Электронная библиотека » Джадсон Филипс » » онлайн чтение - страница 4


  • Текст добавлен: 6 апреля 2018, 11:21


Автор книги: Джадсон Филипс


Жанр: Классические детективы, Детективы


Возрастные ограничения: +16

сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 4 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Шрифт:
- 100% +
Глава VIII

Дни стали обретать форму и тянулись друг за другом чередой. Поначалу Этель и Розмари каждый день приходили вместе его навестить. Но вскоре он перестал ожидать с нетерпением их визитов. Они, стоя у его кровати, ворковали с банальной веселостью. А по всей палате другие посетители так же стояли у других кроватей и так же говорили. Гибсон чувствовал себя будто выставленным в зоопарке – так посетители благодушно мурлыкают со зверьем в клетках, выражая свои добрые чувства и ничего более. Словно мужчины в больничной палате потеряли рассудок, потеряли мысли, воображение. И от них не осталось ничего, кроме выздоравливающих тел.

В течение второй и третьей недель Этель часто приходила одна и говорила, что Розмари отдыхает. Радостно сообщала всякие пустые новости. Миссис Вайолет обходится очень недешево, но пусть работает, если Кен настаивает. Погода замечательная. Как Розмари? О, Розмари ведет себя благоразумно, хорошо ест, у них чудесные отношения. Гибсон почувствовал укол ревности: женщины ужились и прекрасно справляются с домом без него. Ему хотелось поскорее выписаться из больницы. Но вслух он об этом не сказал. Только заверил, что идет на поправку.

Раз или два заскочил Пол Таунсенд и, как все, говорил ни о чем. Досадно, что случилась авария. В доме все в порядке. Женщины справляются. И лишь когда приходили коллеги по работе и, как бывало всегда в его жизни, разговор заходил о прочитанных книгах, он получал от визитов удовлетворение.

Однажды Розмари явилась одна. Этель все чаще поговаривала, что собирается остаться в этих краях навсегда. И в тот день пошла искать работу. Гибсон был потрясен, когда Розмари заявила, что тоже собирается устроиться работать.

– Не забывайте, – сказала она, опираясь на обе ноги, как Этель, – учебный год завершит за вас заменяющий преподаватель, а дальше – лето. Вы не самый богатый человек. И с вашими травмами летом вам работать совершенно ни к чему. Даже с учетом страховки мы не осилим стоимость лечения. – На одно мгновение Розмари посуровела. – Не вижу причин, почему не могу помочь вам. Я хорошо себя чувствую…

Она выглядела неплохо, физически вполне окрепшей. И Гибсон не понимал, что его так встревожило. Возможно, то, что в голосе Розмари он уловил энергичные нотки своей практичной сестрицы. Новый больной по правую руку откровенно прислушивался к каждому слову их разговора, и Гибсону это очень действовало на нервы.

– Женщина не должна становиться дармоедом, – говорила его жена, – если только не вышла замуж за баснословно богатого промышленника-магната, который способен содержать паразитов.

– Или они ему нравятся, – пробормотал себе под нос Гибсон и продолжил: – Некоторые мужчины весьма старомодны. Конечно, если вам хочется работать, я, разумеется, не возражаю. Как… как сад?

– Вроде нормально.

– Нарисовали маленькую стену? – Гибсон старался вернуть их в прошлое, по другую сторону тумана.

– Нет. И не пыталась. Я не художник, только дилетант. Этель говорит, что люди занимаются подобным, чтобы уйти от реальности. Я совершенно не знаю настоящего мира – экономики, торговли, житейских проблем.

«Ее устами говорит Этель, – подумал Гибсон. – Но это для Розмари даже неплохо».

– Меня слишком долго оберегали от внешнего мира, – продолжила она.

– Я бы не так ставил вопрос, – протянул Гибсон, мысленно добавив: «От внешнего мира оберегает тюрьма».

