Текст книги "Дом у кладбища"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dom-u-kladbischa-243369.jpg)
Автор книги: Джозеф Шеридан ле Фаню
Жанр: Ужасы и Мистика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 13 страниц]
– Извольте, сэр, пройти в соседнюю комнату, а я буду иметь честь последовать за вами, – напыщенно произнес Паддок и легким взмахом руки, державшей скальп О’Флаэрти, указал путь. Будучи истинным джентльменом, честным и бесхитростным, Паддок не имел обыкновения скрывать от окружающих что бы то ни было.
– Дайте мне это, – послышался из-за полога яростный шепот. Паддок понял и возвратил фейерверкеру его сокровище.
Переговоры, проведенные за закрытыми дверьми гостиной, не оказались ни длительными, ни особо конфиденциальными: всякому, кто мало-мальски разбирается в принятом в подобных случаях дипломатическом языке, достаточно было бы послушать мощный голос посетителя в коридоре, даже в холле, чтобы убедиться: мировая невозможна. Встреча была назначена на предстоящий полдень, местом были избраны Пятнадцать Акров.
Глава XI
Кое-что о доме с привидениями, а именно бабьи сплетни, как я полагаю
Старая Салли обыкновенно прислуживала юной госпоже перед отходом ко сну. Нельзя сказать, что Лилиас действительно нуждалась в ее помощи, поскольку обладала врожденной аккуратностью и справлялась со всем необходимым весело и проворно, однако не следовало показывать доброй старушке, что она одряхлела и никому уже не нужна.
Салли была женщина спокойная, но притом говорливая и знала множество старинных историй о чудесах и приключениях. Мисс Лилиас любила слушать их на сон грядущий, когда все в доме говорило о безопасности, любви и уюте: старая Салли сидела у камина с вязаньем; снизу, из батюшкиного кабинета, доносился приглушенный скрип стульев, на которые достойный священнослужитель имел обыкновение взгромождаться, чтобы порыться на книжных полках.
Вот и сейчас струилась мирная болтовня, которую юная госпожа временами слушала с улыбкой, а временами на несколько минут отвлекалась и пропускала мимо ушей; речь шла о том, что мистер Мервин взял в аренду старый Дом с Черепичной Крышей за Баллифермотом, обиталище мрачное, заброшенное и полное привидений. Салли поражалась тому, что никто не предостерег молодого джентльмена, собиравшегося поселиться в столь опасном месте.
Дом располагался уединенно на повороте узкой дороги. Лилиас нередко случалось с боязливым любопытством бросать взгляд в конец короткой заросшей аллеи, ибо она знала с детства, что виднеющееся там старое обиталище издавна служит приютом призрачным жильцам и таит в себе мистическую угрозу.
– В наши дни, Салли, появились люди, которые называют себя вольнодумцами и ни во что не верят, даже в духов, – заметила Лилиас.
– Ах, мисс Лили, если хотя бы половина того, что рассказывают об этом доме, правда, то мистер Мервин очень скоро отучится от своего вольнодумства.
– Я не говорю, что он вольнодумец, – об этом мне ничего не известно. Но кто на такое решился, тот, наверное, либо вольнодумец, либо очень храбрый человек, а может, очень хороший. Сама я, Салли, страшно бы перетрусила, если бы пришлось проспать ночь в этом доме, – отвечала Лилиас, поеживаясь, потому что в ее воображении на миг возникло странное, никем не посещаемое здание, которое с пристыженным и виноватым видом затаилось под печальными старыми вязами, среди зарослей болиголова и крапивы.
– Ну вот, Салли, я и улеглась. Пошевели огонь, душечка. – (Шла первая неделя мая, но ночь была холодная.) – Расскажи-ка снова все, что знаешь о Доме с Черепичной Крышей, да так, чтобы меня пробрала дрожь.
Добрая старушка Салли, свято верившая в то, о чем повела рассказ, двинулась по наезженной дороге неспешной иноходью, изредка (в самых страшных местах) переходя на шаг, а то и вовсе приостанавливаясь, – в таких случаях она переставала вязать и с таинственным видом кивала своей юной госпоже, лежавшей в широкой кровати с пологом, или же снижала голос до шепота.
