Текст книги "Пунитаялини"

15. Уходим отсюда

Джо окончательно проснулся, когда Пунитаялини захлопнула дверь. «Кто приходил», – спросил, зевая. «Консьерж». – «Чё хотел?» – «Потаращиться на мои ножки». – «А еще что?» – «Спрашивал, мы остаёмся или сматываемся». – «Что ответила?» – «Остаёмся, конечно». – «Всё?» – «Да, ты можешь оплатить – ты им что, каждый день платишь – номер?» – «Ага, конечно. Еще что сказал?» – «А, у них имеются ячейки для хранения ценностей и всё такое…» – «Ах, вот как! Интересно!» – Джо вскочил с кровати. (С чего и надо было начинать!) «То был мудилка, что мне позавчера за десять баксов дверь отпирал». – «Когда ты бросила меня на съеденье…» – и осекся. (Оставим. Конечно, она вернулась с кейсом, мудилка обратил внимание, запомнил. Ну-ну).

Эшли прошлась по комнате, да и он нервно забегал, соображая и прикидывая. Остановилась возле двери в ванную, изобразила свойственную сонным утрам задумчивость духа. Правой рукой распушивала волосы, а левой почесывала невзначай спину, задрав футболку. Открылся вид на попу в утренней реинкарнации. (Сейчас повернётся и, бросив ерошить волосы, погладит полоску волос, идущую вверх от лобка. Кошка саблезубая). Джо двинулся к Ялини. Та мило улыбнулась, рука её заскользила вниз, но он уже ускользнул в ванную, слегка задев Пуниту плечом. Свет включил, уже заскочив, пошарив в темноте. Пока не вспыхнул свет, пред ним мелькнула картина. Быстрая, мгновенная почти.

(Они едут по хайвэю. Продолжая управлять машиной, он вытягивает правую руку, касается её истекающего теплом бедра, мечтательно улыбаясь. Она поворачивается к нему и сильно – обеими руками – прижимает его руку. Он тоже поворачивается, пытается отстраниться, но Ялини держит на удивление крепко. «Мы что, бороться тут будем», – думает он, глядя ей в глаза. У неё странный непонятный взгляд, в этом надо разобраться потом, на досуге. Они смотрят друг другу в глаза, не в силах оторваться. Наконец, он вновь глянул на дорогу. Впереди, в низине, совсем близко – слепит, отражая солнце, огромная, после недавно прошедшего дождя – лужа. Все машины давно притормозили и едут – вот, буквально перед ними – очень медленно. Они же несутся прямо в хвост сбившейся цепочке авто, несутся на страшной скорости).

Выскочив из ванной, стал спешно собираться. Так не хочется с ней расставаться! Может, лучше вообще не смотреть вперёд, на дорогу? Вот так – уйти из этого мира вдвоем, улыбаясь друг другу, счастливыми по уши? Да, но при чем здесь она, и кто знает, что для неё лучше? Правильно было бы просто отвлечь. И – всё. «Куда ты засобирался?» – спросила Пунита подозрительно. Кейс уже стоит у двери. Джо как раз закидывал какие-то вещи в небольшую спортивную сумку – стерео, диски, пару футболок, рубашек, галстуки. Что-то выскользнуло из рук, залетело под кровать, кажется. Какая-то книга. «Эээ, Эшли, у меня деловая встреча. Очень важная, сложные серьезные партнеры, ставки необычайно велики. Малышка, встретимся вечером в семь в „Маленькой Италии“. (Может и есть такой ресторанчик?) Найдешь по телефонной книге, закажи столик, сиди и жди. А пока возьми какой-нибудь тур по городу. Или еще что придумай, чтобы не скучать. Давай-ка я дам тебе денег, чтобы ты никого сдуру не выпотрошила», – улыбнулся он.