– Теперь я понимаю. Я смотрела на вещи сквозь свои фантазии и все пустила на самотек. Мне бы больше здравого смысла, мне бы решиться взглянуть в лицо фактам. Я бы, наверное, не оказалась в том плачевном состоянии, в котором вы меня застали.

– Зато сейчас вы говорите как молодая целеустремленная женщина, – восхищенно заметил он.

– Я такая и есть. – Похвала ее обрадовала. – Есть такие работы, с которыми теперь сумею справиться.

– Да. – Он знал, что ее задумка для человека с крепким здоровьем. Ведь это только площадка для того, чтобы набраться делового опыта. – Что ж, – вздохнул Гибсон, – я не собираюсь вечно держать вас, как говорят англичане, обложенной ватой. – Он посмотрел на ненавистный потолок и пропел:

 
Девочка с кудряшками, хочешь быть моей?
Не станешь мыть посуду и кормить свиней.
Сидишь на подушке с иголкою в руке,
Будешь есть клубнику в сладком молоке.
 

Розмари рассмеялась. А если смех прозвучал немного натянуто и искусственно, то только потому, что усатый мужчина на соседней койке смотрел на них с нескрываемым презрением.

– Какая несбалансированная диета! – Она пыталась казаться веселой.

– Большой риск растолстеть, – вяло согласился он. А сам исподтишка изучал ее новые живые манеры. Неужели это правда? Неужели перед ним Розмари? И почему ему не нравятся произошедшие в ней перемены?

– Вам нужны еще книги? – неожиданно спросила она.

Гибсон покачал головой.

– Оказалось, что держать книгу требуется много сил. Возможно, я слишком долго сидел на поэтической диете. В то время как «Жизнь не грезы. Жизнь есть подвиг…». И вот я докатился. – Он улыбнулся, но улыбка тоже получилась искусственной.

– Этель мне очень много о вас рассказала, – призналась жена. – Как вы всегда помогали людям.

– О! – поморщился он. Ему не нравились такие ханжески-хвалебные утверждения. Как все остальные, он хотел для себя удобств и покоя.

– И вот теперь для разнообразия мы с Этель хотим позаботиться о вас.

Гибсона покоробили ее слова, но он решил, что она таким способом, видимо, старается избавиться от груза признательности к нему. И если так, ему придется терпеть. Он сказал, что это просто здорово, и заставил свои глаза сиять.

А после ухода Розмари повернулся к соседу затылком и принялся размышлять о визите жены. Ее энергия и решительность были следствием перенесенного потрясения. Она заставляла себя стать тем, кем никогда не была. Но теперь ей, наверное, это требовалось. И если Розмари хотела почувствовать себя полезной, он обязан принимать ее помощь.

Отринуть смятение, абсурдное ощущение того, что теряет то драгоценное, что получал раньше. Если Розмари уверена, в чем состоит ее долг, то необходимо отнестись к ней с пониманием. Он же сам так часто радовался, что может исполнить свой долг. И теперь ему надо отрешиться от нелепой мысли, что под спудом есть нечто такое, что вредит Розмари. Если мужчина, думал Гибсон, жив не единым хлебом насущным, то и женщине недостаточно лишь сладкой клубники.

Гибсон сдерживался, чтобы не цитировать в уме – слишком много стихотворений были посвящены любви. Возможно, все.

Он испытал шок, когда однажды заметил, что искалеченные кости бедра срастаются не так, как надо. Если не попытаться исправить ситуацию – а для этого необходима дорогостоящая, неприятная и не гарантирующая результата процедура новой ломки костей, – он может остаться хромым.

Этель и Розмари Гибсон сказал, что это совершенно его не пугает – ничего страшного, если он будет слегка прихрамывать. Однако когда попробовал ходить и обнаружил, как сильно хромает, понял, что недооценил своей беды.


Наконец он вернулся домой. Этель приехала за ним на такси, а Розмари хлопотала по дому и встретила его на пороге коттеджа. Опираясь на костыли, Гибсон проковылял в гостиную, мечтая наполнить душу ощущением своего жилища.

