Текст книги "Говори мне о любви"
![](/books_files/covers/thumbs_240/govori-mne-o-lyubvi-5065.jpg)
Автор книги: Дороти Иден
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 4
На следующий день погода была облачная и сырая, и Уильям простудился.
Он извинился, сказав с легкой насмешкой, что Беатрис не станет слишком сердиться.
Теперь они поменялись ролями, она почувствовала, что совсем поправилась, и вместе со здоровьем к ней вернулся оптимизм.
Однако она заметила, что у ее мужа появился нездоровый румянец и блеск в глазах; он чувствовал себя несчастным и без конца обращался к ней. После долгой дороги в Париж и устройства в отеле она настояла, чтобы он уединился, у нее не хватило ума, чтобы не делать этого, но она хотела любовью и заботой вырвать его из этого состояния.
– Сегодня вечером мы оба будем ужинать у себя в номере, – сказала она, – вы можете позвонить, чтобы нам принесли меню.
– Вы ведете себя как опытный путешественник, – сказал Уильям, и она вспыхнула от удовольствия.
– Но заказать еду придется вам. Я не осмеливаюсь это сделать. Мой французский ужасающий.
– Тогда давайте пошлем за метрдотелем.
Они восхитительно поужинали вдвоем в ее комнате и даже Хокенс не позволили распаковать платья.
– Вы сделаете это завтра, когда мистер Овертон почувствует себя лучше, – сказала Беатрис.
Счастье, что в комнате находилась еще одна постель. Уильяму это давало возможность разрешить ей спать в стороне от него, поскольку простуда заразна.
Несмотря на душевный подъем после совместного ужина, его состояние ухудшалось. Он чувствовал слабость, характерную для его семьи, и рассказал Беатрис только то, что она хорошо знала. Климат Индии, который был таким губительным для детей, надолго оставил ему в наследство хрупкое здоровье и еще нечто более неуловимое, что обнаружила Беатрис этой ночью, когда Уильям стонал и кричал, одолеваемый ночными кошмарами.
Она наклонилась над ним, держа ночник, и окликала его, пытаясь разбудить.
– Что с вами, мой дорогой? У вас что-нибудь болит?
Он открывал лихорадочно горящие глаза и всматривался в нее, словно она была частью тех ужасов, которые он помнил. Затем он медленно выбирался из снов, которые заставляли его кричать, и сбрасывал одеяло, смятое в комок.
Он с облегчением смущенно улыбался.
– О Беа! Как хорошо, что вы здесь. – Он хватал ее за руку, крепко и с благодарностью, как если бы просил ее прогнать этих драконов, чтобы любой ценой они ушли прочь.
Она и делала это. Такая роль была более присуща матери, чем жене, но она принимала ее как подарок. Так чудесно было чувствовать, что он нуждается в ней. – Ночные кошмары? – спросила она.
Его лицо стало напряженным. Беатрис села на край кровати и сказала:
– Расскажите мне, мой дорогой.
Выражение нежности на лице, которой он удостоил ее днем, легко обрушилось на Беатрис сейчас, ночью, в этих обстоятельствах.
– Это был ужасающий случай, – сказал он. – Какое счастье, что я жил в Индии только до семи лет! Я отправился, как обычно, в экипаже на утреннюю прогулку со своим амахом. Возница привез нас на окраину города, где мы не должны были быть. Так или иначе, но мы приехали туда безо всякого предупреждения – на место резни.
– Вы имеете в виду… мертвых людей?
– Да. Несколько индусов и один мой знакомый, сержант Эдвард Майор, он был симпатичным, моим хорошим другом. Он сажал меня на плечо и играл со мной в крикет. Это был большой широкоплечий парень, блондин с огромными светлыми свисающими усами. Собственно, по этим усам я и узнал его. Он был почти весь в крови, и его глаза почти выклевали хищные птицы.
– Какой кошмар! Какое потрясение для ребенка! Уильям болезненно улыбнулся.
– Я вижу, вы понимаете. Думаю, моя мама поняла меня, а отец нет. Он сказал мне, что если я член семьи военного, то уже не такой маленький и должен привыкать к подобным вещам. Вот тогда-то я и решил, что и слышать не хочу о поступлении в армию.
