Текст книги "Пунитаялини"

28. Авианосец с лётчицей

«Джоконду Джокером назвать бы! Еще до свадьбы», —

Подумал Джо, блестя пером и потом.

Потом решился: «Назовем-ка брат Джокондно!

Все люди – братья. Примитивно, но – правдоподобно».

И Кондолизу Кинг, с животиком слегка отвислым,

В каком-то смысле где-то в оперетте тешат те же мысли:

«Хватит петь-то!»

Если Хеленка спрашивала, как служилось на авианосце, то отвечал, как положено, что нормально, служил-де стране. «А бабы у тебя там были?» – допрашивалась с интересом, на что Джо, конечно, отвечал, что какие там бабы, с ума сошла?! Хотя, на самом деле, подвернулась одна, но то всё еще, выходит, следовало хранить зачем-то в тайне. Джуди была пилотом, лейтенантом по званию, ну а он – простой матрос. Познакомились случайно. Джо подтягивался на перекладине – это очень сложное упражнением, но он подтягиваться тоже любил – а Джуди как раз мимо проходила. И, когда возвращался в строй, то наткнулся на жопу лейтенантши. Отчитывая неловкого морячка, летчица шипела: «Жду в полночь, женский туалет секции L по левому борту, что напротив прачечной, там – третья кабинка, шасси будут выпущены. Не опаздывать!» Он виновато пробормотал: «Сегодня никак не получится, давай в следующую полночь, а?» Подтянулся к помещению, как положено, и они прекрасно провели время, отрабатывая необходимое, в том числе и надлежащее взаимодействие.

Как ему выпала такая участь? Оказывается, некий старший офицер, с которым она прежде стыковалась, срочно ушел в отпуск по семейным обстоятельствам, – жена у него там с кем-то, что ли, пыжилась на берегу? Ну не на мелководье же буквально, городишко ведь не портовый, а вполне фигурально заблудила по местным достопримечательностям, в то время как у них формально семья и дети с какой-то стороны?! Вот Джо и заткнули дыру; но, впрочем, он не жаловался, – надо, так надо: служба стране! Джуди была, кстати, заводная бабенка, хоть и ветреная пилотка, и «джиги-джиги» очень любила, еще бы, – она ведь была наполовину белая, наполовину черная военнослужащая. Сразу сказала, что нужно их совместные действия держать в страшном секрете от врага и даже от «прочих там», – мало ли чего?! Сплетники и отвергнутые ненавистники средь офицерского состава ей не нужны, а для Джо это будет вообще приговор, – сразу начнут придираться и со свету сживут.

Авианосец болтался в океане, a они болтались по авианосцу в поисках классной комнаты, поскольку внештатные занятия далеко не всегда удавалось провести в каюте Джуди: она делила её с другой девчонкой, которую циклически шпарили капитан-летчик, офицер по связям с общественностью плюс петти-офицер заправщик в пурпурном плаще, причем в половине случаев – на женской половине. И потому, если когда и получалось у них с Джуди заночевать у Джуди, последующий выход из авиакаюты предварялся тщательной разведкой местности, и, сразу же, – стремительным катапультированием переночевавшего, которого, скорее, следовало бы назвать недоночевавшим за взъерошенность.

Cоискатели соитий, они перебродили всеми мыслимыми и немыслимыми тропами, облазили всеневозможнейшие уголки – от «7/11», «Старбакса» и штатных кухонных задворков (да, но только не «МакДональдса», поэтому вы наверняка бы на их месте невыносимо томились по царственному квортерпаунду, иными словами, Quart de livre, в чем я вам безоговорочно сочувствую) до самых топливных, чуть ли не атомных отсеков. Иногда запыхавшемуся, изнемогающему от злокачественной публичности авианосных внутренностей Джо за тем или иным поворотом мерещился вольный парящий призрак Джима Моррисона – распатланный и расхристанный, осиянный южным солнцем и сполохами механических недр, непосредственный в своей детской эгоистичной простоте и философской мудрости – этакая чернокудрая, но все же чертовски голубоглазая бестия. Он представлял себе, что вот если бы Джим, при иных, скажем, обстоятельствах, стал вдруг, как отец, заправским морским офицером, а там и гальюнным атлантом текущего ковчежного пантеона, в некотором роде стихий заправилой, то каким бы это было – со всех орбитальных точек зрения – античным зрелищем.