Не получилось. Цвета показались слишком претенциозными, мебель – словно выставленной напоказ. Все то, о чем он вспоминал с такой теплотой, оказалось лишь плодом его воображения. Без него сделали какие-то перестановки. Дала о себе знать боль, и он сел.

Пришла с цветами Джини Таунсенд, поздравила с возвращением домой, и все сделали вид, будто маленький коттедж еще не завален под потолок букетами. Но присутствие девочки повлияло на всех благоприятно. Ее хорошие манеры оказались очень уместны в этот момент.

Вслед за дочерью явился отец в домашней одежде. Белая майка облегала мускулистый торс и подчеркивала загар рук и шеи. После обитателей больничной палаты он показался почти неприлично здоровым и могучим.

– Досадно, что такое случилось, – произнес он. Пол уже дважды это говорил, когда навещал Гибсона в больнице. – Ну, что было, то было – проехали. О, Рози, спасибо.

Розмари дрожащими руками подавала ему чай.

– В этом женском цветнике о тебе позаботятся не хуже, чем обо мне в моем. – Смуглой рукой он взял чашку с чаем.

– Посадили под крылышко и пылинке не дадут сесть. Полное обслуживание. – Гибсон кивнул, принимая бледной рукой у Этель кусок бисквитного торта. Такой торт она всегда считала деликатесом, а он, хоть и любил, считал сахарную глазурь на нем излишеством.

– Кстати, об обслуживании… – продолжала сестра. – Я сейчас о миссис Вайолет. По-моему, ее услуги не стоят таких денег.

– Но если вы обе поступите на работу, кто будет сдувать с меня пылинки? – возразил Гибсон.

– Мы пока никуда не устраиваемся, – поспешила ответить Розмари. – И не собираемся, пока вы совершенно не поправитесь. – Она сидела на краешке стула, и ее манеры напоминали поведение новой в доме служанки, которая хотела как можно скорее определить свое место и всем понравиться. Гибсона так и подмывало ей сказать: «Расслабься и располагайся поудобнее, Розмари, ты в своем доме».

– Мне вообще не нравится оставлять без присмотра иностранку, – продолжила Этель. – За ними нужен глаз да глаз. Все они со странностями. Из дома пропадают вещи. Не успеешь обернуться – холодильник пуст.

– Вайолет работает у нас больше года, – вступила в разговор Джини. – Очень хорошо убирается.

– Да, но у вас есть ты и твоя бедная бабушка. А у нас… такой дом ничего не стоит содержать в порядке. Я много лет убирала квартиру и работала. Нас теперь две – обе здоровы и в силах. Так что вся эта домашняя работа – раз плюнуть.

– Рози совсем поправилась, – сказал Таунсенд.

Глаза Джини блеснули.

– Мне нравится миссис Вайолет.

– Пустая трата денег, – не отступала Этель. – Я предпочитаю все делать сама.

Гибсон жевал бисквитный торт и с досадой думал, что не решится спросить у сестры, как долго она намерена оставаться в его доме. Разве можно так поступить после того, что Этель сделала для него и Розмари, все бросив и примчавшись на зов? У него не повернется язык попросить ее уйти. Уйдет не она, а Вайолет.

А стулья останутся стоять по-другому, и его это раздражает. Меню будет включать бисквитный торт и другие любимые блюда Этель. Розмари так и не станет хозяйкой в собственном доме. Этель будет ночевать на второй кровати в комнате его жены.

