Текст книги "Пунитаялини"

25. Мужья-тёзки и филармония

Кстати, муж первый, разбившийся военный летчик… Прелюдию о том, какой тот был хороший – красавец, спортсмен, добряк, умница, притом наивный душою мальчишка, «практически ты» – Джо прослушивал по диагонали. Заинтересовал рассказ о брачной ночи. Итак, наконец-то парень дорвался до Хеленки, и, казалось бы, должен рьяно требовать продолжения, – натуральной реализации контракта. Но вдруг вот страшно засмущался, и она вынуждена брать инициативу на себя. «Представь себе, он оказался девственником!» – хихикала Хелена. Джо представил, но на всякий случай сказал: «А что тут такого, мало ли чего?» – «Конечно, ничего плохого, я даже прослезилась. Дала себе быстренько клятву, что у меня никого кроме него не будет!» Джо дипломатично помалкивал, кивая. И вот из неё выползло продолжение. Девственник, оказывается, «себе всю шкурку содрал». Джо подумал, что как же трогательно, – содрать о Хелен «всю шкурку», и что девственник, все же, необычный совсем был, во всяком случае, жутко терпеливый, раз дожил до такого с её помощью. «На следующий день мы пошли с ним по этому поводу к врачу». Джо удивлялся, – неужели парень не мог – до Хеленки – хотя бы дрочить, коль такой праведный; да, но какой же он правильный, если не обрезан при том? Кстати, и разница в возрасте между ними мизерная – тот всего на год Хеленочки младше.

Жили счастливо, в достатке. Потом она забеременела. Муж стал доставать насчет продолжения рода. А ей ребеночка не хотелось, хоть убей! Вот отсюда и пошли у них несчастья, как уразумел Джо. Слезы (обоюдные, наверное), скандалы с псевдоразводами, и, понятное дело, бессонные – не в лучшем смысле – ночи со всякой чертуховиной. Потом она от ребенка избавилась. Муж впал в перманентную депрессию. К тому же, Хелене что-то не слишком технично там внутри сделали, так что больше материнство ей, получается, не грозило. И однажды, летая на своей «птичке», он и провалился в финальный штопор. Вот какой холст проступал под слоями масла.

Второй – тут уж чистая случайность – оказался тоже летчиком. Очень похожим на первого, даже имя одно. (Какой кошмар). Чем тёзка отличался от погибшего, – был страшный гуляка, «скажем откровенно, распутник». (Впрочем, он еще, в отличие от первого, сын богатых родителей, что упоминалось вскользь). «И в чем выражалось его беспутство?» – недоумевал Джо. Хелена говорила, что тот мог вечером, ночью сказать: «Поехали», и они куда-то ехали и приезжали, а там уже болтались какие-то шлюшки, иногда и его сотоварищи, и он творил с грязными девками и с нею что-то несусветное… «Или приводил шлюх и друзей домой, и кошмар сотворялся дома, что еще хуже, правда?» Джо задумчиво соглашался…

Так и стала она, видимо, по всем статьям женщиной публичной. Со всеми этими характерными: «Привет, хани. Это друзья. Да поздоровайся же с людьми, сука. А теперь – разделась. Ноги расставь. Шире, шире! Так, повернись. Нагнись. Да ухватила себя за колени. Хорошо. Как вам, ребята, моя шлюха?!»