– Но главным образом потому, что у вас плохое здоровье, мой дорогой.
– Нет, это моя трусость. С тех пор я дрожал при воспоминании об этом ужасе. У меня было абсолютное отвращение к жестокости или уродству. Мой отец, бедный старый мальчик, был совершенно разочарован во мне. Он считал, что его единственный сын сентиментален. Это была правда. Это и сейчас правда, – горячие пальцы сжали руку Беатрис. – Я так же боюсь смерти и процесса умирания. Я бегу от этого, если могу. Я уехал в Италию, когда умерла Каролина. И я не входил в папину комнату так долго, как мог, когда приближался его конец. Вы будете презирать меня, Беа?
– Никогда! Если вы спросите меня, то я скажу, что ваш отец мог испугать любого ребенка.
– Вы же не испугались его.
– Немножко испугалась.
– Нет, вы не такая, или он об этом знал. Он всегда все знал.
– Но он не был моим отцом. В этом существенная разница.
– Возможно, это так. Вам удобно?
– Я всегда хочу быть рядом с вами.
– Благодарю вас, дорогая.
– Вам будет лучше завтра?
– Думаю, да.
– Я так рада. Мы начнем делать дела, посещать магазины, осматривать достопримечательности, я не забываю, что мы в Париже. Пожалуйста, помните, что есть более прекрасные вещи, чем ужасы, которые творятся в мире.
– Я помню. Вот почему я провожу свою жизнь, узнавая ее вне Англии. Благодарю вас, Беа. – Губы Уильяма коснулись ее пальцев в знак признательности. – Я верю, вы поняли меня.
На следующее утро Уильям почувствовал себя значительно лучше, почти здоровым. Улучшилось и его душевное состояние в сравнении с ночными кошмарами, которые поднимались из глубин его сознания. Он крикнул Беатрис, чтобы она поторапливалась, если хочет быть румяной от ранней утренней прогулки.
– Дьявол, где вы были?
– Была на утренней прогулке. Вы спали так крепко, что я подумала: пойду-ка я быстро взгляну на магазины.
– На магазины!
– Это большой универмаг «Бон Марше». Очень хороший, но не лучше, чем магазин «Боннингтон». Папа получил бы удовольствие, услышав об этом.
Она стянула с рук перчатки и улыбнулась, услышав его негодование: он заявил, что Беатрис больше интересовал магазин, чем ее больной муж.
– Это моя первая поездка в Париж. Я не могла удержаться, чтобы не выйти на улицу. А сейчас я умираю от голода. Можем мы позавтракать? Вы выглядите гораздо лучше. Скажите, у вас появился аппетит? Я была бы совсем счастлива.
Уильям решил быть сговорчивым и дружелюбным, он почувствовал себя совершенно здоровым.
– Все то же самое, Беа. Вы должны развивать в себе интерес к художественным галереям столь же сильно, как и к универмагам.
– О, я буду! И найду время для всего. Вы не хотите ходить в магазины?
– Непременно. Мы уделим внимание вашему гардеробу в первую очередь. Я собирался посетить салон месье Уорда попозже, но сегодня утром. Затем, если у нас хватит сил, после ленча мы можем взять экипаж и посмотреть достопримечательности.
Наконец все было хорошо. Когда они вернулись в отель после полудня, Уильям еще неважно себя чувствовал и готов был остаться в номере до обеда, и тут он обнаружил телеграмму на имя миссис Уильям Овертон, которая ждала ее.
Беатрис надорвала желтый конверт (делая это, она не задумывалась, как ее новая фамилия выглядит на конверте) и затем воскликнула в тревоге:
– О, как ужасно!
– Что случилось?
– Папа! Он опасно болен!
– Дайте мне посмотреть!
Уильям рывком выхватил у нее желтый конверт и прочитал: «У твоего папы апоплексический удар. Возвращайся немедленно. Мама».
Они с тревогой смотрели друг на друга. Беатрис внезапно пронзила боль, она представила, как папа, нетерпеливый, шумный, когда доходил до белого каления, жизнелюбивый и сильный, как мощный ураган пронесшийся через всю ее жизнь, сейчас думает о ней. Уильям выглядел неуверенно, как если бы он удивлялся: женился ли он по расчету и была ли в этом необходимость?