(Дрейфуя как-то в сточных водах интернета, заплыв на приватные атоллы бывших морячков, наткнулся он на один из постов, где озабоченный аутсайдер, обдумывающий затею приобщения к удаленной службе, осторожно интересуется перспективами военно-морского онанизма. И авианосные волки, бросив перегавкиваться и оторвавшись от обсуждений блеска и тьмы океанских троп, уверяют утконоса, что это сущие пустяки: всегда можно для хобби своего найти животворящий минимум места и времени, несмотря на удручающую – по шестьдесят человек – скученность матросских кубриков, тошнотворную питьевую воду из глубин двойного корпуса, склизкую и, одновременно, абразивную взлетную палубу блядского авианосца, а также гремучие джунгли прочих, куда более низменных палуб авианесущей членорезки).

Замечательно, но у них с Джуди ситуация была куда сложнее. И уж если есть клаустрофобия как боязнь замкнутого пространства, то у него развивалась фобия противоположного рода, которая зовется агорафобией, – боязнью рыночных площадных просторов. Прибавьте сюда еще джудину черную наклонность к рисковым поворотам и кульбитам, вплоть до крутого штопора. («Кстати, Джо, жаль, что на флоте не разрешены мьютилэйшн*, ведь при общении с мужчинами раздвоенный язык, – это так романтично!») А в пылу любовных игр она нашептывала, как парадно смотрелось бы, проведи он её, обнаженную, на цепочке, присоединенной к сисечным, или, того лучше, клиторным колечкам прямо по долбаной взлетной полосе, чтобы все по-товарищески полюбовались пока еще стройным, практически натуральным (пусть и слегка тронутым очаровательным целлюлитом, если присмотреться обстоятельно) телом своей обычно застеклённой и небесно удалённой соратницы, – просто хотя бы для поднятия боевого духа на корабле?! Однако палуба порядочного авианосца, с которого постоянно стартуют самолеты для охраны родины, – согласитесь, достаточно залётная площадка для подобного рода забавищ.

Эта отягощенная безобразиями окружающего мира любовная игра их – хэнки-пэнки* – поневоле приучала к строжайшей секретности, хотя и переходила временами в настоящее хонки-понки.* Они вертелись во чреве огромной – где-то на пять с половиной тысяч человек – посудины, периодически сталкиваясь лбами и лобками. Однажды даже прилунились в классе для тренинга, где пилоты отрабатывают взлет, посадку, и прочие штуковины. Джуди запустила на тренажере программу посадки, потому как от взлета Джо отказался, заявив, что это слишком легко – там работает система катапультирования, чёужтам? Но на посадку бахвал зайти так и не смог – не приноровился к точке митболла – прожектора, который ведет самолет под единственно правильным углом к горизонту в три градуса; я уже не говорю о героически им перехитрённой системе тормозящих троссов, как вы понимаете.

Естественно, самолет был разбит всмятку, и Джуди выдала относительно уничтоженной машины обычный в таких ситуациях вердикт: вернуть налогоплательщику! «Слава богу, мне не придется платить за игрушку из своего кармана», – пробурчал, улыбаясь, Джо. «Бедный беложопый хонки!* Несчастный плательщик, – хихикала Джуди, разоблачая и разоблачаясь для любви, – Только и думает, что о деньгах!» – «Плательщик, бесплательщик. Нет, ну почему же только о них! О твоей черной жопе тоже, – сердился Джо. – И, кстати, как ты меня назвала? Хонки?» – «Эррр… Ханки!* Ну-ка, ты ж мой милый ханки-бой-ка… Йоу, дерни меня легонько за колечки, как учила, да тресни по заднице. Молодец, морячок… Это, залейте мне, сэр, галлонов десять 95-го», – взвизгнула вдруг Джуди, резво вставляя в себя член. (Когда она входила в раж, то воображала себя дорогущей автомашиной, потребляющей наилучший бензин). «Мэм, 93-й кончился, 95-го и не было, как насчет 87-го? Платить будете внутри или у вас карточка?» – металлическим голосом, как через переговорное устройство, кричал Джо. «Черт, опять заехала не на ту заправку! Где тут поблизости – с полным обслуживанием?!»