Или же вариант с выездом. Она с тезкой приезжает в какую-то глухомань, в лес, например. Выходят из машины, тот говорит: «Разделась, сука». Хеленочка разделась, её одежда летит в багажник. Идут по лесу неизвестно куда. Ей страшно, и одновременно она набухает предчувствиями. Ночная прохлада, хвойный бриз щекочут нагое тело, освобожденная промежность кисло мокнет от возбужденного страха. Да что там, – она, замирая, слезится и течет в предвкушении предстоящего. Но что, если у летчика всё было отрепетировано? И были они какими-то недораскрученными актрисами, актерами, ну пусть хоть и статистами шабаша, эти его распутницы, распутники? Хелена слышит позади шаги, просит идти быстрее, но тезка не хочет же терять достоинство! Он вел её под руку, а теперь цепко держит, – кругом темный лес! Вдруг набегают шлюшки, визжа и улюлюкая, бросаются его обнимать, тезка говорит: «Обнимите и жену мою, грязные шлюхи, потому как мы заждались». Нагую добычу тискают и лапают. Он щупает текущую манду, объявляет: «Смотрите, а ведь она тоже порочная шлюха. Может быть, и лесби, как вы. Из неё прямо хлыщет. Надо же, а я и не знал. Спасибо за тонкий намек, девочки». Умело вовлекает в свои непристойные игрища, а она все более распаляется. Ей отвратительно, жутко и сладко от темного растления. Появляются сотоварищи. Надо же снять этот промежный зуд каким-нибудь совершенно диким, глубоко непристойным образом? Содрогаясь, идет по женским и мужским рукам, волна похоти несет её на сучки и коряги, и вскоре Хелен уже товарищески пырят в несколько стволов и кистей, и непотребные стоны, крики и визги её мечутся во мраке, гулко отскакивая от пней, веток, стволов, и тонут в корявых дуплах. «Ужас, ужас!» – вспоминая, закатывает она глаза, облизываясь.

***

Потом Джо принялся искать работу и вскоре нашел что-то, лишь бы не сидеть дома, как какому-то жиголо. Нет, поначалу им было очень даже хорошо, тем более что он же вспомнил, что выиграл пари и она его месяц должна слушаться. Хелена была очень страстная женщина, и если бы как-то могла держаться в рамках приличия, то всё было бы замечательно. Вплоть до… Хотя, Джо иногда размышлял, мог бы он всерьез сделать, с учетом её запущенной истории, некое предложение? Для этого надо, по-голы-вудски, практически как дебилу, припасть на колено, изобразить романтическую волнительность, притом еще идиотически-суетно хлопать себя по карманам в поисках куда-то случайно закатившегося контейнера с кольцами. Думалось, что если вдруг и разыграешь такую глумно киношную сценку, то она все равно выкинет какое-нибудь зверское коленце. Ну там, к примеру, сбросит халатик или что там на ней, заскочит голышом на его колено, да и станет взад-вперед ёрзать, как тогда на море. Что он тогда должен сказать, сделать и вообще?.. Еще беспокоил вопрос деторождения, – всё думал, что надо с этим, наконец, разобраться, сходить к доктору, хотя бы.

Поэтому и не дергался ничего предлагать, а просто таскался на работу и с работы, приходил домой (хеленкина квартирка уже почиталась домом), а там она, слава богу, и в приличном виде, как положено, а уж как дальше, – зависит по обстоятельствам. Хелена частенько говорила, что как же ему хорошо: таскается себе на работу, а она тут с ума сходит. Джо спрашивал, с чего бы сходить-то, ведь всё утряслось, кажется. Она разъясняла, что его постоянно дожидается (а он отвечал, что таскается только на– и с– работы, чтобы даже чего не подумала), в то время как её в филармонии заждались, она там нужна очень, во всяком случае, настоятельно должна работать вместо отсидки под домашним арестом. Джо извещал, что никто её здесь силком не держит, и, что касается его, то он готов свалить хоть сейчас, передав бразды более достойному человеку. А «побренчать на инструменте» можно и дома, днем (она сразу же вспыхивала, что уже набренчалась, но если ему так хочется, то еще помузицирует, и летела к пианино). Потом, в филармонии она не работает, он туда недавно (почти что сегодня) заходил поинтересоваться, и они сказали, что нужно еще немного повысить квалификацию посредством упражнений, вот тогда пусть и обращается, её прослушают, или что-то вроде того. Она удивлялась: да они там с ума сошли, что ли, она же квалифицированный исполнитель! Что, на взгляд Джо, было чистейшей правдой, потому что играла она великолепно, – размашисто, чувственно, игриво, чересчур привольно даже. Но с труппой соединять её пока не следует, пусть трудится дома, – солисткой.