Беатрис уже была способна читать его мысли: «Магазин «Боннингтон» будет существовать, независимо от того, жив папа или нет. И мы никогда не будем бедными».
– Невозможно себе представить… О Уильям, пойми меня, мы должны ехать домой!
– Конечно, моя дорогая.
– Неужели папа умрет… Но он не хочет… Он такой жизнелюбивый! Бог не допустит этого. Где Хокенс? Надо ей сказать, чтобы она укладывала чемоданы. Во сколько отходит поезд?
– Сейчас я займусь этим. Поезд будет поздно вечером. Но нам придется провести несколько часов на холоде в ожидании утреннего парохода.
– Мне следует поехать одной, – сказала Беатрис в отчаянии. – Вам едва ли можно… с вашей простудой. А что касается тех заказанных платьев, это надо отменить. – У нее дрожали губы. – Может, мне придется носить траур.
Беатрис подумала, что она рада вернуться домой, несмотря на этот печальный повод. Ей всегда хотелось, после того как состоится ее замужество, жить в спальне генерала, в Овертон Хаузе, где произошло и произойдет еще много счастливых или несчастных событий, таких как многочисленные рождения и смерти.
Спальни в отеле оставляют только поверхностные воспоминания, туманные призраки.
Она едва могла поверить своим глазам, когда увидела папу, обложенного подушками, которые подпирали его. Но выглядел он почти так же хорошо, как три дня тому назад, когда она поцеловала его перед отъездом. Только тусклый взгляд, пожалуй, указывал на уныние, и один конец его великолепных усов смешно свисал вниз. Он вытянул левую руку в знак приветствия.
– Я рад видеть тебя, Беа.
– Мама сказала, что вы опасно больны.
– Я велел ей сказать это, поскольку хотел быть уверен, что ты приедешь.
В последних словах прозвучали нотки пафоса, и папин голос задрожал. Беатрис знала, что он очень стыдится этой дрожи. Он и старый генерал… Действительно, какую связь она обнаружила между этими двумя именами?
– Папа, скажите мне правду, насколько вы больны? Папа снова упал на подушки, и показалось, что воля к жизни отразилась на его лице, хотя он сейчас выглядел больным и непривычно старым.
– Доктор ничего определенного не сказал, – проворчал папа. – «Проклятье, у вас рука висит безжизненно, и вы должны спокойно лежать». Этот коллапс произошел вскоре после твоей свадьбы, вот и все… Боже! Какой я был тогда дурак, что подписал брачный контракт и остался без штанов. Они уложили меня в постель, и откуда я знаю, надолго ли.
– Да, папа. Совершенно верно. И это все, что сказал доктор?
Их глаза встретились. Взгляд папы был холодным.
– Со мной случился легкий удар. Я ценю жизнь! Я сказал, что никогда не слышал более ошибочного диагноза. Но правда в том, Беа, – ты хочешь знать правду?
– Да.
– Ну, ты ее узнаешь, поскольку смотришь фактам в лицо в отличие от твоего мечтательного мужа. Ты будешь заботиться о нем так же хорошо, как о магазине.
На один момент она подумала, что отец отклонился от темы разговора. О чем это он?
Но его глаза, несмотря на то что были тусклыми, не утратили умного выражения.
– Правда в том, Беа, что после удара у меня не действует правая сторона тела. Рука и нога. Я не могу повернуться в кровати без помощи дурацкой няньки. Это унизительно. В остальном я весел и жизнерадостен.
Беатрис облизала губы. Она старалась быть спокойной, но в душе ее не утихало волнение, такое же, как в Париже, когда она держала в руках телеграмму.
– Это навсегда?
– Нет, слава Богу! Ты не увидишь Джошуа Боннингтона в инвалидной коляске. Но это продлится достаточно долго. Я буду прикован к постели в течение нескольких недель, однако этого довольно для тех ублюдков… извини меня, Беа… чтобы навести порядок в магазине.
– Вас это тревожит, папа?
Он кивнул.