«Ты что надумал», – шептала Ялини трясущимися губами. «Куда же ты уходишь? Какая еще нахрен встреча? Ты можешь меня бросить – после всего! – бросить? Хорошо, почему ты не выставил меня вчера утром? Женщина на одну ночь и никаких иллюзий. Оттраханная и довольная. Сказал бы, что всё, бай-бай, мол, ступай к маме. Нет, я почему-то сразу так и подумала: бросит! Наиграется, сука, натешится и бросит, мерзкий красавчик», – голос ее срывался, она готова была вцепиться ему в морду. «Это не то, что ты подумала, милая. Совсем и совершенно не то. Сейчас каждая минута дорога. В семь вечера в „Маленькой Италии“, хорошо?» – «Нет! – вскрикнула она страшным голосом, – Нихрена не хорошо. Выкладывай начистоту. Я все пойму». – «Время! Встретимся в этом… в ресторане», – и двинулся к кейсу. Пунита преградила дорогу, вцепилась: «Миленький, не уходи. Даже если ты меня бросишь, пусть такое случится позже – через год, через десять, через двадцать лет. А пока что я тебя никуда не пущу. Одного. Ну не будешь же ты выходить из гостиницы со вцепившейся в тебя намертво девкой? Нехорошо, неприлично абсолютно. И избить меня ты не сможешь, знаю!» Они посмотрели друг другу в глаза, как тогда, на дороге. И, черт, начали вдруг быстро собираться. Эшли заметалась ещё быстрее, чем он, забрасывая вещи в рюкзачок.

А Джо, собравшись, внезапно успокоился и решил, что пусть уже так и будет, была не была. Принялся инструктировать. Что когда выйдут из лифта, он сольется с толпой, будет ждать возле выхода. Она пойдет к фронтдеск. Должна выглядеть подкупающе беззаботной: надо бы прогуляться, вот заодно и рассчитаемся до утра, мой жлоб даже оставил немного на чай. Вытащил из бумажника деньги. Разрешается посмеяться, даже пококетничать. «Ты прекрасная актриса, я знаю. Колесила тут по провинциям, набираясь мастерства». Они рассмеялись, как два заговорщика. «Но потом ты мне всё-всё про себя расскажешь, обещаешь?» – прошептала она драматично. «Конечно. Только леди всегда идут первыми. Традиция». И они вышли, как положено, из номера.

***

Альберто только что вернулся и сейчас деловито озирал свое рабочее место, озабоченно рылся там и сям, а на самом деле – вспоминал Конни и лихорадочно раздумывал, что же теперь будет… (Может, все же, – стукануть первым?..) И вдруг опять эта сумасшедше красивая девчонка, черт! Подошла тихо, как лиса, уставилась в потолок: вежливая. А Пунитаялини поглядывала на консьержа, и он ей как-то даже импонировал, надо же?! Прежде она видела лишь серое существо с мышиными ушами, и чуть не прыскала со смеху. Неожиданно отметила, какие у того сочные чувственные губы, и подумала, что, пожалуй, он по-своему хорош собою, ну уж точно не безобразен, и почти не смешон. (И правда, какое счастье, что можно пококетничать, пусть и с Альберто, это расслабит после недавних удручающих сцен, вернет форму!)

Альберто, наконец, заметил её, срочно прокашлялся, залебезил: «О, извините, мисс. Что могу для вас сделать?» – «Пойду немного пройдусь. Мой скряга передал оплату, номер 810. Наличные». – «Гидеон, – заглянув в монитор, – Как всегда, платит до утра?» – спросил он, принимая деньги, и начал рыться в поисках сдачи. (Гидеон?) «Да, как обычно, в своем духе. А сдачу, душечка, оставьте себе, – махнула элегантно рукой, – Вы такой миленький, так нам помогли тогда, когда мы забавлялись», – нашептывала вкрадчиво. Он чуть не поперхнулся, вспомнив тот случай. «Нет проблем, мэм. Только куда же вы пойдете, скоро дождь начнется, я слушал прогноз». – «Да я даже не гулять иду, – хохотнула заманчиво, – Сколько за этими… ну вы понимаете… Все-все закончились».