Весь этот затянувшийся заморский тур и передвижной диверсифицированный бедлам завершился, наконец, типичным увольнением на берег, когда Джо не стал продлять воинственный контракт. Хотя какое-то время он еще, конечно, вспоминал Джуди и переживал о её «птичке», охраняющей границы родины в Персидском заливе. А сейчас, проснувшись и уставившись в потолок подвала, он, в общем-то, испытывал странное недоумение, мимолетно пролистывая календарные образы Хелены, Хелен, Джоан, Джуди, Мэнди, и всех остальных, с кем его так или иначе связала, чтобы не сказать, – спутала судьба.

– —

* – Мьютилэйшн – намеренные повреждения своего тела: рассеченный язык, шрамы, пирсинг и т. п.

*, *, *, * – Хэнки-пэнки – любовная игра; хонки-понки – дурачиться; хонки – так негры называют белых; ханки – привлекательный, красивый.

29. Художники, натурщицы

Вошла прилежно в сны наложная суккуба.

Наложенный платеж – теперь ить все до куба!

Суккуба, разгоревшись, нежно блеет,

Рога ея блестят. И тем она милее.

Но осторожен будь, убогий путник.

Не заплутай в суккубе в кубе, да и не забудь, заблудник —

Благоговея, розовея, лиловея / отвердевая, обрастая, роговея —

Закон зовется «Ом», ударом гонга: «Омм! И о-ми-то-фу».

Пахло оладьями. Даже не так: оладьевый запах колебался, то поднимаясь, то опускаясь, как вода в пробирке. Мама тоже пекла оладьи – на кухне, в фартуке в горошек – творила, пекла, пеклась о нем и о них, укрываясь от масляных брызг строгими руками. А потом расхаживала гордой доброй хозяйкой, спрашивая ласково: «Еще парочку?» Джо встал, потянулся, зажмурившись от мысли о необходимости тащиться на работу, которую он, на свою голову, нашел. Пошел на кухню, к оладьям и Ялини, наверняка нагой, медово вспотевшей, слегка сумбурной и порывистой, ветрено озабоченной утренним порывом ткани временной; боже, какая у него все-таки необыкновенная девчонка, ну где вы еще такую найдете?

Да, но на кухне, в этой маленькой кухне ее не было. Джо обошел весь подвал. Беспокойство росло. Ступая тихо, стал подниматься по лестнице. Волны оладьевой вони выплескивались откуда-то оттуда, сверху. Ступая, как охотник, предельно осторожно, зайдя на чужую территорию, заглянул, насколько позволял сектор обзора, в гостиную. Никого не увидев, посмотрел влево, где была кухня первого этажа. Спиной к нему торчал Эндрю. Напротив, на столе возле окна, виднелась раскрытая упаковка молока и чашка. Слева от стола, задрав морду, стояла черная Молли. Справа от стола, наклонившись к Молли, похоже, вглядываясь в глаза кошки, с любопытной улыбкой на лице застыла Эшли. Подол голубого очень короткого передника, купленного им накануне, отвис, открывая вид на задорную пунитыну киску. Молли утробно мяукнула, взмахнув прозрачными усами, обнажив белоснежные клыки и млечно-розовую пастку. Эндрю заржал и, кажется, почесал яйца. Ялини тоже расхохоталась, зачем-то стянула с себя фартук, оставшись совсем голой, и потянулась к чашке с молоком.

(Нет, ну одно дело, когда он её рисует – натурщица и маэстро – в этом есть насущная технико-художественная необходимость. Но так бесстыже вертеться нагишом перед каким-то там художником и ржать над глупым животным, походя почесывая разошедшуюся киску, – ни в какие ворота не лезет! Кулаки у Джо сжались в бессильном гневе, в слепом бунтарском протесте против абсолютно порочного мира искусства. Он, собственно, едва себя сдерживал. Не хватало учинить еще одну безобразную сцену: вырвавшийся обитатель подвала избивает художника и его прекрасную модель! Да над этим смеяться будут, вот как они сейчас, почесывая яйца и промежность, смеются над Молли; причем избивает за что? – за то, что модель отбросила, в лице передника, последние лоскуты стыда на кухонный стол? Что, поставишь еще один синяк под глазом? Может, именно этого они и добиваются?!)