Гибсон почувствовал угрызения совести. И поразился собственным мыслям. Какой же он низкий, себялюбивый! И глупый. Тридцать два вычесть из пятидесяти пяти будет двадцать три. И сколько бы ни заниматься этой арифметикой, результат не изменится. У него есть свое место, кровать, уютная комната с книгами. Неблагодарный! Живешь в прекрасном коттедже с двумя преданными тебе женщинами, которые жаждут позаботиться о тебе. Скажи спасибо и навсегда выброси из головы дурацкую мысль, что нынешний Кеннет Гибсон предназначен для любви к женщине и может быть ею любим другой, а не сестринской любовью. Все славно! – мысленно прикрикнул он на себя. Просто восхитительно! Безоблачные дни он станет проводить в атмосфере благожелательности и благодарности.

Пол Таунсенд поднялся и потянулся. Он пышет здоровьем! Сказал, что ему пора – он еще не достриг свой плющ. И на прощание улыбнулся Розмари.

– Кстати, Рози, если захотите черенки, у меня там их много.

– Большое спасибо, Пол, у меня, наверное, не будет времени…

– Конечно, будет! – воскликнул Гибсон. – Я нисколько не хочу вам мешать.

Розмари только улыбнулась, а Пол сказал, что поставит их в воду. Джини, которую все это время было видно, но не слышно, тоже собралась с отцом.

– Я так рада, мистер Гибсон, что вы снова дома.

Краем глаза он заметил на лице сестры выражение, которое прекрасно знал. Такое выражение у нее бывало всегда, когда она не собиралась произносить вслух то, что думала. На душе стало тревожно. Но через секунду он о ней забыл.

– Совсем запамятовал. – Пол повернулся с порога. – Мама шлет наилучшие пожелания и все такое прочее. Как-нибудь заглядывай, Гибсон, посидишь с ней немного. Ей это понравится.

– Непременно, – как можно сердечнее ответил Гибсон. И Розмари пошла проводить Таунсенда к двери.

– Очень милые люди, – заметила она, возвратившись. – Еще чаю, Кеннет?

– Нет, спасибо. – Гибсон рылся в голове в поисках темы для разговора. – Джини такая спокойная. Милый ребенок.

– У меня такое впечатление, что со своими сверстниками она не очень-то и тихая, – возразила Этель. – А здесь сидела, как кошка, караулящая мышь. Очень привязана к отцу. И, конечно, подсознательно боится, что он снова женится.

– Почему ты это сказала? – спросил Гибсон.

– Иначе быть не может. А он непременно женится. Мужчина в расцвете лет и, на мой взгляд, очень привлекателен для женщин. К тому же состоятельный. Никуда ему не деться. Какая-нибудь блондинка его окрутит. – Этель взяла последний кусок бисквитного торта. – Думаю, дожидается, чтобы умерла мать. Хотя пока не отправил дочь в институт или пока она не завела собственный роман, видимо, опасается осложнений и с этой стороны.

– Осложнений? – вежливо переспросила Розмари.

– Непременной ревности. Подростки особенно остро воспринимают приход в семью новых людей.

– Я не так хорошо знаю Джини, – огорченно пробормотала Розмари.

– Они как раз в том возрасте, когда не хотят, чтобы их знали. Считают себя невероятно глубокомысленными и непостижимыми. – По тону Этель можно было судить, что сама она нисколько в глубину подростков не верит.

Гибсон был знаком с качествами характера молодых людей, поскольку они проходили через его институтскую аудиторию. Но там, напомнил он себе, царили отношения педагога и ученика. Студенты были обязаны его уважать, во всяком случае, внешне. Он помнил много оживленных бесед, когда выслушивал их пытливые мысли. Возможно, молодые люди просто старались блеснуть перед учителем, а личные качества и свои отношения в обществе от него скрывали.

– Они глубоко чувствуют, – задиристо заявил он.

– Как мы все, – парировала Этель, смерив брата взглядом. – Хочешь скажу, кого мне искренне жаль? Миссис Пайн, бедняжку.

– Я недостаточно хорошо ее знаю, чтобы жалеть или не жалеть. – Гибсон чувствовал, что ему надо что-то ответить.