Он сперва слегка присвистнул от восхищения – мол, живут же люди, потом спохватился, что менеджеру фронтдеск неприлично присвистывать, и просто уставился на неё взглядом, полным пошлого восторга. (А у Конни все же нашелся один презерватив – в переднике, еле нашли который. Якобы убиралась вчера и нашла в чекауте – номере выезжающих, – не выбрасывать же добро? Врет, как всегда, coco santi? Трахается с кем-то втихую?) Пунита, улыбаясь, изобразила пальчиками волнистое прощанье, развернулась, уплыла к выходу, растворяясь. Он таращился обожающим взглядом на её задницу, сравнивая с Конни. «Нет, Конни, конечно, великолепна. Жопой, пожалуй, лучше. Сиськи однозначно лучше, с этой мелкосисечной не сравнить. И такая вся, что сразу на нее встанет. У любого. А если эту раздеть, то встанет? О, конечно, встанет, но Конни все же лучше?! Вот только бы не бульдожья челюсть, сцуко. Но тогда – эта краше? А скользкий тип, что дал двадцатку и обещал еще двести – Альберто взглянул на часы – уже через полчаса прийдет. Нет, так все-таки Конни или та сучка?»

***

Воссоединившись, они обнялись и пошли куда глаза глядят. «Так ты Джо или Гидеон?» – «Вообще-то Джо, но тут по документам проходил как Гидеон». – «И куда мы направляемся, мистер убывающий Гидеон?» – спросила Эшли. «Поедем в другой город». – «А там?» – «Поживем в гостинице, осмотримся». – «С кем ты схлестнулся? Правительство, мафия, крутые богатейки?» – «Точно сказать затрудняюсь. Скорее третье, не исключено и второе». – «И мы будем кувыркаться в гостинице, пока нас не обезножат? Нет, ну серьезный ты человек?!» – «Фиг знает. Обзвонить знакомых? У меня на примете только Микайл, тот через месяц или два уезжает в Таиланд. Позвоню, уточню». – «Поехали к Эндрю. Миль пятьсот отсюда. Примет без вопросов. Ляжем на дно, затаимся». – «Кто такой Эндрю? Твой дружок сердечный? Друг-потрошилка?» – «Хи-хи. Ревнуешь? Эндрю – хороший старый друг. Эндрю есть Эндрю».

И он думал о том, что это всё-таки забавно, согласитесь: они едут к какому-то Эндрю, и он – опять Джо. Побыл Гидеоном, хватит. Документы теперь порезать и выбросить нахрен. Вспомнил внезапно, какую книгу выронил: Библию «Гидеонз Интернэшнл», бесплатное издание, надо же. Вот как получается: Гидеон с Библией «Гидеонз», двойной агент. Хонки-тонк стайл. Осталось еще Роки Ракуна сюда подшить для полноты полотна.

 
«И вот Роки Ракун свалился в своей рум*,
Лишь чтобы найти гидеонову Байбл*.
Гидеон свалил, и книгу, конечно, забыл,
Чтобы свершился славного Роки ривайвл*».
 

– —

* – Английский, room – комната, Bible – Библия, revival – спасение. Из песни «Rocky Raccoon», «The Beatles», Леннон / Маккартни.

16. Доверься «Грэйхаунду»

Вот так, – он доверился Эшли и «Грэйхаунду» c его лозунгом большой дороги: «Садись на „Грэйхаунд“, а уж мы довезем», и ехал куда-то в блестящем металлическом чемоданчике с серой собакой на всех четырех гранях. А маститая гончая автобусоперевозок, хэкая, бежала с блестяшкой в зубах куда-то далеко-далеко, дабы доставить их в совершенно чужой город. Также этот собачий дилижанс можно было принять за ящик для инструментов, который так любят отдельные голубые воротнички. Просторное воротничковое большинство любит простой, пожарного цвета экстерьер, но кто знает толк в своём деле, те предпочитают ящики хромированные, потому что они солидно блестят, если их не завозюкивать, и тебя сразу начинают уважать: вот явился настоящий мастер, уж он выпустит джинна из сосуда, тот мигом всё починит, да оно как заработает!