***

В этих воспоминаньях и раздумьях о Хелене Джо возвращался домой, в подвал, то есть. Вокруг возлежал глухой сонный пригород, и он из всего своего списка смог закупить только продукты. Прикупил побольше рыбки, конечно – мороженой и копченой – для Ялини. Зашел, насвистывая, радостно крикнул: «Эшли, я такой рыбки наловил, – закачаешься!» Где-то прячется, что ли, дурочка? Везде обыскался, и тогда уж пошел наверх спросить Эндрю – его машина стояла подле дома, кстати – где Ялини. Когда прошел мимо кухни и ввалился в гостиную, то увидел странную безобразную картину. Спиной к нему перед мольбертом стоял Эндрю и лихорадочно что-то рисовал. Да он же рисовал Пуниту! Она стояла голая на четвереньках, прогнувшись, выпятив в сторону рисовальщика задницу. Лицом к черной кошке, которая на неё шипела. Она тоже шипела на кошку, а долбаный маляр срочно всю эту гадость, суетясь, срисовывал.

 
«Ты лежишь, как устрица на блюде.
Пялятся и люди, и ублюди…»*
 

Он быстро пошел на грёбаного художника – сделал три-четыре стремительных шага. Тот обернулся, и Джо моментально дал ему в левый глаз, сам себе удивляясь, впрочем. Живописец отлетел, сшибая мольберт, и ударился о стену. Джо сделал еще шаг, очутился лицом к лицу со вскочившею на ноги Ялини, и вдруг почему-то, просто по инерции, наверное, – заехал ей в правый глаз; как-то всё получилось хоть и сумбурно, но симметрично. Пунита тоже отлетела к стене, в самый угол. Джо с ужасом увидел вдруг интерьер гостиной, сознавая, что если бы она вскочила на ноги чуть от него левее, то могло произойти нечто страшное, – полетела бы прямо на окно и могла телом разбить стекло. Он ведь не знает, насколько прочные у недоделанного Эндрю окна.

– —

* – Неточная цитата из стихотворения Виталия Ключанского «Дали – сон, прерванный полетом пчелы».

26. Художники, они же артисты

«Oh – I—oh – I—oh – I—oh – I

I’m in love with your body»*.

Джо зашел в ванную, прикрыл за собой дверь. Эшли немедля крикнула: «Не закрывай, жарко». Она лежала, запрокинув голову на копну волос, блаженно улыбаясь. Упругая грудь колыхалась в воде, выпятив вверх соски. Да, а под глазом у Пуниты лиловел синяк, который, впрочем, нисколько её не портил. Джо, сокрушенно вздохнув, сказал: «Когда же чертов синяк сойдет; слушай, еще раз извини за то, что произошло». Ялини ответила, что ничего, мол, Эндрю даже понравилось, он говорит, что женский образ обрел некие новые грани, тона, оттенки. Нарисовал две картины и заканчивает третью из серии «Нагая с растрепанными волосами, лиловым синяком и с белым горностаем». – «А где твой художник берет горностая?» – допытывался подозрительно Джо. «Горностаем пока работает Молли, наша кошка», – хихикала Эшли. «Так она же черная?! Неужели кто-то покупает такое?» – «Покупают! Одну сразу купили за чертовски хорошие деньги». – «Надо же, – удивлялся Джо, – Какие-то дегенераты, наверное?» – «Нет, ну почему сразу дегенераты, – ответила вразумительно, – Как раз весьма утонченные ценители. Если говорить об обнаженной натуре, а не о каком-то там хорьке, – посмотри, под определенным углом зрения при удачно выбранном освещении твое изделие на мне – печать, тавро – выглядит очень эффектно, скажем, сногсшибающе. Плюс Эндрю еще в самом деле талантлив, коль так искусно этот синячок высветил».