– Разве это не очевидно? – спросила Этель. – Она старая, больная и во всем зависит от зятя. Незавидная судьба. Я вижу, как ее каждый день выкатывают на переднюю террасу, и там она сидит на солнце. Бедная старушка. Ведь сознает – пусть согласна с этим или нет, – что досадная обуза для семьи. И все с облегчением вздохнут, если она умрет. Если доживу до старости и стану такой же немощной, определи меня в богадельню.

– Буду иметь в виду. – В голосе Гибсона прозвучала резкость. Сам он делал лихорадочные подсчеты. Через двадцать лет Розмари будет пятьдесят два года – не намного больше, чем теперь Этель. Но вряд ли найдется женщина сильнее его сестры. Ему же, Кеннету Гибсону, тогда стукнет семьдесят пять – дряхлый старик, возможно, больной или, упаси Господь, такой же, как профессор Джеймс. И что, Розмари станет желать, чтобы он поскорее умер?

– Простите, я, пожалуй, пойду немного полежу, – устало проговорил он.

Ему бросились помогать устроиться на диване среди его возлюбленных книг. Потом он пытался отдохнуть и вспоминал без боли холодную, загнанную внутрь жалость на лице Розмари.

Одна его нога была короче другой, и с этим изъяном он ничего не сумеет поделать. Он хром, стар. Такова правда.

Глава IX

Жизнь в коттедже быстро вошла в русло. Через несколько недель Гибсон говорил себе: в начале любого режима надо брыкаться, как бычку на веревочке, поскольку сила привычки настолько сильна, что потом становится поздно.

Конечно, его сестра Этель не намеревалась верховодить в доме. Для этого была слишком разумна и честна. Но она привыкла жить независимо и сама принимать решения. Впоследствии Гибсон думал, что был физически слишком слаб и поглощен своими душевными переживаниями, чтобы замечать, что происходит. А Розмари не хотела утверждать себя в роли хозяйки, потому что была слишком благодарна. Благодарна ему, благодарна Этель.

В конце концов вышло так, что все стали жить по расписанию Этель. Завтракали рано, отчего утро становилось короче, но наполнялось мелкими деталями. После полудня ложились отдохнуть, потом начиналась подготовка к раннему обеду. Меню отражало предпочтения Этель, а податливые Гибсоны под нее подстраивались.

Вечера проводили a trios[3]3
   Втроем (фр.).


[Закрыть]
– долгие, посвященные музыке. Произведения выбирала Этель, неизменно классические. Иногда слушали с торжественностью. Или рассуждали о музыке, причем солировала обычно сестра. С ее непререкаемыми оценками трудно было не согласиться, тем более что Гибсон терпеть не мог спорить.

Этель любила шахматы, а Розмари не играла. Однажды Гибсон решил почитать вслух, но через полчаса, когда Этель умно и со знанием дела высмеяла Роберта Браунинга как викторианского дамского угодника, а он хоть и мог возразить, но, смущенный словами сестры, промолчал, мысленно извинившись перед старым другом, поставил книгу на полку.

Гибсон по большому счету жил теперь вдвоем с Этель.

За долгие годы в Нью-Йорке сестра отвыкла от компаний и теперь наслаждалась тем, что была одной из троих. Их общество казалось ей толпой. Гостей приходило немного. Иногда заскакивали Пол с Джини. Пол вел себя раскованно, дочь подчеркнуто вежливо.

Старые знакомые Гибсона не появлялись. Он, закрывшись в коттедже, будто вовсе расстался с колледжем, и все учебные дела решались без него.

Итак, он жил с Этель, а Розмари находилась рядом, в том же доме. Например, представлялось естественным, что за ним ухаживает сестра, а не женщина, с которой он недавно познакомился и которой труднее справиться с некоторыми щекотливыми сторонами ухода.