Народу в коробке на полсотни предметов набралось едва ли треть от расчетного количества. Джо почему-то сидел у окна, наверное потому, что не сидеть же с деньгами возле прохода? Поначалу барабанил по кейсу пальцами, а Пунита, хихикая, исподтишка оглядывала салон – кто там, да что, потом ему надоело барабанить, он пристроил кейс в ногах, прикрыл глаза, и, пока она там вертится, быстренько попытался проанализировать сценку на хайвэе, в спешке заброшенную. Итак, положил ей руку на бедро, она её прижала и не отпускает, он удивленно поворачивается, а она смотрит каким-то странным взглядом. Что там было? Припомнил ее глаза. Ага! Там была вся-вся Земля, Вселенная и все возможные и невозможные миры и, вдобавок, там плясали какие-то чертики, которые…

Джо чуть не поперхнулся. Нельзя же так. Запрыгнула ему на колени. Нет, это непорядок. Мало того, что запрыгнула, так еще и голой задницей, – он прекрасно всё чувствует, не дурак. Когда она успела стянуть джинсы, трусы? Раскрыл глаза, но она упреждающе провела ему перекрестно пальчиком по губам, потому что Джо уже хотел что-нибудь крикнуть, ну, сказать; и сказал, вернее, шепнул: «Что, с ума сошла? Зачем сняла джинсы и трусы?» (Хорошо, хоть в футболке, а то еще кто-нибудь заметит). «Только джинсы, не выдумывай, – шептала, прижимаясь, – Трусы не успела. Надеть не успела, мы же очень спешили». – «Сейчас увидит кто, – пробурчал сердито, – Что за распутство? Это автобус или бордель какой?» – «Это «Грэйхаунд», Гидеон, обычный блядский «Грэйхаунд!»

«Ну и что, что „Грэйхаунд“? Синоним порнофильма, что ли? А вдруг тут – вдобавок ко всем болванам – скрытые камеры?» – «Хи-хи, ну есть одна для водителя, а для салона – слишком жирно. Порно здесь не поснимаешь, – клоузд плэн*». Джо подумал, что это упущение, явное причем. «Если камер нет, то что, нагишом тут можно на мне вертеться? Бесстыдница». Пунита заёрзала, задышала жарко, шепнула: «Ты что, не хочешь?» – «Чего не хочу?» – «Выпустить мальчика наружу. Девочка его ждет, теребит передник. Где же мальчик? Пускай выходит». – «Охренела совсем? Люди вокруг». – «Да все гаи и гайки спят или дремлют, сам посмотри. Я изучила обстановку, – дура, что ли, полная?» Джо чуть привстал, огляделся. Дождь, кстати, как Альберто и обещал, шел вовсю. Небо было темно. Пейзаж сер, залит водою. В салоне – полутьма. Пассажиры действительно откинулись: в его зоне видимости они или храпели, или похрапывали, или посапывали. Только несчастный водитель с направленной на него камерой боролся со сном. Сон в такой среде – сногсшибающ. Водитель свирепо жевал резинку и время от времени встряхивался, чтобы не заснуть. Справа от них с Ялини, по другую от прохода сторону оба кресла были пусты, вот она и обнаглела донельзя, – никто же не увидит.