– Это взорвалось сразу перед твоим замужеством. Я не хотел рассказывать. Но ничего не поделаешь… исключая то, что теперь магазин «Боннингтон» принадлежит тебе. Не дал ли я тебе ключ?
– Но это на случай вашей смерти, папа. На долгое, долгое время.
– А со мной случился удар вскоре. Этого ты не можешь отрицать. – Он сделал попытку поднять правую руку, но потерпел неудачу. – Дела обстоят так, что ты должна вступить во владение.
– Я?! – воскликнула она, не веря. Однако ее сердце чуть не выпрыгнуло от волнения. Жизнь полна иронии. Сейчас подвернулся тот случай, которого она ждала долгое время, но счастье пришло в такой печальный момент.
– А почему нет? – сказал папа. – Ты замужем, и твой муж поддержит тебя. Ты переберешься в дом, который гораздо выше по общественному положению той среды, в которой живем мы. Не будут же у тебя деньги утекать сквозь пальцы, как у твоей матери, а эта часть города значительно отличается от дворца, в котором ты собираешься жить. Магазин «Боннингтон» разорится, если его не держать в руках. Как бы то ни было, но ты хотела его иметь, и Ты годишься для того, чтобы его сохранить. Я, как могу, расскажу тебе, что я сделал неправильно… недавно взял помощника менеджера…
– Мистера Федерстона? – спросила Беатрис, вспомнив этого мужчину. Она думала, что он проницательный, умный и не похожий на других.
– Правильно. Хочешь ты получить больше сведений о нем?
– Да, я знаю, мисс Браун не выносит его.
– Конечно, она всегда против новичков. Но в данном случае она оказалась права. Он хочет ее уволить, впрочем, она не знает об этом. Федерстон говорит, что она старомодна. Он хочет модернизировать несколько отделов. Я обнаружил, что он отменил некоторые мои приказы и сделал это за моей спиной, окружив себя подхалимами. И он нечестный. Я установил несколько дней тому назад, что товар определенно пропал. Я собирался подождать, пока пройдет твоя свадьба, как следует поскандалить с ним и избавиться от него. Однако свалился с этой болезнью. И этот негодяй запел хвалу Всевышнему по данному поводу без всякого стеснения.
– Папа, какая ужасная ситуация!
– Поэтому я и вызвал тебя. Ты должна это исправить. Спустись вниз в офис и созови собрание; и скажи, что ты вступаешь в свои права и будешь командовать, пока я не вернусь. Ты имеешь право поднять выше голову и твердо сказать. И они все будут за тебя. – Отец вытащил здоровую руку из-под одеяла и послал ей воздушный поцелуй. – Магазин «Боннингтон» твой и мой, и он не должен потерпеть крах из-за притязаний негодяя. Ты должна остановить это, Беа!
Папа сразу как-то устал. Он с трудом закончил последнюю фразу, пробормотав что-то, чтобы она поторопилась и родила сына-наследника.
– Мы сохраним свое дело для него, Беа. Ты сделаешь это? А теперь иди и скажи им.
– Хорошо, – произнесла она медленно, – да, я сделаю это. Но позже…
Уильям должен понять, подумала она. Он не пойдет сегодня рано утром в магазин «Бон Марше». Это действительно непредвиденный случай.
– Папа, вы знаете, я всегда хотела принимать участие в работе магазина. Но сейчас, когда я замужем и мы находимся на расстоянии, а Уильям чувствует себя плохо… Нет, не так, как вы, но он сильно простужен…
Она замолчала, потому что заметила слезы на глазах отца. Он незаметно стирал их и ворчал:
– Глаза стали слабыми, вот и все. Господи, почему ты допустил, чтобы это случилось?
– Потому что вы всегда тяжело трудились. И если я обещала, то пойду в магазин…
– Когда, Беа? Завтра?
Она кивнула, поскольку увидела, что у нее нет выбора. Но если быть до конца честной, она этого не хотела.
– Только я не могу работать по восемнадцать часов в сутки, как вы. И вы сами не должны перегружать себя. Делайте, как вам говорят, и не грубите нянечке.
Отец оживился и снова встревожился.
– Сейчас, Беа, не командуй мной. Прибереги это для мошенника Федерстона на завтра.
Глава 5
Обычно Бланш Овертон предоставляла свое место за столом невестке.