Салли поведала о том, как однажды соседи взяли внаем фруктовый сад, граничивший с задним фасадом проклятого строения. Для охраны они выпустили в сад собак, и те всю ночь выли волком среди деревьев и трусливо жались к стенам хозяйского дома, отчего пришлось в конце концов впустить их внутрь, да и что за нужда была охранять такое место, к которому ни стар, ни млад не решался после захода солнца даже приблизиться. Ничто не грозило глянцевитым золотистым пепинам, когда они проглядывали в закатных лучах сквозь листву, отчего у детворы, расходившейся по домам из баллифермотской школы, текли слюнки. Как на утреннем солнышке, так и под таинственным покровом ночи они отвечали на алчные взоры застенчивой улыбкой. Не простые причуды воображения мешали лакомкам нарушить границы сада. Мик Дейли, будучи его временным владельцем, взял за обыкновение ночевать на чердаке над кухней и клялся неоднократно, что за те месяц-полтора дважды наблюдал одну и ту же сцену: меж искривленных стволов молча, приложив к губам палец, брела леди в капюшоне и свободном одеянии, за руку она вела ребенка, а тот улыбался и весело подскакивал на ходу. Однажды к ночи эти двое встретились вдове Крессвел на тропинке, которая вела через сад к задней двери; вдова упоминала об этой встрече, не подозревая дурного, пока не заметила, как переглядываются между собой слушатели.
– Вдова рассказывала мне много раз, – продолжала Салли, – как наткнулась на них при повороте тропы, там, где кучей растет ольха; как она остановилась, думая, что эта леди имеет право здесь ходить; но оба скрылись с глаз быстрее, чем тень от облака, – а ведь леди не то чтобы сильно торопилась, да и ребеночек все тянул ее за руку то туда, то сюда; а вдову эта леди будто и не заметила, даже головы не подняла, даром что та встала как вкопанная и почтительно с ней поздоровалась. А старик Далтон – помните старика Далтона, мисс Лили?
– Думаю, что да, – он хромал и носил видавший виды черный парик?
– И вправду хромал, ну и память у вас! Это его лягнула одна из графских лошадей – он тогда служил на конюшне. Ему временами слышался шум, совсем как бывало, когда хозяин припозднится и зовет его или старого Оливера отпереть дверь. Случалось это в самые темные, безлюдные ночи. Внезапно у передней двери начинали как будто повизгивать и скрестись собаки, раздавался свист и кто-то легонько хлестал в окно плеткой – в точности как делал в свое время сам граф, упокой Господи его душу. Сперва разом уляжется ветер – будто затаит дыхание, после поднимется та самая возня, но в доме никто не откликается, и шум за окном стихает, и тогда ветер опять завоет: у-у-у, словно разом и смеется, и плачет, и ухает совой.