***

А водитель тот – Юджин – как Зевс, трудолюбиво сражался с Гипносом. Случаются в жизни такие аномалии: вроде мелочь, а побороть сил нет. Плещет какой-то серо-фиолетовый дождь, даже не ливень, а пассажиры вырубились в своих креслах, как вымерли, превратились в статуи. И такая тоска, такой ужас подкатит к горлу от полного одиночества, что впору махнуть на всё рукой, остановить автобус, да и завалиться уже, черт подери, самому, пусть даже прямо на пол, а то труба их перелетному сборищу, а ему – в первую голову. Один-одинешенек в целом мире, который есть всего лишь проекция этого салона. Сон разума, зараза: все спят, или, может, уже даже не спят? Хотя вон, к счастью, какой-то балбес подскочил спросонья, да и опять сгинул. Хорошо, что есть ещё кто-то живой на свете.

Юджин, чтобы не заснуть, стал кратко озирать результаты многолетнего труда. Это был продубленный старюган лет семидесяти с лишним, что всю жизнь скитался из штата в штат, а попутно водил автобусы. Высоченный, с резким голосом и южным акцентом, с массивным золотым крестом на красной груди. У него свой дом по месту жительства и два других, во Флориде и в Калифорнии. Флоридский сдается отдыхающим, коль попадутся хорошие. В калифорнийском живет семья пидарасиков, очень солидные люди. Хлопочут о ребенке, значит есть у ребят деньжата. Лет десять назад, когда в престарелой жопе заиграло что-то на мотив марьячи, он, наконец, женился. На филиппинке. Ива – Евангелина эта, лет на двадцать моложе, с вечно замасленными волосами, маленькой бородавкой с парой волосков над левой губой – хорошая в целом женщина и страховой агент. Заботилась о нем: ну там – есть готовила, дом убирала, советы разные давала. Спала с ним, в целом очень даже пристойно поначалу.

Вообще они друг о друге крепко заботятся. Она уговаривает его, а он ее – бросить все нахрен, ведь, как-никак, – три дома, чем не жизнь? Если она бросит – будет дома сидеть, готовить-прибирать, советы давать, да спать с ним по усиленной программе семейной спайки. Или же он – и тогда начнет срочно телевизор смотреть, может, пойдет даже когда выпить на всякий случай, а то и вечерком в ночной или даже в стрип-клуб забредет за весельем, но по голым и всяческим бабам, конечно, ни-ни, ведь у него дома Ива, и два дома без Ивы. Разве что наймет еще филиппинку, лет так тридцати и во всех отношениях опрятную, чтобы заодно готовила и убирала, всё Иве легче, да и ему при умеренных расходах замечательнее.

Да, а как недавно случилось где-то происшествие: отрезал какой-то чудак другому в автобусе голову. Пассажиры сошли, и чудак с отрезанной головою пошел на выход… Юджину виделся ночной пустынный вокзал, и вот он, сонно покачиваясь в кресле, кивает последнему, передвигающемуся судорожными рывками господину, желает тому спокойной ночи (Паралитик какой-то), роется в бумажнике в поисках кредитки. Вдруг из мрака является еще один. Прижав подмышкой седую, коммивояжерского вида голову, косолапит на выход…

«Тьфу ты, черт!» – проснулся от собственного храпа. «Как это я? Как долго?» Наверное, он лишь на какие-то мгновения отключился, но и того могло быть достаточно. «Слава богу, живой. Хорошо, дорога прямая. Эти идиоты там сзади храпят все. Везёт им, сели в автобус к опытному – пятьдесят лет стажа! – водителю и спи себе хоть всю дорогу, пока тебя везут. А ты, – борись со сном, уставившись на дорогу, знаки дорожные, да на плоский, чернилами заляпанный пейзанский пейзаж». И стал он, за неимением лучшего, к сожалению, подсчитывать доход, что принес флоридский дом. С калифорнийским – там просто, а здесь столько всяких заморочек, потому что всё разные постояльцы. Юджин вспоминал, кому сдавал, сколько получил, и каков итог коммерческой деятельности по «Флориде» за прошлый год.