Беатрис ела много и вела себя за столом сначала как неловкая школьница, а позже – как нервничающая невеста. Но никогда как жена. Беатрис была уверена, что, когда она освоится и почувствует себя женой в полном смысле этого слова, у нее будет больше прав, чем сейчас, вытеснить миссис Овертон с ее места.
Миссис Овертон, закутанная в привычную тонкую прозрачную накидку, неуловимо покровительствующе относилась к Беатрис, у нее не возникало желания улучшить эту плохую сделку, и умышленно ничего не предпринимала, чтобы унизить Беатрис из-за того, что она не умеет вести себя.
Она будет жить где-нибудь в другом месте, пусть бежит куда глаза глядят, думала Беатрис. Это теперь мой дом, и я не потерплю ее покровительства.
Возмущенная безжалостностью миссис Овертон, Беатрис смотрела через стол на Уильяма. Конечно, он должен читать ее мысли.
Но он был занят едой, и на лице его отражалось чувство неистребимой скуки. Его простуда ще не прошла, а холодный Ла Манш, который он пересек, не пошел ему на пользу. Он уже заметил непомерные и эгоистические требования матери Беатрис вернуть ее из Парижа домой: ее отцу, казалось, не грозила опасность близкой смерти. Возвращаясь домой, Уильям совершил путешествие по морю в не подходящем для этого состоянии здоровья. Но он оставался добрым и симпатичным, он отпустил ее, выражая некоторое недовольство, что их медовый месяц был нарушен.
Но если Уильям был разочарован, что их брачные отношения не сложились в романтическом городе вроде Парижа, то Беатрис радовалась, что оказалась в своем собственном доме и, более того, что заняла постель старого генерала.
Чтобы отомстить свекрови за собственное неловкое поведение во время обеда, она изобрела странную игру, получая от нее яростное удовольствие. Игра продолжалась в течение всего обеда, который, как ей казалось, никогда не кончится.
– Беатрис, о чем вы думаете? Я обратилась к вам дважды, – в тоне миссис Овертон послышалось раздражение.
– Извините, что вы сказали миссис Овертон?
– Я спросила, было ли у вас время на покупки в Париже.
Миссис Овертон критически оценила взглядом как Беатрис оделась к обеду. В отличие от того времени, когда ее одевала мисс Браун, на ней было модное платье, безупречно корректное, но недоставало штриха и стиля.
Что скрывалось за этим вопросом? Действительно, что за ним таилось? Вполне достаточно, что все ее бывшие платья, которые муж выбросил за ненадобностью, лежат бесполезной грудой.
– Если вы не возражаете, я пойду отдам приказания, – продолжала миссис Овертон тоном превосходно воспитанного человека. – Беатрис! Вы слышите меня? У вас как раз есть время спуститься вниз и отдать приказания прислуге. Нужно начинать привыкать к такого рода хозяйственным обязанностям.
Ничего не могло быть более бестактного.
– Нет, благодарю вас, – решительно ответила Беатрис. – Я начну этим заниматься когда-нибудь потом.
Она собиралась идти в магазин «Боннингтон» завтра утром, и еще в другой раз утром. Поездка в Бейсвотер Роуд в экипаже занимает почти час времени, Уильяму приходится убеждать маму дать ей экипаж. Однако этот экипаж был не только собственностью миссис Овертон, но и ее тоже. Разумеется, он больше принадлежит миссис Овертон, чем ей, пока она не может купить себе собственный экипаж.
– Как хотите, – сказала миссис Овертон; хорошее воспитание не позволило ей проявить и тени обиды, – но вы должны прекратить называть меня миссис Овертон. Правда, Уильям?
– Беа, ты преувеличиваешь.
Что это? Слабая поддержка маленькому существу или безупречная и деликатная, ласково сдержанная, постепенно исчезающая, но все же существующая поддержка матери? Невозможно представить, как она носила в себе ребенка. «Я, когда забеременею, – думала Беатрис, – расплывусь, груди мои наполнятся, бедра раздадутся, станет ли тогда Уильям любить меня?»
– Хорошо, – сказала Беатрис, – тогда я буду называть вас матерью, если хотите. Надеюсь, вы не будете возражать, если я подожду отдавать приказания. Мне следует научиться этому, не правда ли?