Слова замерли на устах у Салли, руки с вязаньем застыли в воздухе, миг старая служанка прислушивалась к воображаемым завываниям ветра, а затем возобновила рассказ:
– В ту самую ночь, когда графа настигла в Англии смерть, Далтон читал старому дворецкому Оливеру – а Далтон владел грамотой – письмо, которое днем пришло по почте. Там говорилось, чтобы Оливер привел дом в порядок, потому как хозяин заканчивает свои хлопоты и со дня на день возвращается – того и гляди, опередит письмо. Не дойдя еще до конца, они заслышали за окном страшный грохот, будто кто-то впопыхах трясет и старается открыть раму, и им обоим почудился снаружи громкий крик графа: «Впустите меня, впустите, впустите!» – «Это он», – говорит дворецкий. «Точно он, как Бог свят», – поддакнул ему Далтон, и оба поглядели в окошко. Они и зарадовались и перепугались – сами не знали отчего. У старого Оливера в ту пору ломило кости, так что открывать переднюю дверь пошел Далтон, крикнув: «Кто там?» Но в ответ – молчок. «Должно быть, хозяин подъехал к задней двери», – подумал Далтон, поспешил туда и снова спрашивает: «Кто там?» А снаружи опять ни звука. Тут Далтону стало не по себе; он не мешкая вернулся к передней двери, спрашивает: «Кто там, кто там?» Но все так же без толку. «Все равно открою-ка я дверь, – говорит себе Далтон, – не иначе как хозяину пришлось спасаться бегством». Ведь Далтон вместе с Оливером знали, за какими хлопотами граф ездил в Англию, и не удивлялись, что он решил схорониться. Далтон чуял притом что-то неладное и не переставая читал молитвы, но все же отодвинул засовы и отпер дверь. На улице не оказалось ни единой души – даже лошади, не говоря уж о человеке, – только мимо ног Далтона в дом проскочило неведомо что – размером эдак с собаку; оно юркнуло в дом так шустро, будто знало дорогу, – только это Далтон краем глаза и разглядел. Куда оно побежало – вверх ли, вниз, – он так и не узнал, однако в доме с той поры навсегда забыли о счастье и покое. У Далтона все нутро перевернуло – запирает дверь, а сам дрожит как осиновый лист. Вернулся он к дворецкому белый, как то письмо, что Оливер сжимал в руке. «Что это? Что это там?» – кричит дворецкий, хватает свой костыль, будто собирается отбиваться, и, глядя на Далтона, сам бледнеет не меньше его. «Хозяин приказал долго жить», – отвечает Далтон, и это была истинная правда.
Понятно, каково пришлось бедной Джинни Крессвел, когда она узнала, на кого наткнулась в саду. Можете не сомневаться, после этого она и часу лишнего там не провела. А в последние дни стала замечать всякие такие вещи, каких раньше не брала в голову: к примеру сказать, стоило ей войти в большую хозяйскую спальню над холлом, как другую дверь словно бы кто-то быстро притворял – можно было подумать, боялся попасться Джинни на глаза. Но пуще всего ее пугало вот что: на своей кровати она иной раз находила ровную вмятину, вытянутую от изножья к подушке, как будто там лежало что-то тяжелое, а место это было еще теплое.
Но хуже всех пришлось Китти Хэплин – бедная девушка с перепугу отдала Богу душу. Мать ее рассказывала, что Китти как-то целую ночь не сомкнула глаз: в соседней комнате все время кто-то бродил, спотыкался о сундуки, выдвигал ящики комода, приговаривал, вздыхал. Бедняжке хотелось спать, и она не могла взять в толк, кто же это там никак не угомонится, и вдруг входит красивый мужчина – надето на нем что-то вроде широкого шелкового шлафрока, на голове вместо парика бархатный колпак – и как ни в чем не бывало прямиком к окну. Китти заворочалась в постели, думает – незнакомый джентльмен увидит, что он не один, и уйдет, но не тут-то было: он повернул к кровати – а лицо у него такое, словно ему неможется, – и что-то Китти говорит, но эдак хрипло и глухо, не живым, а каким-то кукольным голосом. Китти струхнула и отвечает: «Покорно прошу прощения, ваша честь, но никак не разберу, что вы изволили сказать». И тут он вытягивает шею, запрокидывает лицо к потолку, а горло у него – Господи, спаси нас и помилуй – перерезано от уха до уха. Больше Китти ничего не видела, потому что повалилась на постель, как мертвая. Наутро мать привела ее в чувство, и с тех пор бедная девушка не ела, не пила, а все сидела у огня, держала мать за руку, тряслась и обливалась слезами; она то и дело оглядывалась через плечо и вздрагивала от малейшего шума, а под конец схватила лихорадку. Прошло чуть больше месяца, и горемычной не стало.
Речь старой Салли все текла и текла, а Лилиас погрузилась в глубокий, без сновидений, сон; тогда рассказчица потихоньку выскользнула из комнаты и вскоре сама забылась безмятежным сном в своей опрятной спаленке.