У Гибсона возникло ощущение, будто он в мягкой, но непреодолимой западне, из которой не выбраться. И надо ли пытаться? Розмари во всем подчинялась Этель, будто не хотела оставаться с ним наедине. Иногда Гибсону приходило в голову, что с женой что-то не так. Нет, она была здорова, занималась по хозяйству, вела себя приветливо и дружелюбно. Но у них не получалось общения, и Гибсон, скрывая сомнения, тоже оделся в броню безукоризненной обходительности.

Мистер Гибсон сидел в залитой солнцем гостиной, где предпочитал отдыхать вместо того, чтобы выходить из дома, откуда мог видеть одинокую фигуру миссис Пайн в инвалидном кресле на веранде дома Таунсенда. Он обнаружил, что это зрелище не доставляет ему удовольствия. Возможно, от слишком резкого льющегося с небес света или потому что привык в болезни к затворничеству и предпочитал его сейчас в своей физической немощи. Одним словом, в тот день оставался под крышей и думал о том, что нет ничего изнурительнее этой почти сводящей с ума устоявшейся атмосферы обоюдной зависимости и бессмысленной гармонии.

И пока он не слишком серьезно строил планы восстания в своей не сильно, но постоянно ноющей душе, миссис Вайолет стирала пыль. Этель и Розмари – обе предварительно спрашивали его, не станет ли он против этого возражать, и Гибсон, конечно, отвечал, что нет. С бессмысленным удовольствием следил за ее быстрыми, точными движениями. Он не замечал за ней особенной доброжелательности – миссис Вайолет с невозмутимым видом, молча, выполняла работу, и ей было безразлично, что он об этом думает. Она переставляла украшения на каминной полке, когда, словно что-то почувствовав за спиной, резко обернулась, рука с тряпкой дернулась, задела голубую вазу, и та упала и разбилась.

– О господи! – воскликнула неслышно появивашаяся в комнате Этель. – Это же ваза мистера Таунсенда.

– Найдем ему другую, – произнес Гибсон.

Вайолет наклонилась и принялась собирать осколки. Ему бросилось в глаза, как легко она присела, как изящна ее прямая спина.

– Такой изумительный голубой цвет. Я только вчера об этом говорила, – заметила Этель.

– Я не нарочно, – резко ответила Вайолет, внезапно обозлившись.

– Конечно, не нарочно, – успокоила Этель. – Так получилось.

Гибсон заметил, как сморщилось лицо служанки. Почему она так реагирует?

На шум вышла из спальни Розмари.

– Досадно. Но я не думаю, что она дорогая.

– Нет, нет, – кивнула Этель. – Совсем не дорогая. Я видела такие в магазине товаров повседневного спроса. Они дешевые.

– Не волнуйтесь, миссис Вайолет, – сказала Розмари. – Надеюсь, вы не порезались?

– Нет, мэм. – Служанка поднялась с колен и мгновение в упор смотрела на Этель, затем презрительно бросила: – Я заплачу́. – И, пройдя через комнату, скрылась с осколками вазы в кухне.

– Нельзя, чтобы она расплачивалась, – заволновался Гибсон. – Ведь это случайность.

Этель криво усмехнулась:

– А по-моему, не случайность. Она прекрасно сознавала, что делает. Странно.

– Что значит «не случайность»? – удивился Гибсон.

– Она это сделала, потому что терпеть не может меня.

– Этель!

– Это так, и ты прекрасно это понимаешь. Я только вчера в ее присутствии восхищалась цветом этой вазы. Она меня не любит, потому что я слежу за ней больше вас всех.

– Но… какая в этом необходимость? – недоумевал брат.

– Какая необходимость? Она вас обворует как липку, а вы даже не заметите. – Гибсон почувствовал себя совершенным простофилей. Эта мысль никогда ему не приходила в голову.

– Не думаю, что она способна украсть, – тихо, с сомнением проговорила Розмари. – А вы, Кеннет?

– Конечно, нет! – воскликнул он.

– Конечно, нет! – передразнила его Этель. – «Конечно, нет», но только наоборот. У этих иностранцев другие понятия о честности, чем у нас. То, что мы называем кражей, для нее вовсе нет.