– Я вполне понимаю вас, – ответила миссис Овертон.
И не должно быть слишком много распоряжений для такого обеда a'trois,[3]3
на три персоны (фр.).
[Закрыть] подумала Беатрис снова с ожесточением. И нечего их отдавать.
В комнату генерала ворвались первые лучи солнца. Беатрис проснулась достаточно рано, чтобы увидеть это. Она лежала до того времени, пока пучок лучей, брызнувших в окно, не переполз в постель сквозь задернутую занавеску, но только на один дюйм, где лежала она, и не разбудил Уильяма. Она спала очень мало этой ночью, но чувствовала себя совершенно свежей. Беатрис хотела пройтись по комнате, посмотреть на вещи с любопытством школьницы, которая стояла когда-то у входной двери, смущенная видом старика, сидящего на кровати.
Та же кровать в стиле XVIII века, в которой теперь спала она. Все было так неправдоподобно, что она рассмеялась, хотела воскликнуть, рассказать, искренно поведать впервые об этом Уильяму. В течение того времени, когда он за ней ухаживал, а затем была свадьба и странное, совсем не развлекательное путешествие во Францию, она нервничала, была рассеяна, погружена в мечты.
Но сейчас, какая захватывающая красота внизу, на полуосвещенной ранним солнцем лужайке, с воркующими голубями, раздувающими свои белые штанишки в недалекой голубятне, и маленькие иголочки кипарисов, почти черные, как ночь!.. Она была осторожна, а ей хотелось смеяться, рассказывать, ворковать и шелестеть, раздувая накрахмаленную нижнюю юбку, подобно голубям.
Но муж еще спал. Она наклонилась над ним, собираясь посмотреть на лицо долго спящего Уильяма. Оно было бледное и отрешенное, словно он никогда не был связан ни с кем и принадлежал только самому себе. Кто, глядя на него сейчас, мог бы догадаться о его чувственности? Или об ее, подумала Беатрис, украдкой бросив взгляд в зеркало. Она зарделась, вспомнив об испытанном наслаждении.
Вероятно, Уильям предполагал, что у него скромная жена; он сначала прикоснулся к ее телу, к коже и почувствовал возможность овладеть ею. И как велико было ее изумление, когда она поняла, что у нее недостанет скромности, получая полное физическое наслаждение. Умелые руки Уильяма на ее грудях вызвали какое-то необыкновенное ощущение. Его дикие страстные движения соединяли ее с ним, и в очень короткое время она с удовлетворением открыла для себя неожиданную вещь, что супружеская связь более волнующая, чем клятва, произнесенная перед алтарем.
Никто не рассказывал ей, что это будет так, даже ее собственная мать. Ни у мамы, с ее одержимостью новыми нарядами и хозяйственными делами, ни у папы, абсолютно погруженного в бизнес, никогда не могло быть так, как у нее с Уильямом, – Беатрис была уверена в этом. Если бы у родителей была похожая на такую нежность, то это заметил бы даже ребенок. Найдут ли возможность она и Уильям скрыть свою нежность сегодня от других?
Она еще оттянула занавеску, заботливо, всего на шесть дюймов, ее пальцы нетерпеливо тянулись к небу, такому голубому, и к верхушке багряника. Уильям наконец пошевелился, открыл глаза и посмотрел на нее.
И в долю секунды эйфория Беатрис улетучилась, потому что эйфория, как она знала, очень недолговечная эмоция. И то хорошее, что произошло не только для нее одной, не могло постоянно быть на высшей точке волнения.
Глаза Уильяма остановились на ней, словно он удивился, увидев ее впервые, как будто он забыл, что провел ночь с женщиной, или был разочарован, что эта женщина – именно она. Когда он совсем проснулся и осознал, где он и что происходит, его лицо приняло обычное любезное и дружелюбное выражение. Она не представляла себе, сколько надежд возлагала на то, что его безличная учтивость не повторится после этой ночи. Разве она не достойна чего-нибудь большего сегодня? Любовного взгляда, например? Но он вытянул руки и слегка лишь обнял ее.
