняли, что значение их решений выходит далеко за пределы их непосредственных целей, такой механизм был бы провозглашен одним из величайших триумфов человеческого разума».
Однако, как я подчеркиваю на протяжении всей этой книги, великие стихийные институты общества – право, язык и рынки – никем не проектировались. Мы все непреднамеренно заставляем их работать, и мы действительно не замечаем их. Это прекрасно. В конце концов они действительно спонтанно эволюционируют. Нам просто нужно позволить рыночному процессу продолжать творить свою магию и не дать государству грубым вмешательством оборвать ее.
9
Природа большого правительства
В свободном обществе правительство играет важную роль. Оно должно защищать наши права, создавая общество, в котором люди могут жить и работать, не опасаясь убийства, грабежа, краж или вторжения извне. По меркам большинства известных истории правительств это крайне скромная роль. Именно поэтому Американская революция имела столь революционные последствия. Декларация независимости провозгласила: «Для обеспечения этих прав людьми учреждаются правительства». Не для того, «чтобы сделать людей нравственными». Не для того, «чтобы содействовать экономическому росту». Не для того, «чтобы обеспечить всем достойный уровень жизни». Всего лишь простая революционная идея, что роль правительства ограничена обеспечением наших прав.
Однако только представьте себе, насколько выросло бы наше благосостояние, если б правительство хорошо справлялось с этой простой ограниченной задачей. К сожалению, большинство правительств не соответствует идеалу Томаса Джефферсона в двух отношениях. Во-первых, они плохо выполняют свои обязанности по быстрой и неотвратимой поимке и наказанию тех, кто нарушает наши права. Во-вторых, они стараются усилить себя, сосредоточивая в своих руках все больше власти, вторгаясь во все большее число сфер нашей жизни, требуя все больше наших денег и лишая нас наших свобод.
Революционность Американской революции выражалась в том, что она стремилась с самого начала, с чистого листа создать национальное правительство, функции которого ограничивались бы почти исключительно защитой прав личности. Идея ограничения правительства на протяжении Средневековья вызревала в Англии и других европейских странах. Города писали свои собственные конституционные хартии, а представительные собрания с помощью таких документов, как английская Великая хартия вольностей и венгерская Золотая булла, пытались поставить под контроль королей. Многие американские колонисты – и некоторые из их британских сторонников, такие как Эдмунд Бёрк, – видели в революции востребование обратно своих прав как англичан. Однако возвышенные слова Декларации и строгие положения Конституции пошли дальше, чем любые предыдущие попытки декларировать естественные права на жизнь, свободу и собственность, и делегировали новому правительству только полномочия, необходимые для защиты этих прав.
Здесь мы должны обозначить различие между понятиями «правительство» и «государство». Эти два термина иногда используются как синонимы, особенно в американском варианте английского языка, однако в действительности они означают два очень важных, но легко смешиваемых типа институтов. Правительство – это согласительная организация, с помощью которой мы улаживаем споры, защищаем наши права и удовлетворяем определенные совместные потребности. Ассоциация кондоминиумов, например, имеет правительство, которое улаживает споры между владельцами жилья, регламентирует эксплуатацию мест общего пользования в здании, защищает жильцов от незваных гостей и обеспечивает удовлетворение других совместных потребностей. Понятно, почему люди стремятся иметь правительство в этом смысле. В каждом таком случае жильцы соглашаются с условиями правительства (его конституцией, хартией или уставом) и дают свое согласие на то, чтобы оно ими управляло. А государство – это принуждающая организация, претендующая на монопольное право или пользующаяся предоставленным ей таковым правом на применение физической силы в пределах определенной географической территории и осуществляющая власть над своими подданными. Смелость и гениальность основателей Америки состояла именно в том, что они попытались создать правительство, которое не было бы государством.
Исторически происхождение государства связано с завоеванием и экономической эксплуатацией. Социолог Франц Оппенгеймер указал, что существуют два основных способа получить средства удовлетворения наших человеческих потребностей: «Это труд и грабеж, собственный труд человека и насильственное присвоение труда других». Он называл труд и свободный обмен «экономическими средствами» приобретения богатства, а присвоение труда других – «политическими средствами».