Спустившись вниз, Джо выпил на кухне воды, зашел в спальню. Достал из-под кровати кейс, открыл золотые замки: все на месте. Подошел к шкафу, раскрыл створки, задумчиво уставился на полки со своими и ее вещами… Послышался серебристый смех Ялини. «Дэниел, – крикнула издалека, с лестницы еще, – Завтрак готов!» Она шагала к нему, одетая в тот короткий фартук и, светясь радостью, несла перед собой большую тарелку с оладьями. Джо, с ненавистью покосившись на посудину, процедил: «Можешь отнести все обратно. Кстати, пусть твой Эндрю рисует ученые натюрморты. Вот уж совершенно безвредное, но достойное дельного человека занятие».

«Что случилось?» – «Пунита, думаешь, я не видел, как ты стояла нагая со своим Эндрю на кухне? То был очередной сеанс? Где же мольберт?» – «Миленький, да Эндрю меня видел во сто раз больше, чем ты, я имею в виду – в обнаженном виде! Прости, но мы с ним старые друзья. А если ты подумал о том, о чем ты наверняка подумал, то, уверяю тебя еще и еще раз: у нас с Эндрю ничего нет в плане совместных половых наработок. Мы друзья-художники, а я еще заодно и натурщица, как-то так получилось, сам знаешь. У него есть интернет-девушка, тоже художница и натурщица, сотканная из утонченных электронов. Они давно уже с нею трахаются, или пилятся, или паблик-дрючатся в режиме мастурбации – не знаю, как это назвать правильнее – в интернете под руководством модераторов, я ему даже, в определенном качестве, и не нужна, поверь!» – она проговорила всё очень быстро, распахнув глазища, хлопая ресницами, вытирая дрожащие руки о передник, и снимая его.

«Здесь дело даже не в нём, а в тебе. Тебе что, нравится выставляться? (Выставляться? Зачем, почему он так сказал?) Нравится, нравится, ты просто балдеешь от этого. О да, пусть все видят, какая я хорошенькая сексапильная киска; внимание – киска! Да у тебя же глаза горят, ты течешь как кошка, нет, как сучка, как еще не знаю кто! Я, кажется, чуял запах твоей течки на расстоянии, несмотря на оладьи. Ты кто, в конце концов: нудистка, эксгибиционистка, артистичная жрица культа порока?!» – «Я… не знаю, кто я», – шептала нервно Ялини. «Шлюха, ты просто потная порочная шлюха, развязная и похотливая», – выдавил Джо с горечью. «Милый, не говори так, прошу тебя, – трепетала голая Пунитаялини, вздрагивая от бивших её токов, обливаясь слезами, краснея и бледнея. – И вскоре пора уже на работу, ты ведь сам говорил, как тебе нравится долбаная работа в сраном овощном магазине. Хотя нет, подожди, не уходи еще», – несчастная бросилась обнимать бедного ужаснувшегося Джо, тереться об него сиськами, тянула его руку вниз, к истекающей соками промежности.

***

 
В назиданье Немезиде —
По звезде ее погладьте,
Ну… купите даме платье,
Коль без платья нет ей счастья.
 

«Вот-вот, это кому какое suum cuique. А Немезида, – при чем здесь она?» – «Ну, как при чем?» – «Она же муза грязной солдатни, кровавых гладиаторов, покровительница бранных утех». – «Угу, богиня надзора и скорого наказания, содержательница казарм и обязательная нимфа дневальных. Она, Немезида, укрыла на коленях Зевса-лебедя, которого преследовал орел-Афродита, и лебедь овладел уснувшей укрывшей; а проснулась она гусыней, что обворожительно и легкокрыло, и, загоготав, снесла яйцо…» – «Афродита в позе орла? Гогочущая Нем… Нет, хватит мифов, я тебя умоляю!»

30. Завтрак на траве

Студеными осенними вечерами, окутанными дымкою неизбежного, любил он покурить на крылечке, любуясь фасадом противоположной стороны улицы. Дома с желтыми окнами на фоне фиолетовых сумерек, возле одного – огромная ель, уходящая верхушкой в сгущающуюся небесную лиловость. Представилось, как на Рождество полная луна проблеснет под одной из веток ели в виде сказочной золоченой игрушки, нижние ветви наверняка украсят гирляндами разноцветных фонарей, а перед входом выставят экипаж оленей со светящимися рогами или лихого, мигающего огнями, даже подмигивающего Санта-Клауса, который скрипучим механическим голосом будет выкрикивать свое «Хо-хо-хо!»