И стала игриво щелбанить в него каплями воды. «Да, Гидеон, еще Эндрю переживает, что сия прелесть скоро поблекнет, а он рассчитывал на большую серию – может, картин с дюжину минимум, пока есть вдохновение и прекрасная натура», – скромно улыбнулась она. «И что?» – недоумевал Джо. «Тогда придется тебе меня еще раз долбануть», – рассмеялась Эшли. «Дать в другой глаз, что ли?» – удивился Джо. «Нет, в тот же самый, в то самое место, пожалуйста». – «Даже не подумаю, – ответил сердито, – Все-таки ты со своим художником – настоящие извращенцы. Вы что, ради „искусства“ пойдете на всё?» Но Пунита совершенно игнорировала его озабоченность искусством: играя глазами, грудями, – смеялась и брызгалась водой. Потом, взметнув стаю брызг и продемонстрировав потрясающую растяжку, притянула одну ногу к лицу, и, стыдливо – как девица в лесу из-за неё выглядывая, и трогательно – всей своей девичьей грудью вздыхая, зазывала поскорее же залезть в ванну… Наяда.

 
Теперь немного о наядах:
Наядам люди в целом рады;
Вот только бы несносные наряды
их
Куда-то делися, тогда уже без яда
Могли б мы обсуждать
Наряд
Таких
Наяд.
 

Он залюбовался. В подернутой рябью воде нагое тело плавно таяло в пенной зеленоватой мгле, что придавало образу еще больше таинственности, затягивало в омут неведомого. Лицо чуть раскраснелось, зеленые глаза блестели, на их блеск отзывались своими отблесками вчера купленные серьги с зеленой яшмой, которые от её смеха, движений, дыхания то слегка уходили под воду, то опять выныривали, как омываемые волной прибрежные камни. Джо боролся с желанием и в самом деле залезть в ванну. Всё-таки Эндрю чертовски повезло. Причем не просто с натурщицей, а с энтузиасткой своего дела, пассионарией. Ялини, улыбаясь, спросила: «Ты действительно не догадывался?» – «Не мог предположить даже. Так как у вас это началось, еще раз?» Она опять рассказывала, что когда бросила университет, то увлеклась живописью, повстречала Эндрю и стала брать у того уроки рисования, потом деньги закончились, и он великодушно предложил ей позировать, а потом, обогатившись, она опять брала у него уроки… пока они, в конце концов, не просрали всё подчистую. А затем, «исключительно из любви к искусству, Дэниел», ей пришлось увести первый чемодан с деньгами, а уж дальше пошло-поехало. «Прехорошенькое дело. Да вы просто гурманы от живописи. Нет, правда у тебя с ним ничего вообще не было?» – «Ничего, кроме любви к прекрасному! Сам подумай, могла бы я притащить тебя пожить – пусть и временно – вместе с бывшим бойфрендом?!»

***

Разговоры о живописи временами казались интересными, иногда нет, а подчас утомляли и вызывали протест. «Хорошо, – размышлял Джо, – пусть даже она и права, и искусство, весь его массив, как мраморный айсберг, в своей надводной, обросшей ракушками части уходит в махровую античность и еще глубже, глубже. И людям свойственно стремиться к прекрасному, а земным воплощением прекрасного, его токеном и разменной монетой служит не что иное, как красивое женское тело. Но не стало ли это неким фетишем, или даже ложным языческим богом, этаким культом космической блудницы, Вавилонской волчицей, питающей соками чужестранцев за неозначенную мзду?!»

***

Вечером Эшли, позевывая, зачитала Джо странный рассказик из мятой тетрадки:

Коробка была почти кубической. По форме, а также по содержанию. Желтая казарма для солдатиков с истлевшей наклейкой. И что может быть интересного в старой дурацкой коробке? Да ровным счетом ничего. Я не видела там ни-че-го интересного. Более того, – это же обман! Вместо оловянных солдатиков здесь лежат маленькие голые женщины. Представляете, – вы хотите поиграть, запускаете руку и достаете… маленькую голышку. Она покусывает вас за палец, бодается грудками или, как кошка, пытается отбрыкиваться и исцарапать задними лапками. Смех, да и только. Я так и сказала: «Верни солдаточку домой, не то все расскажу родителям!» А он таинственно улыбался и пытался молча меня раздеть. Ну уж, дудки!

 
Трогать робко – это можно.
Заплатил – держи нимфет.
Но не путайте с пирожным,
Поласкал – и на обед.
 