С помощью этих исходных понятий, писал Оппенгеймер, мы можем выявить причины появления государства. Бандитизм, грабеж и мошенничество – самые обычные способы, посредством которых люди пытаются насильно присвоить то, что произвели другие. Однако насколько эффективнее организовать и упорядочить грабеж! Согласно Оппенгеймеру, «государство – это организация политических средств». Государства возникали, когда одна группа покоряла другую и начинала править ею. Ограбив побежденных, победители не двигались дальше, а селились в этом месте и переключались с грабежа на налоги. Такое упорядочение имело определенные преимущества для завоеванного общества, чем и объясняется живучесть этого симбиоза: вместо того чтобы засевать поля и строить дома, а затем подвергаться непредсказуемым грабежам мародеров, мирные и производительные люди могли предпочесть принудительно отдавать, скажем, четверть урожая правителям и знать наверняка, что грабеж на этом закончится и их защитят от набегов.
Такое понимание фундаментального различия между обществом и государством, между людьми и правителями, имеет глубокие корни в западной цивилизации, восходящие к предупреждению Самуила, обращенному к народу Израиля, что царь «возьмет и сыновей ваших, и дочерей ваших, и поля ваши», и к христианской идее, что государство зачато в грехе. Левеллеры, великие борцы за свободу в Англии времен Карла I и Кромвеля, понимали, что причины появления английского государства лежали в завоевании Англии норманами, навязавшими свободным англичанам норманское иго. Столетие спустя, пытаясь подорвать легитимность британской монархии, Томас Пейн указывал: «Французский ублюдок, высадившийся во главе вооруженных бандитов и воцарившийся в Англии вопреки согласию ее жителей, является, скажем прямо, премерзким и подлым пращуром»[32]32
Английский король Вильгельм I Завоеватель (1066–1087) был уроженцем Нормандии. Жестоко подавив сопротивление местного населения в битве при Гастингсе, он в 1066 г. вторгся в пределы Англии.
[Закрыть].
В статье 1925 г. «Еще раз о том же самом» журналист Г. Л. Менкен согласился с подобным взглядом: «Простому человеку… кристально ясно, что государство – это нечто лежащее вне его и вне большей части окружающих его людей, что оно является самостоятельной, независимой и враждебной силой, контролируемой им лишь отчасти, которая способна причинить ему большой вред… [Государство] понимается не как комитет граждан, избранных выполнять общее дело всего населения, но как самостоятельная и автономная корпорация, занимающаяся в основном эксплуатацией населения ради выгоды ее членов… Когда грабят гражданина – достойного человека лишают плодов его труда и сбережений; когда грабят государство, самое худшее, что может произойти, – у некоторых мерзавцев и тунеядцев будет меньше возможностей играть с чужими деньгами».
Демократическое государство
В США на это обычно отвечают, что, возможно, в древности или даже в странах, из которых бежали наши предки, все именно так и было, но в демократической стране «государство – это мы». Отцы-основатели Америки надеялись, что в условиях демократической – или, как они говорили, республиканской – формы государства права людей не будут нарушаться и ничто не будет делаться вопреки их интересам. Грустная реальность состоит в том, что мы все не можем быть государством. Большинство из нас слишком занято работой, созданием богатства, заботой о своих семьях, чтобы следить за тем, что делают правители. Какой нормальный, занимающийся производительным трудом человек может прочитать хоть один из 1000-страничных ежегодно принимаемых Конгрессом бюджетных законопроектов, чтобы узнать, что же в нем действительно написано? Ни один американец из ста не знает, сколько он на самом деле платит налогов, потому что политики всячески пытаются замаскировать способы их взимания.
Да, у нас есть полномочия каждые четыре года или около того увольнять одних пройдох и ставить на их место новых. Однако многое понижает ценность этой власти:
• Предлагаемые в избирательном бюллетене варианты мало чем отличаются друг от друга. Выбор между Клинтоном и Бушем или Клинтоном и Доулом, прямо скажем, не вдохновляет. Даже считающийся революционным Конгресс 1994 г. лишь чуть-чуть замедлил темпы расширения федерального правительства.
• Мы должны заключать пакетную сделку. Детское шоу «Улица Сезам» недавно доходчиво продемонстрировало, что это означает. Располагая тремя долларами, которые они могут потратить на цветные карандаши или сок, Маппеты и их друзья постигают премудрости избирательного процесса.