***

«Le Déjeuner sur l’herbe. Завтрак на траве. У тебя такое умное лицо. Интересно, о чем ты думаешь? Осмысливаешь прошедшую ночь? Я, нагая, хочу дать тебе вдохновение перед трудным днем. Наверное, так оно когда-то и было в давние времена, пока люди еще не увлеклись техническими штучками-дрючками. Женщина кормит своего мужчину нагишом, – насыщает и вдохновляет на подвиги. Мужчина должен встать готовым к труду или к битве. Я не навязчива, где-то даже задумчиво-мечтательна, и тоже проживаю и осмысливаю случившееся. Вот к нам приблизился какой-то перехожий охотник – проходил мимо и, залюбовавшись на нашу идиллию, сказал, с трудом скрывая зависть, что он, бедняга, вышел из дому без завтрака, а вам, сэр, можно в этом вопросе слегка позавидовать. (Да-да, слегка позавидовать в вопросе!) Потоптался. «И у вас такая прелестная и, наверняка, очень страстная жена, которая о вас весьма печется». – «Да, весьма, и, да, страстная прелестница печется, – говоришь ты невинно. – Я бы на вашем месте в наше время именно в данном вопросе выразился утвердительно и по-настоящерному прямолинейно: очень красива. Правда, мы с женою нынче не женаты», – говоришь, печально вздохнув. (Тут он натурально присел, навострив уши. Начинает разглядывать меня – голое тело, разумеется – куда более откровенно. Ты играешь этим дурачком, милый шалун. Какой ты забавный!) «Увы, мы развелись, – добавляешь горько, и балбес начинает ёрзать, нервно сжимая двустволку. – Да-да, развелись, поскольку не сошлись во взглядах на искусство».

Охотник уже готов взвести курки. «Но потом мы опять сошлись, – произносишь ты, подняв голову и уставившись дурню в двуглазие. – Решили, что художественные разногласия (Ха-ха, художественные разногласия. Балун!) – не главное в наших отношениях. И вот теперь мы, как прежде, вместе, и даже, как вы изволили заметить, наслаждаемся завтраком на траве. Милая, ты не против, если с нами разделит трапезу этот достойнейший человек?» – «Ничуть», – откликаюсь я, вскакивая, и кормлю того остатками. При этом мне категорически нельзя тебя обнимать, тем более – вешаться на шею, выдавая восторг… И вот мы вновь чинно сидим и сдержанно наслаждаемся завтраком на траве в его первозданном, хотя и несколько переосмысленном виде.

Славная пастораль? А, и еще над нами, как завитушка заглавия, витает перспективная купальщица, – твоя муза, Эндрю? Она пришла подмыться после очередного интернет-свидания, милый друг? Миленькая кокетка. Ей не мешало бы просто раздеться у подножия сего озера Зеро, и, раскинув руки и ноги, сенной лягушкою плюхнуться в сонные воды. Вместо того она, придерживая одежды на самом узловом месте, томно жеманится, плетя интригу возвышенной страсти на фоне утлого челна, невесть откуда запорхнувшего снегиря и выпуклого просвета голубой мечтательной дали. Не поэтому ли маэстро – ах! – пыжится разглагольствовать об искусстве, свободе творчества и перспективе – обратной линейной, перцептивной, и так далее? Извини, кстати, что назвала твою трость двустволкой. Это все от смещения пропорций, игры с перспективой и искажения восприятия».

«Да, она, несомненно, хороша. Миленькая натура, которую приятственно рисовать. Синяк под глазом ей определенно идет, добавляя образу таинственности, ну вот как хитросплетенная тень в нижней части живота, где лобок переходит в промежность в нише бедер, добавляет женской (нюй по-китайски, но – не путать с чжурчжэнями) ню – впечатляющей загадочности. Хотя вовсе не обязательно, что на картине она будет совсем голая, как вот сейчас, – покрытая легкой испариной, сдержанно-порывистая, стремящаяся остроумием отвлечь от факта собственной наготы. Наш милый друг, похоже, ревнует? Он не понимает такой простой вещи, что пред нами – прирожденная натурщица. Находиться голой средь публики для неё так же естественно, как дышать. Более того, думаю, что ей нравится выставляться – мужские взгляды её возбуждают, судя по участившемуся дыханию, легкому румянцу и блеску глаз. Наверняка она там, внизу – мокрая, а то и течет, не поэтому ли судорожно прижимает одну ногу к другой? Хотя на ней может быть нарисовано – экстраполировано – любое попавшееся под руку платье, или, напротив, что-нибудь строгое, может быть, чопперное. Прости, Эшли, – чопорное, конечно же.