Вот вам краткое руководство мальчикам по пользованию содержимым таких вот шкатулок. Заклеила руководством непристойную картинку на внутренней стороне, – нагая женщина, сидя на шпагате, пытается себя ласкать: одна рука порхает в области бугорка Венеры, другая танцует в воздухе в поисках равновесия. Правда, непристойно? Вот и я так считаю. Больше всего возмущало то, что он это скрывал. Я непристойно ругнулась, обозвав его свиньей (в ответ на дурацкие раздевания). Он удивился и опустил руки. Полностью освободившись, включила музыку и артистично разделась.

Он долго стоял с раскрытым ртом, глядя на меня с мальчишеским восхищением. «А потрогать можно?» – спросил, наконец, шепотом. Я проверила чистоту его рук и произнесла свое «да». Он потрогал ПОЧТИ ВСЁ и, похоже, на том успокоился. «А теперь положи меня назад к остальным девочкам», – сказала строго. Когда коробочка закрылась, мы облегченно вздохнули: «Уффф!»

– —

* – «О – я, о – я, о – я, о – я, Я влюблен в твое тело» – из песни Эда Ширана «Shape of You», Эд Ширан / Стив Мэк / Джонни МакДейд.

27. Пленэрный этюд и cmnf*

Ялини тоже рисовала. В основном пейзажи. Брала мольберт, холст и краски, или бумагу с мелками, выбиралась через заднюю калитку в лес. Джо даже починил по такому случаю ту калитку, как бы чего не вышло при входе. Когда она улизнула в первый раз, – забеспокоился и пошел следом. Слежавшийся лес, слегка смешавшийся от близости к побережью, пах листвою и слегка – рыбой. Деревья, пока еще сплошь зеленые, предвкушая осень и готовясь к церемонии обнажения, лукаво роняли пробные желтые листья. Иногда пролетали потерявшие ориентиры чайки или бакланы, смущая вольнонаемный древесный строй нелепым, нездешне резким и ветреным гвалтом птичье-рыбного базара. Казалось, вот-вот сюда сорвется какая-нибудь пузатая торговка рыбой и начнет гортанно расхваливать свой соленый товар, или же ворвется запыхавшийся мужлан в красной открытой майке и с волосатой грудью, и, оглядевшись и подмигнув непонятно кому, станет, причмокивая, жарить рыбное барбекю.

Пунита, в бирюзовом платье, зеленой шляпе-федоре и черных туфлях, остановилась на озаренной солнцем поляне и, задумавшись, задрала голову. Вверху, на могучем наклонном стволе ясеня, вцепившись лапками в ободранный сук, неутомимо стучал клювом дятел, сам похожий на залетного художника в красном берете. «Учится секретам мастерства», – умилился Джо. (Он успел переговорить с Эндрю, и услышал тактичное мнение маэстро по поводу странной безответной страсти её к рисованию: «Думаю, это ей нужно – увлеченно заниматься пусть даже и заведомой мазней»). Догнал и обнял, а она уронила всю поклажу на землю. Звонкий радостный звук, с которым мольберт стукнул о выпирающий из-под земли корень, – то ли смутил, то ли отвлек высокопоставленного дятла. Он посмотрел на них, наклонив артистическую голову. «Ну вот, так мы тут, походя, весь бомонд распугаем», – шепнула Ялини. А потом сказала, что, обнимаясь и целуясь, он сбивает с толку и мешает заниматься приличным делом. Джо сходил тогда проведать могилку ракуна в тени сосен, а затем, вздыхая, и вовсе ушел домой. Кстати, тогда у него и зародилась праздная мысль устроиться, хотя бы временно, на работу, чтобы обеспечить полную занятость их домохозяйства полезным трудом, а также слегка, пусть микроскопически, восполнить убыль в бюджете.