Росита: Вы считаете людей, которым нужны цветные карандаши. Затем вы считаете людей, которым нужен сок. Если большее число людей хочет сока, то все получат сок. Если больше людей хочет цветные карандаши, то все получат цветные карандаши.
Телли: Бред какой-то, но может и сработать!
Однако почему бы не разрешить каждому ребенку покупать то, что хочет именно он? Зачем для принятия такого решения нужна демократия? Какие-то общественные блага могут существовать, однако сок и цветные карандаши к ним не относятся. В реальном мире один кандидат предлагает более высокие налоги, легализацию абортов и прекращение войны во Вьетнаме; другой обещает сбалансированный бюджет, молитву в школе и эскалацию войны. А что если вы хотите сбалансированный бюджет и уход из Вьетнама? На рынке у вас масса альтернатив; в политической жизни вы вынуждены выбирать из искусственно ограниченного числа вариантов.
Поведение людей характеризуется «рациональным незнанием», как называют этот феномен экономисты. Мы тратим свое время только на изучение того, что можем каким-то образом изменить, а на политику в действительности мы никак повлиять не можем. Вот почему более половины американцев не в состоянии назвать имени ни одного сенатора. (Я уверен, что читатели этой книги могут, но 54 % американцев, опрошенных «Washington Post», не смогли.) А почему большинство из нас не имеют ни малейшего представления, какая часть нашего федерального бюджета идет на программу «Медикэр», иностранную помощь и любую другую программу? Как сказал бизнесмен из Алабамы: «Политика меня не интересует, я за ней не слежу… Мне нужно зарабатывать на жизнь». Элен Гудмен, впечатлительный либеральный[33]33
…либеральный… – в каком смысле автор употребляет здесь слово «либеральный», см. на с. 35.t
[Закрыть] обозреватель, ратующая за хорошее правительство, жалуется, что ее друг потратил несколько месяцев на изучение новых машин, а она сама дотошно изучала содержание сахара, клетчатки и жира в различных зерновых хлопьях и цены на них. «Стал бы мой друг, собиравшийся покупать машину, тратить часы, проведенные за сравнением систем впрыска топлива, на сравнение национальных планов пособий по болезни? – спрашивает Гудмен. – Возможно, нет. Стала бы я посвящать время, потраченное мной на изучение зерновых хлопьев, на изучение влияния парникового эффекта на зерновые культуры? Возможно, нет». Конечно, нет – зачем им это? Гудмен и ее друг в награду за свои усилия получат нужные им автомобили и хлопья, но какой толк в изучении национальных планов пособий по болезни? Предположим, после долгого изучения медицинских, экономических и бюрократических вопросов ее друг остановил свой выбор на каком-то конкретном плане пособий по болезни. Теперь ему необходимо изучить программы кандидатов в президенты, которые, как выяснится в итоге, содержат лишь смутные указания на то, какой план пособий по болезни они собираются вводить. В конце концов, после тщательных изысканий, наш хорошо информированный избиратель выбирает кандидата. К сожалению, нашему избирателю не нравится позиция этого кандидата по всем остальным вопросам – проблема пакетной сделки, – однако он решает голосовать на основе отношения к здравоохранению. Его шансы повлиять на результат президентских выборов – 1 к 100 млн, после чего, если его кандидат победит, он столкнется с Конгрессом, имеющим совсем другое мнение по этим вопросам, и в любом случае окажется, что его кандидат вообще лицемерил. Инстинктивно понимая все это, большинство избирателей не тратят много времени на изучение государственной политики. Однако дайте тому же самому человеку три плана медицинского страхования, из которых он сам может выбирать, и есть шанс, что он потратит-таки какое-то время на их изучение.
Наконец, как отмечалось выше, высока вероятность, что кандидаты в любом случае обманывают себя или избирателей. Можно утверждать, что с 1968 г. на всех президентских выборах американский народ пытался голосовать за уменьшение правительства, однако за этот период федеральный бюджет увеличился со 178 млрд долл. до 1,6 трлн долл. В ходе президентских выборов 1988 г. Джордж Буш сделал одно обещание, на которое все избиратели обратили внимание: «Читайте по моим губам: никаких новых налогов». А потом он их поднял. Если государство – это мы, почему оно проводит политику, против которой мы протестуем: от организации перевозки школьников и войны во Вьетнаме до огромного дефицита бюджета, более высоких, чем одобрил бы любой американец, ставок налогов и войны в Боснии?