– Что такого она украла? – Лицо Розмари слегка порозовело.

– Она берет еду, – несколько загадочно ответила Этель. – Все иностранки так делают. Они не считают еду собственностью.

– То, что она ест, это правда, – согласилась Розмари.

Женщины не соглашались друг с другом, и Гибсон почувствовал себя виноватым, затаил дыхание.

– И всякую мелочовку, что плохо лежит, – продолжила Этель. – Наивные вы люди, не принимаете никаких мер, чтобы как-то поберечься. Не верите в факт воровства. Страшно подумать, что с вами бы было в менее идиллическом месте! В мире существует зло – от этого никуда не деться.

– У меня нет причин считать, что миссис Вайолет ворует, и верить, что она разбила вазу нарочно. – Гибсон все больше раздражался. – Я находился рядом и все прекрасно видел.

– Тебе кажется, что ты видел. – Этель говорила с ним как с маленьким ребенком.

Гибсон был потрясен.

– Ваза первая вещь, которую она разбила, – напомнила Розмари. – Она всегда была очень аккуратной.

– Именно, – удовлетворенно кивнула Этель. – Неужели не заметно, насколько я ей не по душе. Невзлюбила меня с первой минуты, как я сюда приехала. И вот разбивает вещь, которая мне нравится. Я ее не виню. Я понимаю, что она делает.

У Гибсона возникло смутное ощущение, что нечто исчезает из поля его периферического зрения.

– Ради бога, Этель, – пробормотал он. – С каждым может произойти. Это была случайность.

– Не существует такого понятия – «случайность», – спокойно возразила сестра. – Должна тебе честно сказать: в некоторых областях ты совершенно несведущ. Подсознательно ей хотелось мне досадить. Вы ее распустили, а со мной такие штучки не пройдут.

– Сестра, ты о чем? – изумился Гибсон. – Случайность существует, в этом нет сомнений. Вайолет обернулась, потому что ты ее испугала. Рука дрогнула…

– О нет! – не согласилась Этель.

– Постой! – Гибсон обернулся, чтобы посмотреть на реакцию Розмари, но той уже не было в комнате. Она ушла. И это его озадачило.

Гибсон снова повернулся к сестре и строго произнес:

– Я не согласен с твоими подозрениями, Этель.

– Подозрениями? – вздохнула та. – Или нормальными предосторожностями? Факты есть факты, – продолжала она с жаром. – Никому из нас не дано жить в романтическом, поэтическом, абсолютно добром мире. Приходится принимать вещи такими, какие они есть. – Взгляд ее живых глаз был прямым и честным и, к его страху, источал жизненную мудрость. – Повернись лицом к реальности.

– Какой реальности?

– К фактам. Злоба, обиды, своекорыстие, требования собственного эго – вот что стоит за поступками людей. Сознание, братец, лишь вершина айсберга. Ты слишком доверчив и видишь во всем хорошее.

– Да! – запальчиво подтвердил Гибсон.

– Вот именно. Тебе неведомо и десятой доли того, что происходит. Витаешь в облаках. Всегда был таким. И за это я тебя люблю. Но нельзя, чтобы все были святыми и витали в облаках.

– Не вижу никаких причин не верить миссис Вайолет, – упрямо повторил брат.

– Да у тебя не будет причин не поверить любому человеку, пока он не натворит чего-нибудь такого, что щелкнет тебя по твоему утонченному носу. Ты всегда сторонился неприятной правды, братец. Что ж, продолжай, желаю успеха!

Гибсон уставился на сестру.

– Извини. – Она выглядела расстроенной. – Я не должна была говорить тебе такое.

– Почему, если ты так считаешь?

Но Этель не стала отвечать на вопрос.

– Ты совсем как мама. Тебе бы родиться женщиной, Кен, а мне – мужчиной.

– Что ты такое говоришь?