Через несколько часов, невыносимо соскучившись, Джо вернулся на полянку с бутылкой воды для пламенной художницы. Пунита стояла к нему спиной, вернее, голой жопой, и сосредоточенно марала лист бумаги. На ней задержались федора и туфельки, а платье, сонно шелестя, дремало на ветке. Невдалеке на траве валялись голубые трусики, словно рыбачья лодка, бросившая якорь в зеленую глубь. Глядя на свою работу, Эшли чуть отошла и, помедлив, наклонилась, ткнула мелком куда-то вниз рисунка. На вырисовавшейся попе, переливаясь, жарко заиграло солнце. Меж ног сверкнуло глянцевое лоно: чувственные губки, казалось, пылали от любви к искусству, а в дальнем уголке их – словно высунулся старательный язычок клитора.

Он обомлел от такого зрелища, подошел, обнял руками за сиськи, уткнулся плененным членом в задницу. «Противный Гидеон… ты? – вскрикнула Пунита испуганно-сердито и одновременно игриво, роняя мелки. – Все карты мне спутал!» Джо, поглаживая твердеющие грудки, заглядывал в этюд. «Ты нарисовала платье на ветке?» – спрашивал, живо заинтересовавшись живописью. «Конечно. Это же концептуально! Вот оно», – ткнула в размытое бирюзовое пятно. «А трусы?» – «Вон они, в самом низу, чуть не забыла, хи-хи, главное». Рассматривал творение, отмечая про себя странную наполненность работы причудливыми, похожими на члены узловатыми сучками, а также загадочно-женственными, оттененными глубоким фиолетом дуплами. «Все-таки Эндрю не совсем прав, что-то в её картинах есть, зря он так», – думал Джо, ухватив правой рукою сиськи, а левою скользя вдоль трепетного тела в сторону лобка. «Ой, ну дай же закончить картинку», – вскрикнула, вырываясь, Ялини, и тогда он отпустил ее, и Эшли бросилась рыться в листве в поисках мелков, невзначай ткнувшись в него еще более раскрывшейся в своей этюдной прелести задницей. «Хорошо, – сбивчиво бормотала она, – Можешь гладить попу, раз такое дело. Это можно и даже нужно. Но на большее пока не рассчитывай, лесное чудище».

Картина и впрямь получалась идиллической. Лес шелестел увядающей листвой, перекликался далекими птичьими голосами, томно и сонно постанывая. Оглушительно, как лесопилка, звенела цикада. Когда она смолкла, стало слышно жужжание шмеля, – оказывается, черно-желтый ворчун уже давно витал где-то слева от них над редкими кустами лесной голубики. Впереди запорхнул на дубовую ветку алый кардинал и начал вертеть головою в черной маске, поглядывая строгим глазом на нарушителей лесного режима – блистательно голую красотку и её спутника, который лил воду на спинку художественной натуры. А, может, напротив, то был перелетный распорядитель входящих в моду cmnf маскарадов, скептически озирающий странную пару – очаровательную обнаженную Пуниту и её одетого в серый спортивный костюм мужчину.

«Ты как тот – Мане – что любил натуральную природность», – вещал Джо, заканчивая обрызгивать жопу и переходя к растиранию лобка, промежности. (Да просто немного освежить; о, какая она там влажная…) «Дурачишься?! Мане, который на самом деле Моне?» – отозвалась Пунита, вздрагивая от чудных прикосновений.

 
Лиза Мона, бедная Лиза, Лизетт.
Отстраненно делает быстрый минет.
Ведь Моне – или то чудится мне? —
Скоро сгинет, и явится этот… Мане
С портмоне.
 

«Нда, говоря по-французски, Monet. А ведь неплохо тот Мане, которого ты заядло отрицаешь, рисовал, – как ни в чем не бывало продолжал разглагольствовать и растирать её Джо. – Особенно запомнилась какая-то женщина с зонтиком. Да, и она еще с ребенком, стоит на холме пестрой травы на фоне прекрасного, словно живого неба – замерла на мгновение. Очень яркие, небесные и вместе с тем живые и сочные краски у твоего Мане», – ворковал теперь Джо, натирая её всё ниже, запнувшись и улыбнувшись на слове «сочные»… «Дурацкий Дэниел, запомни: потрясающая природа – Моне, а голая женщина с приятными господами – Мане», – стонала, задыхаясь, Пунитаялини.

– —

* – Английский, cmnf, – clothed male, naked female – одетый мужчина и голая женщина.