Нет, фундаментальное различие между правителями и теми, кем правят, существует даже при демократии. Марк Твен как-то заметил: «Наверное, с цифрами и фактами в руках можно показать, что единственный специфически американский преступный класс – это Конгресс». Разумеется, наши конгрессмены не хуже своих коллег в других странах.
Одно из наиболее очаровательных и честных определений, данных когда-либо политике, содержалось в письме лорда Болинброка, лидера английских тори в XVIII в.: «Боюсь, мы пришли в зал заседаний с теми же намерениями, что и все остальные партии; что главный мотив наших действий – взять правительство страны в свои руки; что главные наши убеждения – сохранение этой власти, больше рабочих мест для нас и более широкие возможности для вознаграждения тех, кто помогал нам победить, и наказания тех, кто был к нам в оппозиции».
Либертарианцы признают, что власть портит тех, кто ее получает. Сколько политиков, какими бы добрыми ни были их намерения, могут избежать злоупотребления значительной властью современного экспансионистского правительства! Только взгляните на постоянные усилия сенатора Роберта Бёрда перевести весь фонд заработной платы федеральных служащих в Западную Виргинию[34]34
Роберт Бёрд – сенатор от штата Западная Виргиния.
[Закрыть] или на факт совпадения многолетних щедрых пожертвований в избирательный фонд сенатора Боба Доула от Archer Daniels-Midland Corporation и его борьбы за крупные федеральные субсидии для ADM. Или обратите внимание, как перекликается с письмом Болинброка записка президентского советника, составленная после получения инструкций от Хиллари Клинтон об увольнении служащих из Транспортного отдела Белого дома: «Нам нужно убрать этих людей. Нужно привести сюда наших людей. Нам нужны места».
Особенно поразительной иллюстрацией того, что можно назвать законом Болинброка, является история губернатора штата Мэриленд Пэрриса Гленденинга. Будучи избранным в 1994 г., Гленденинг казался чистым, честным, умеренным, технократически настроенным бывшим профессором. Конечно, от него можно было ожидать создания в Мэриленде большого правительства, но по крайней мере представлялось, что это будет чистое правительство. И что он сделал, когда вступил в должность? Вот как «Washington Post» описывала его первый бюджет: «В качестве первого крупного шага в роли губернатора Мэриленда Пэррис Гленденинг представил свой бюджет, который бессовестно направлял бо́льшую часть расходов в три области, которые голосовали за него лучше всего: округа Монтгомери и Принц Джордж и город Балтимор». Привет от лорда Болинброка. Через несколько дней выяснилось, что Гленденинг и его главный помощник получают десятки тысяч долларов в виде досрочных пенсионных выплат от округа Принц Джордж, которым Гленденинг руководил до своего избрания губернатором, благодаря творческому истолкованию законодательства о социальном страховании, предоставляющего право получения досрочных пенсионных пособий государственным служащим, «вынужденно оставившим» занимаемую должность. Гленденинг решил, что его уход был «вынужденным», поскольку избираться главой округа можно два срока подряд. Кроме того, он «потребовал» отставки своих главных помощников за месяц до оставления своей должности в округе, что также сделало их жертвами «вынужденного ухода», после чего, уже занимая губернаторскую резиденцию, назначил своими главными помощниками.
Подобно кролику из рекламы батареек Energizer, денежный поезд Гленденинга двигался все дальше и дальше. В мае 1995 г. губернатор попросил законодательное собрание штата выделить 1,5 млн долл. налогоплательщиков на спасение переживавшей трудности высокотехнологичной фирмы из округа Принц Джордж, возглавлявшейся одним из его политических приверженцев. Затем, в августе, Фрэнк Стегман, министр по труду, лицензированию и регулированию в правительстве штата, принял на работу в свое ведомство жену Теодора Кнаппа, главы кадрового департамента штата, коллеги Стегмана по правительству округа Принц Джордж. Не будучи человеком неблагодарным, Кнапп отплатил ответной услугой, порекомендовав увеличить на 10 000 долл. скудное жалованье Стегмана, составлявшее 100 542 долл. Если так поступают политики, производящие впечатление честных людей, то представьте, на что способны остальные.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?