Итак, господа, завтрак на траве в его раннебуржуазной пасторальности – изначально большое – четыре на шесть метров – полотно. Центральный фрагмент: на белой скатерти разложены фрукты и виноград, пирог, каравай и батон хлеба; две бутылки вина и бокалы ограничивают периметр импровизированного стола, третья бутылка опрокинута в суматохе пленэра, далее горкою стоят тарелки. Одна из женщин, сидя, вытянулась с тарелкой в сторону фруктов и винограда. Над нею нависли беседующие Камилла и Базиль, а левее, вольно разбросав члены, сидит – кудрявый, бородатый и вдохновенный – Курбе. Но, как вы понимаете, они – просто актеры, которые материализуют образы, необходимые для выполнения художественной задачи, поэтому не взирайте на их лица, которые я, возможно, где-то и перепутал в перипетиях нашего деревенского захолустья. Ведь главное здесь – impression – настроение, создаваемое солнцем, цветовой гаммой. Все заняты собой, отчасти друг другом, но, прежде всего – отдыхом, и получают непринужденное удовольствие от такого благородного времяпровождения. При всем при том художник прозябает в нищете, la pauvreté, а картина для профилактики неплатежей за квартиру попадает в сырой подвал рачительного домохозяина, или, выражаясь языком изящным, propriétaire, раз уж мы достойно офранцузились. Можно ли «Завтрак на траве» отнести к импрессионизму? С известной долей иронии и обаяния, – безусловно; но, скорее, это предымпрессионизм; название импрессионизм произошло от полотна «Impression, soleil levant» («Впечатление. Восходящее солнце»), написанного художником семью годами позже. У Моне, уже достаточно долго работавшего над особой техникой цвета, появляется еще один прием, – порывистый, а потом и волнистый мазок, способный придавать творению трепет жизни».

«Ах, да, – водянистый влажный трепет. Вторая часть сада в Живерни, что за автомобильной магистралью, прикупленная в период достойных уловов – водяной сад – где вход через тоннель, слегка подванивающий болотом. Берега засажены ивами, бамбуком, ирисами, рододендронами, розами. На глади пруда – выписанные из Японии волшебные нимфеи. „Я сажал их ради удовольствия, даже не помышляя, что буду их писать. И вдруг неожиданно ко мне пришло откровение моего сказочного, чудесного пруда. Я взял палитру, и с того самого времени у меня уже почти не было никогда другой модели“, – писал Моне. Он говорил, что кроме живописи и садоводства ни на что не годится. Жаль, что ты не садовод и не нимфеевед, Эндрю. Хочешь, чтобы мы вскочили, спешно переменили раскладку пикника, а я, к тому же, переоделась, пардон, – приоделась?! Ты блестяще мисинтерпретировал наш традиционный завтрак на траве».

«Традиционный, – ощетинился Джо, – Хороша традиция с голой бабой посреди мужиков, да еще с таким бесстыжим взглядом: она как будто вглядывается в тебя, зрителя, оценивая произведенное впечатление. Надеюсь, то не ты, Пунита», – прошептал он. Ему почему-то захотелось вдруг увидеть эти нимфеи Моне, и, главное – высмотреть, может быть, тот прекрасный цветок – целомудренную нимфею альбу, европейскую водяную лилию, водную розу и белую кувшинку – пусть и в тихопрудной флюиде примерно ориентированных нимфей японских – если такое может быть в этом мире. Эшли, тихо улыбаясь, поднялась разлить ледовый чай. Джо все же успел пробежаться пальцами от внешней стороны ее бедра до лодыжки; Ялини невольно рассмеялась. Груди её вздрагивали, на щеках мелькнул румянец, а по бедрам, попе, лобку скользнула вуаль гусиной кожи. «А ведь верно Джо про взгляд выразился, – сказал Эндрю с удивлением, одновременно любуясь своей ожившей нимфеей и собеседницей, – Словно спрашивает, как она выглядит, – с лицом Викторины и телом Сюзанны?! А если примерить другие наряды, как оно будет смотреться?»