Глава XII
Кое-что необычное о Доме с Черепичной Крышей, а именно истинный рассказ о призрачной руке
У меня нет сомнения в том, что старая Салли, будучи женщиной правдивой, сама верила каждому своему слову. При всем том повествование ее стоило не больше, чем любая другая небылица или «зимняя сказка», как говорили наши предки, – подобного рода истории обрастают новыми подробностями при каждом пересказе. И все же разговоры о том, что в доме нечисто, возникли не совсем на пустом месте. Не бывает дыма без огня, и тлеющим угольком истины являлась в данном случае подлинно существовавшая тайна, разгадку которой попытается, возможно, найти кто-нибудь из читателей, мне же, признаюсь, это не по силам.
В письме, датированном поздней осенью 1753 года, мисс Ребекка Чэттесуорт пространно и любопытно описывает происшествия, случившиеся, как утверждали, в пресловутом доме. Для начала она называет эти толки глупыми, однако же ее переполненное подробностями письмо выдает особый к ним интерес.
Я настроен был поместить здесь это послание целиком, ибо оно весьма необычно, а равно и показательно, но издатель наложил на мое намерение вето, и, вероятно, не без оснований. Письмо достойной леди и в самом деле чересчур длинно, придется ограничиться немногими скудными выдержками.
В тот год, кажется 24 октября, разгорелся странный спор между мистером Харпером, олдерменом, Хай-стрит, Дублин, и милордом Каслмэллардом. Последний принял в свое управление крошечное поместье при Доме с Черепичной Крышей, поскольку приходился кузеном матери юного наследника.
Олдермен Харпер договорился о найме Дома с Черепичной Крышей для своей дочери, жены некоего Проссера. Он сменил в доме обстановку, повесил новые портьеры и внес прочие усовершенствования, потребовавшие значительных издержек. Мистер и миссис Проссер поселились там в июне, но вскоре миссис Проссер пришла к выводу, что оставаться в этом месте долее нет никакой возможности: слуг приходилось отпускать одного за другим, вслед за тем ее отец посетил лорда Каслмэлларда и объявил напрямик, что отказывается от аренды, так как, по непонятной для него причине, в доме неспокойно. Упомянув в своей речи слово «привидения» и сославшись на то, что дольше двух-трех недель в этом доме прислуга не выдерживает, и на неприятности, перенесенные семейством зятя, он счел себя вправе не только расторгнуть соглашение об аренде, но и дать совет: снести злополучное жилище, где обитают враждебные существа, чье могущество намного превосходит человеческое.
Лорд Каслмэллард подал иск в Суд справедливости при суде канцлера, с тем чтобы обязать олдермена Харпера выполнить контракт. Олдермен подготовил возражение, которое подкрепил развернутыми письменными показаниями ни много ни мало семи свидетелей, копии были предоставлены лорду Каслмэлларду, и затем – на что и рассчитывал олдермен – его светлость решился отказаться от своих претензий, дабы документы эти не попали в суд.
Я бы предпочел, чтобы процесс не прервался на ранней стадии и среди судебных бумаг нашелся достоверный и в то же время поразительный отчет о событиях, описанных в послании мисс Ребекки.
Вплоть до августа спокойствия обитателей Дома с Черепичной Крышей ничто не нарушало, но однажды на исходе месяца, когда миссис Проссер встречала вечерние сумерки в полном одиночестве у окна задней гостиной, она отчетливо увидела, как на наружный каменный подоконник справа от нее потихоньку легла чья-то рука, словно кто-то пытался забраться в комнату с улицы. Рука показалась только до запястья – короткая, но красивой формы, белая и пухлая; это была кисть не очень молодого человека – лет сорока, предположила дочь олдермена. Со дня жуткого ограбления в Клондалкине не прошло еще и месяца, и миссис Проссер решила, что в дом вот-вот проникнет кто-то из той же шайки. Потрясенная леди громко вскрикнула, и тут же рука потихоньку соскользнула с подоконника.
Обыскали сад, но никаких следов постороннего под окном не обнаружили, да и подойти вплотную к стене, где были выстроены в ряд цветочные горшки, не представлялось возможным.