Потом глянул в зеркало заднего вида, и вдруг приметил это безобразие. Он и раньше поглядывал, да как-то мельком, занят же был. А тут как присмотрелся, – ну нихрена себе! Там, в салоне, вдалеке – седьмая от него пара сидений по левому борту – голая женская ножка уперлась в пол, и всё пружинила, пружинила. Чем они там занимаются? Неужели тем самым?.. Нет, ну надо же быть совсем бесстыжими?! Хотя бы в туалете заперлись, и то приличнее. Что, невтерпеж? Наверное, парень девку подбил на такую гадость, тьфу! Может, на спор даже – между собою или, скорее, с кем-то – а получится ли потрахаться в автобусе? Точно: забили пари, потом приедут, покажут фотки, а то и видео, и отоварят свои бабки!

Юджин прикинул, сколько на таком можно подзаработать. В голове пузырями поплыли миллионы. А ножка всё пружинит и пружинит. Раздумывал: пари или же парень подбил, паршивец бездомный? Точно, что парень, даже если и пари. Потом разбирал, как они это физически проделывают: как там он сидит, да как она на нём – под каким углом, вычисляя точное месторасположение задниц, дюйм вперед-назад, влево-вправо – приводя картинку миропонимания в полный трехмерный порядок, оллрайт?! «Девка точно очень гибкая и выносливая, насчет парня скажу только, что долго не кончает», – подытожил Юджин. У него даже член встал – впервые за долгие годы – от столь непотребных расчетов. Когда окончательно определился с их расположением и позами, женская ножка задергалась и вовсе судорожно, и, под конец, описав неописуемую дугу, магически исчезла. «Ну, дают, – крутил башкою Юджин. – Надо хоть поглядеть, как будут выходить, кто такие эти будущие миллионеры?! Чисто из спортивного протестного интереса». Да и хотелось уже поскорее домой, раз у него поднялся домохозяин. Вот придет и обрадует расплывшуюся Евангелину. А то она всё достает: «Когда жи мы взаймёмса лубовью?!»

– —

* – Английский, сlosed plan, – закрытый план. Возможно, Пунитаялини, говоря об интерьере автобуса, просто противопоставляет его т.н. «открытому плану», когда жуликоватый риэлтэр вовсю расхваливает жилище, где нет стен между кухней, гостиной, столовой, а то и ванной-туалетом, а всё совокупно называется great room, «великая комната»?

17. Превратности пейзажа

Джо потом опять обратился к пейзажу, пересев, снова же, к окну. Ибо пейзаж, природа, – не это ли спасает нас от душевной клаустрофобии? Сидел и думал, что так они далеко, пожалуй, дойдут, докатятся даже, благодаря Пунитаялини. Да и он хорош – постоянно бряцает этакой мягкотелостью, а тут надо бы наоборот, – построже. Да, но как? По морде дать, по заднице, или там, – за волосы оттаскать для просветления? Жалко ведь. А начнешь вести душевные разговоры о души спасении – мы же понимаем, чем всё закончится – она еще больше возбудится, вплоть до крайности. А Эшли, которая чем-то там шелестела и даже хрустнула, тоже, видать, не дремала в момент многозначительный. Джо опять чуть не подскочил, кстати. Неужели он никогда не привыкнет к этим её штучкам?!

Опёршись спиной о стекло, пытаясь заслонить прелести пейзажа, она заглядывала ему в глаза. И пять Ялини была совершенно нагая, – стянула, видать, футболку, бесстыдница. И яблоко откуда-то выудила. Взгляд насмешливо-игривый, слегка яблоком заслоненный. «О чем думаешь, Гидеон?» – прошептала стремительно. А Джо, негодуя, созерцал очаровательное безобразие. Волосы ее, на левую сторону переметнувшиеся, слегка закрывали глаз, и тень на ту сторону лица бросили, а правая сторона, к нему ближняя, – открытая. Шейка, – красивая, лебединая, её так и хотелось поцеловать. И потом уже, наверное, – плечико и ключицу беззащитную. Да, тут явно что-то требовалось в смысле концептуальной огранки образа, какие-нибудь хитрости, даже на уровне женских, например, серьги (Джо сказал бы, – «висюльки зверские»), чтобы ниспадали на плечо, доставая порою до ключицы. С камнями зелеными, под цвет глаз. Надо её, как приедут и осмотрятся, сводить в ювелирный, пусть подберет такие, у неё есть вкус, он знает. А что, пока есть деньги, надо их на женщину тратить. В разумных пределах, конечно. Не то потом – ни денег, ни женщины, ни воспоминаний даже… Да платья пусть прикупит, а то как девчонка вечно в этих футболках и джинсах, или без ничего. Ужас!