– Доброе утро, дорогая. – Он раскашлялся. – Прости, обычно я рано пью что-нибудь горячее, чтобы прекратить кашель.
– Я сейчас позвоню кому-нибудь, – сказала Беатрис. – Что ты любишь? Я советую лимон с медом, это очень успокаивает.
– Правда? Тогда я попробую. – Он сел и с удовольствием ждал. – Храни тебя Бог, ты такая заботливая.
– Это обязанность жены.
Он опирался на подушки и выглядел по-мальчишески юным и снова очаровательным.
– Какое слово ты употребила – «обязанность»? Относится ли слово «обязанность» к прошедшей ночи? Был ли он достаточно искусен, чтобы ей было хорошо? Она надеялась, что он не заметит, как она дрожала сейчас, и торопливо набросила халат на ночную рубашку с обильно продернутыми голубыми лентами. Ее белье для медового месяца. А на самом деле пригодились свечи, при которых они ужинали в Париже.
Разумеется, она знала, что цивилизованные люди не говорят о том, как они были счастливы ночью. Такие беседы ведутся в темноте.
Глядя на мальчишеское лицо своего мужа, сосредоточенного только на ожидании удовольствия от горячего напитка, она обнаружила, что набралась больше смелости, чтобы сказать ему о своем обещании отправиться сегодня в магазин «Боннингтон». Она надеялась, что он позволит ей взять экипаж, и сказала ему об этом. Конечно, она будет очень счастлива, если он поедет сопровождать ее.
Он был удивлен, находя это более обидным, чем смешным.
– Ты предлагаешь, чтобы я был дежурным администратором в магазине? Нет, нет, – сказал он запальчиво, – я буду только посмешищем! Может быть, таким путем хитрый старый дьявол, твой отец, возьмет нас к себе в дом и заставит зарабатывать на жизнь?
– Я, а не ты, Уильям. – Она решила, что должна быть холодно рассудочной. Любовь не сделала ее кроткой и безобидной, благодарю покорно. – Ты знаешь, Уильям, что у папы сейчас паралич и очень важно, чтобы он не волновался. В данном случае, у него нет никого другого. Он объяснил мне несчастное положение дел, и я обещала все сделать. Это единственное, что я могу сказать.
– Что значит несчастное положение дел?
– Позже я расскажу тебе обо всем. – Она не рискнула нагнать на него скуку. – Поскольку я его дочь, люди послушаются меня. Я наведу порядок и к ленчу буду дома. Попозже тебе надо лечь, отдохнуть и принять что-нибудь от простуды.
Он снова лег на подушки, наслаждаясь ее заботой.
– Да, возможно, я так и сделаю. Но это не должно входить в привычку, не так ли, моя дорогая?
– Что? Ходить в магазин? О, я не думаю! Говоря по правде, папа хочет этого ради нас, чтобы наш сын мог научиться…
Она запнулась, увидев лицо Уильяма. Он моментально сел, высокомерный, как его мать.
– Дорогая, папа болен, ты должна оставить для него свои фантазии, – сказал Уильям. – Боюсь, что наш сын может выбрать себе военную профессию.
– Но ты не любишь военных. Неужели ты действительно предназначаешь ему карьеру, которую лично ты ненавидишь, а для него считаешь лучшей, чем торговля?
В его голосе послышалась агрессивность. Он не избавился от чопорности и снобизма и выглядел, как его мать.
– Драгоценная, прекратим разговоры, подобные этому. Ты ранишь мое сердце.
Он снова улыбнулся, очевидно считая это достаточным, чтобы маленькая ссора не разгорелась.
– Не будем спорить о воображаемой личности, – продолжил он, – которой может и не быть. Подойди и поцелуй меня.
Она подошла, немного поколебавшись, не будучи уверенной, что Уильям так непосредственно простил ее. И хотя она поцеловала его, он открыл ей глаза на многие вещи.
– Но он будет существовать, – пробормотала она.
– Кто?
– Наш сын.
– Я надеюсь, – он поцеловал ее еще раз, – моя маленькая хозяйка магазина.
Ее тело пронзило желание любви. Но он снова откинулся на подушки и собрался спать, сказав ей голосом своей матери:
– Конечно, ты можешь взять экипаж. Я редко пользуюсь им по утрам. Я останусь дома и проинформирую посетителей, что посылаю свою жену на работу.