– Не обращай внимания. Твой мир поэзии, донкихотских ценностей, веры и всего такого прочего – чертовски привлекательное место.

– А где твой мир? – усмехнулся он. – Ты, кажется, называешь его реальным. – Гибсон начинал злиться.

Этель почувствовала его раздражение.

– В моем мире часто бьют ножом в спину и творят всякие гнусности. С этим ничего не поделать. Мы – животные, хочешь ты того или нет.

– И ты утверждаешь, – Гибсон вернулся к конкретной ситуации, чтобы возразить сестре, – что миссис Вайолет нарочно разбила вазу?

– Сознательно, она, разумеется, не замышляла этого действия, – ответила Этель. – Ты никак меня не поймешь. И тем не менее она это сделала, чтобы досадить мне.

– Не верю, – покачал головой Гибсон.

– Не хочешь, не верь, – улыбнулась Этель. – Оставайся в своем розовом мире, где тебе спокойнее. – Гибсон понял, что, хотя сестра над ним подтрунивает, это форма извинения. – Ты ягненок, братец, а ягнят все любят. А я не ягненок, как ни крути. Надеюсь, я тебя не очень расстроила?

Он чувствовал себя расстроенным, как никогда в жизни. Не зная почему, испытывал тревогу за Розмари. С трудом поднявшись, он взял палку и, хромая, пошел в кухню.

Вайолет энергичными движениями протирала стол. Розмари сидела здесь же и смотрела в окно. Гибсону показалось, что ей очень одиноко.

– Миссис Вайолет, – начал он. – Я заплачу за вазу. Вашей вины никакой нет.

Вайолет пожала плечами и ничего не ответила.

– Миссис Вайолет сказала, что она от нас уходит, Кеннет, – отрывисто проговорила Розмари. – Уезжает с мужем на следующей неделе.

– Правда? – расстроился Гибсон.

– Да, – кивнула служанка. – Мы едем в горы. Муж хочет найти работу для нас обоих. Если получим, останемся там.

– На ранчо, – уточнила Розмари. – Было бы очень здорово! – В ее голосе появились веселые нотки. – Нам будет вас не хватать, миссис Вайолет.

Служанка промолчала. Она нисколько не волновалась о том, будет ли ее им не хватать или нет. Гибсон заметил, что она даже больше не злилась на Этель.

– Надо будет кого-нибудь поискать, – забеспокоился Гибсон.

– Не надо, – возразила Розмари. – Я поправилась. Мы с Этель прекрасно справимся. – Гибсон не мог прочитать по ее глазам, что она думает.

– А если Этель когда-нибудь уедет…

– Ей нельзя уезжать. Просто стыд какой-то! Ваша единственная сестра – была так любезна, что приехала… – Гибсон посмотрел на лежащие на круглых подлокотниках кухонного стула руки жены. Костяшки пальцев были синюшными. – Такой хороший человек, – продолжала та. – Мудрая и такая славная.

Гибсон забеспокоился. С Розмари было что-то не так. Но что именно? Жена закрылась, стала чужой, и в ее глазах – или ему это только показалось? – мелькал страх. Этель права, признал он: есть многое такое, что ему непонятно. Какие-то боязнь и волнения у Розмари, отчего у нее такой взгляд?

– Да, – рассеянно ответил он. – Она такая.

Вайолет энергично скребла раковину. Вошла Этель.

– Ну что, за ленч, мои дорогие? Сейчас возьмусь за овощи.

Пол Таунсенд работал во дворе у низенькой каменной стенки. Он был в отпуске. Учебный год кончился, и Джини крутилась рядом. Миссис Пайн отдыхала на веранде. Каждый был на виду.


Страницы книги >> Предыдущая | 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11 12 | Следующая

Правообладателям!

Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.

Читателям!

Оплатили, но не знаете что делать дальше?


  • 3 Оценок: 2
Популярные книги за неделю


Рекомендации