На грудь глядел, – совершенно скромную, но вполне приличную голую грудь, Пунита даже заерзала на нём задницей, к чему-то хихикая. Кто-нибудь наверняка назвал бы такую грудь небольшой, даже маленькой, и отвернулся – не исключено – в знак политкорректного протеста. Но то был бы кто угодно, но никак не Джо, который сурово наслаждался зрелищем. Потому что, хотя женщины и говорят, что, мол, мужчины все одинаковы, но это не совсем верное и, возможно, даже поверхностное наблюдение, а то и не наблюдение вовсе. Да – так называемая девичья грудь – нежная, вместе с тем упругая мечтательная возвышенность на фоне золотистого, бежевого оттенка стройного тела. Соски – цвета алого, с каплей коричневого – тонкий намек на примеси неевропейские. Когда она сильно возбуждается, то соски торчат, как бодливые рожки, они даже колючие тогда. Но сейчас, умиротворенные только что случившимся, они лишь слегка дулись. Она пока как бы набиралась прыгучей игривости, словно на скакалке прыгая, озорно посматривая. А там, раз уже Джо начал ее сдуру оглядывать, то ребра пошли, и тело сходилось к пупку. А уж дальше и смотреть страшно, – мы же в автобусе, а то он, как водится, заведется, а ей только того и надо. И легким ароматом от их совместного производства коктейля от нее веяло, как от того знойного яблока, что она, как цыганка, ухватила в спешке.

Сказать о ней, что была, мол, красива, было всё равно, что оприходовать какую-то бытовую банальность – банку вскрыть или пакет разорвать с глупым треском. Если идти по восходящей, то – «прекрасна» – тоже не вполне передает её внешний облик, это как вставить просторечие в художественную речь, – не всегда уместный прием. Пожалуй, «чудно, дивно хороша» – куда ближе к истине, если бы не наш настойчивый поиск более правильных, точных слов и выражений. Мне напрашивается «божественно чудна», – вот, пожалуй, почти что то. Именно божественна – то есть как бы идеальна, творенье неземных сил, итог высшего вдохновения, и чудна – с оттенком волшебства, опять же; или, если слегка переиграть и даже переставить ударение, – получаем легкий, едва уловимый толчок в сторону от расхожей нормы, который, тем не менее, придает женскому образу невероятную живость и жизненность, в отличие от восковой, тем более, мраморной статуи.

И сейчас  наша божественно чудная Пунитаялини опять дурачилась, уставившись на глазевшего на неё Джо. Целомудренно улыбаясь. «Что уставился, – шепнула, – Голых женщин не видел?» – «Нет, конечно, до сих пор – нет». (Он, наверное, произнес это как Клинт Иствуд в старом фильме «Два мула для сестры Сары»). Потом встряхнулся, поправился: «Впрочем, не то. Ты зачем разделась без разрешения?» – «Вот еще, разрешений твоих ждать. Дура, что ли? Да и ты не дурак, зачем говоришь глупости?» Джо, окончательно расшевелившись, зашипел: «Немедленно одеться! Какой-нибудь болван проснется, скандалу не оберешься!» И даже ладонь угрожающе демонстрировал, словно и впрямь даст затрещину или подзатыльник. Раздумывая. «Гидеон, ты ничего не понимаешь, – зашептала Пунита с искренней обидой, – Ты что, думаешь, мне хочется тут нагишом покрасоваться? В дурацком омнибусе, тьфу, – дилижансе? Тем более против твоей воли? Но здесь вопрос принципиальный. Концептуальный. Это же наш завтрак на траве. Яблочный. Я должна тебя, своего мужчину, вдохновлять на день настоящий!»