– Уильям!
– Дорогая, сделай мне одолжение, развивай в себе чувство юмора, чтобы оценить мои шутки.
– Это замечание ты сделал серьезно?
– Боюсь, что да.
– О Уильям, ты ужасно любишь дразнить меня. Я буду дома к ленчу и дам распоряжения повару, прежде чем уеду. Обещай мне выпить горячий чай с лимоном и медом и оставайся все утро в постели.
Она хотела добавить «я тебя очень люблю», но удержалась, поскольку почувствовала, что не стоит упоминать о ночи. Между прочим, Уильям почти засыпал: Беатрис была слишком энергична, и он явно хотел освободиться от ее присутствия.
Беатрис очень хорошо понимала, какие сюрпризы ее ждут, когда она приедет в магазин «Боннингтон», и не намерена была заранее извещать о своем прибытии. И она не будет требовать проверки, чтобы обнаружить, запустил ли мистер Федерстон руки в кассу. Но он был там, где, как думала Беатрис, он будет – в позолоченной клетушке за кассой на подиуме, взгромоздившись на папину табуретку, наблюдая за магазином так, словно это была его собственность.
У нее вскипела кровь. Здесь папин магазин, а этот наглый человек – самозванец. Он пришел сюда с превосходной рекомендацией и легко мог проявить свои способности.
Ее женская интуиция, однако, немедленно подала ей сигнал об опасности. Она знала, что на некоторое время ей придется быть судьей с лучшим характером, чем у папы. Он был склонен думать, что трудная работа должна переходить из рук в руки с соблюдением честности. В прошлом ему повезло с персоналом.
– Да, мадам? – сказал мистер Федерстон, перепутав ее с покупательницей. Затем он узнал Беатрис и быстро слез с табуретки. – Прошу прощения, миссис Овертон. Я не ожидал такой чести, как визит высокой особы.
– Я не предполагала, что вы здесь, – сказала Беатрис отрывисто, наслаждаясь эффектом своего неожиданного тактического хода.
Тем не менее мистер Федерстон быстро преодолел шок.
– Как ваш бедный отец, миссис Овертон?
– Мой отец чувствует себя великолепно. Он вернется в магазин, но пока для этого не время.
– Ах, не так скоро, я понимаю. В этих делах нельзя спешить. Я помню мою бедную мать, один день она чувствовала себя хорошо, а на следующий день ее, увы, не стало.
– Мой отец совершенно не собирается последовать примеру вашей матери, мистер Федерстон.
– Надеюсь, нет, надеюсь, нет, но Всемогущий…
Беатрис видела достаточно людей этого сорта, которые лицемерно твердили о Христе. Как мог папа нанять такого человека, полагаясь на то, что он умный? Достаточно было посмотреть на его нос и маленький рост, чтобы отказать ему, убедившись, что брать его нет расчета. Она была не только женщиной, но признавалась себе, что женитьба произошла не на ней, а на ее деньгах.
– Боюсь, что я не соглашусь с вашими пессимистическими прогнозами, мистер Федерстон. Это плохо для магазина. Лучше расскажите мне, что происходит в офисе моего папы. Я хочу собрать здесь продавцов через полчаса. Вы устроите это для меня?
– Конечно, миссис Овертон. Я тотчас соберу их и уверен, что многие из них захотят послушать, как чувствует себя ваш отец.
– Я пришла сюда не для того, чтобы ознакомить вас с бюллетенем о здоровье моего отца.
Беатрис решила, что она довольна собой. Отдать приказание было делом минуты, и даже приятно, что человек, подобный этому, подчиняется ей. Она чувствовала, что успех у нее в кармане.
Недалеко от нее находился один из мальчиков-посыльных, светлый кудрявый юноша Джонни Ланди. Он причесывался около тяжелого дубового стола в папином офисе и неожиданно натолкнул ее на мысль, что надо понаблюдать за всеми служащими, которые поднимаются наверх. Она села на подлокотник кресла во главе стола и положила руку на противоположное плечо, чтобы выглядеть как воплощенное хладнокровие.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?