«Что, если она всматривается в зрителя с таким вызовом, совершенно не представляя, что на самом деле – нагая? Положим, творец не поставил её в известность? Застал врасплох, сыграл походя шутку, обманул бдительность, усыпил сомнения…» – «Развеял подозрения и обнадежил! Вау, Викторина Мёран не знает и не ведает?! О, да, понятия не имеет, что по воле художника предстала перед случайным путником в таком неприличном виде, ха-ха. Нужно просто взглянуть на другую скандальную вещицу, на „Олимпию“. Да ей же хочется, просто зудит выставляться». – «Кому?!» Всплеснув руками, Пунитаялини застыла в очень вызывающей и раскрепощенной позе, ноги её оказались непринужденно разведены, – в таких случаях в определенного рода литературе (которую читать вовсе и не обязательно) вам непременно объявят, что и как там стало явственно видно из того, что обычно взгляду не вполне доступно.

«Хорошо, милая, – не обращая внимания, отозвался опять Эндрю, – Если мы говорим о картинах, то обе находятся в музее Орсе, в Париже; это как Маха обнаженная и одетая, помещенные бестолковым распорядителем вместе, на одной, извини, панели. Хочешь поговорить о Мане? Извольте. Так вот: Эдуард, в прошлом матрос отплывшего в Рио де Жанейро учебного корабля, отказался от милой отцу карьеры морского офицера и стал, наперекор морским стихиям, художником. Его купальщица, – в некотором роде, женский портрет, именно портрет по точности изображения нагой женщины с телом жены Эдуарда, Сюзанны Линхофф, и лицом модели и любовницы – Викторины Мёран. Рядом с ней, опираясь о землю ладонью чуть далее её зада, сидит, при полном и неуместном параде мужчина, похожий на брата Сюзанны, Фердинанда. Напротив них, одетый изящно, но по-домашнему, расположился разглагольствующий мужчина, напоминающий то ли брата его, Евгения, то ли брата Густава. Да-да, именно одного из братьев Эдуарда Мане. Живописное же братство получается на фоне голой женщины. Нэнси Лок* остроумно назвала это „семейным портретом“ художника. Фигуры, освещение, цвета неестественны, их размеры, композиция и перспектива смещены, и…»

«Так, пора мне в магазин, на работу, черт бы её и вас, и всех этих Мане и Моне побрал!» – взорвался вдруг Джо на полях белоснежного искусствоведческого красноречия. (Чертовы художники, от них, от них, – вся нехудожественность нашей жизни!) «Гидеон, – мягко зашикала на пролетария Пунитаялини, – Прекрати, пожалуйста! Кстати, а кто из них тебе больше нравится?» – прищурилась обворожительная разумница. «Ну, не знаю». – «А все же?» – «Мне больше почему-то – этот, Ренуар», – сказал Джо, вставая из-за обеденного стола с завтраком на траве. «Ренуар?» – оборотился к нему Эндрю удивленно-насмешливым взглядом. «Ну да, Ренуар, например, его „Завтрак гребцов“, – прекрасный вид за порогом павильона – сквозь зелень проглядывает Сена, за столом собрались друзья, простые живые люди», – словно вдохнув глоток вдохновенья, выдохнул Джо.

***

Вспоминая и раздумывая о такой вот и подобных беседах, он также беседовал сам с собою, перенося ящики с огурцами, помидорами, яблоками… сладким картофелем, который совершенно не переносил. Возвращаясь «домой», думал о том, какие еще хлеба и зрелища заготовила ему неказистая судьба. (Иногда даже, чего уж греха таить, представлял себе Пунитаялини, к примеру, старой, седой, обрюзгшей, с висюлечными грудями, вильнувшей ему навстречу перезрелым арбузным животом. Хотя об этом неразумному путнику, ступившему на зябкую овощную стезю, лучше и не думать).

***

…А потом, дома, после всего уже, – что может быть лучше, чем зарыться в одеяло и друг в друга, и просто, наконец, замечательно спать?..

– —

* – Nancy Locke, Нэнси Лок, – доцент Истории искусства, автор книги «Мане и семейный романс». США, штат Пенсильвания.

~~~~~~~

Роман «Пунитаялини» опубликован в сборнике «Эротическая проза, восемнадцатый год», Барнаул, 2018.