Дождь пошел на убыль, когда они яблоко принялись грызть. А после завтрака Эшли пришлось одеться, чтобы прекратить «это безобразие». Правда, она всё равно свела дело к стриптизу, одевательного рода только. Обязательно надо было подле покрутиться, подышать Джо в ухо, да похихикать, задевая сосками. Натянув футболку, Пунита обеспокоилась, не прилипло ли у нее «что-то там сзади», и выпятила попу, выгнувшись стебельком. А меж ягодицами её сочная промежность – действительно сочная, прямо сочилась она – улыбалась ему и романтично, и жизнеутверждающе. Джо моментально заверил, что всё в порядке, и она, раза три переспросив, уверен ли он, начала, наконец, натягивать джинсы. А они так тяжело натягиваются на стройные ножки, эти ставшие такими непослушными вдруг джинсы. Ноги и попа виляют по-лисьи, разве что хвоста нет. Зато что там есть! – губки её половые, что трясутся, словно брызжут игривым смехом убегающей в весенний лес кокетки. И долго стоит смех тот в ушах, звенит по округе затихающим колокольчиком.

Сидели, обнявшись. Пассажиры от похорошевшей погоды стали просыпаться. А там и солнце выглянуло. Целуясь, наблюдали возврат солнца, Ялини бормотала о том, как хорошо им будет у Эндрю, хорошего же человека. Его клонило в сон почему-то, да и она со сном боролась, встряхиваясь. Наверняка и что-то там лепетала, иначе откуда бы он эту историю выудил, – из параллельного мира, что ли? Вы знаете такой? В принципе, параллельно, может быть, и знаете.

***

Они смотрели на яблоко без страха и упрека, и оно уставилось на них, улыбаясь своими разными боками.

Если бы я было мужчиной, – думало яблоко, – я бы завалил эту женщину на непорочную траву и, не дожидаясь, пока утихнут колебания её падшего тела, пробежался сначала по губам; потом, рискуя свалиться в долину подмышек, поколесил бы вокруг молочноспелых холмов и, оторвавшись, слегка постукивая крепкой палицей, покатил бы лихим воином по нежной долине с потухшим вулканом пупка – прямо к заветным вратам городским, чтобы взять их рукопашным боем, затопив округу потом, кровью, сладким медом.

Если бы я было женщиной, – думало яблоко, – я бы прыгнула кошкою на эти знойные плечи, а затем, слегка царапая, спустилась бы к торсу – приникнуть к источнику истинного наслаждения, чтобы были силы идти дальше.

Державший яблоко гадливый урод небрежно уронил его женщине на грудь – опа! – она резким взмахом завладела сокровищем жизни. «Вот теперь-то мы будем жить вечно», – захихикала почему-то, обкусывая яблоку бока.

Когда оно досталось мужчине, женщина уже восторженно млела, томно поглаживая плечи своему соэдемнику.

Они стояли сейчас перед пренеприятнейшим ментором, слушая краткую и невнятную лекцию по половому воспитанию. Мужчина одной рукой гладил женщине попу, другой заинтересованно перебирал губки в поисках клитора. Она была слегка смущена, и одной рукой обхватила торс мужчины, а другой – придерживала его дружка, предназначение которого ей только что открыл господин лектор.

И стали они плодиться и размножаться. Да, а с прежнего места жительства их выгнали за неприличное поведение. Зато они теперь сами добывали пропитание себе и растущему семейству, включая ненасытного Иудушку.