Тем же вечером в кухне несколько раз слышались быстрые постукивания в окно, напугавшие женщин. Один из лакеев, прихватив ружье, распахнул заднюю дверь, но ничего за ней не обнаружил. Закрывая ее, он ощутил, однако, что кто-то «колотится» и налегает на дверь снаружи. Оробевший лакей при повторном стуке в окно уже не двинулся с места.
На следующий день, в субботу, около шести, кухарка, «женщина честная и трезвая, на исходе шестого десятка», оставалась вечером в кухне одна. Случайно подняв глаза, она увидела в окне все ту же, надо полагать, руку: полную, но изящную и аристократичную; ладонь была прижата к краю стекла и медленно скользила вверх-вниз, словно что-то нащупывая. Кухарка вскрикнула и забормотала молитву. Рука исчезла не сразу, а несколькими секундами позже.
Вслед за тем звуки стали возобновляться каждый вечер; это был стук, словно бы костяшками пальцев, в заднюю дверь, вначале осторожный, а затем все более ожесточенный. Лакей не отворял дверь, а лишь спрашивал: «Кто там?» Никто не откликался, но слышно было, как на дверь ложится ладонь и осторожно шарит по ней.
Все это время в задней комнате (она в ту пору служила гостиной) мистера и миссис Проссер то и дело беспокоили постукивания – то легкие, словно кто-то пытался потихоньку привлечь их внимание, а то и громкие, резкие, так что казалось – стекло вот-вот разобьется.
Все вышеописанное случилось в задней части дома, которая, как вам уже известно, выходила в сад. Однако во вторник, около половины десятого, те же звуки послышались у двери холла и продолжались почти два часа, к раздражению хозяина дома и ужасу его жены.
После этого несколько дней все было спокойно, и обитатели дома начали надеяться, что неприятностям пришел конец. Поздним вечером 13 сентября горничная-англичанка Джейн Истербрук отправилась в буфетную за серебряной чашей, в которой хозяйке подавали поссет; случайно остановив взгляд на крохотном, всего лишь в четыре стекла, окошке, она заметила, как в дырочке для болта, на котором крепился ставень, забелел сначала кончик пальца, а потом короткий и толстый палец просунулся почти целиком. Он согнулся и стал поворачиваться туда-сюда – очевидно, в поисках задвижки, чтобы открыть ее. Горничная выскочила в кухню и там, как потом пересказывалось, «сомлела и свалилась без памяти, а назавтра весь день была чуть живая».
Мистер Проссер, человек трезвомыслящий и самонадеянный, как я понимаю, о привидениях и слышать не хотел и потешался над страхами домашних. Происходящее он считал чьей-то шуткой или мошеннической проделкой и ждал случая, чтобы поймать плута flagrante delicto[11]11
На месте преступления (лат.).
[Закрыть]. Мистер Проссер недолго хранил свои соображения в тайне, а постепенно посвятил в них домочадцев, суля при этом самые суровые кары предателю, ибо полагал, что таковой в доме завелся.
И в самом деле, пора было что-нибудь предпринимать: паника охватила не только прислугу – сама любезная миссис Проссер не находила себе места от тревоги. После заката солнца все обычно сидели дома, а если выходили на улицу, то ни в коем случае не в одиночку.
Неделю все было спокойно, а затем однажды вечером, когда миссис Проссер находилась в детской, а ее муж – в гостиной, в дверь холла негромко постучали. Мистер Проссер слышал это отчетливо, потому что погода в тот день стояла как никогда тихая. Ранее загадочные звуки ни разу не раздавались в передней части дома, кроме того, по сравнению с прежними они несколько изменились.
Мистер Проссер, не закрывая двери гостиной, осторожно вышел в холл. Судя по звукам, можно было предположить, что в тяжелую входную дверь легко и размеренно ударяли «раскрытой ладонью». Мистер Проссер намеревался внезапно распахнуть дверь, но затем передумал, повернул назад и стал неслышно взбираться по кухонной лестнице: там наверху, над буфетной, располагался чулан, где хранилось огнестрельное и холодное оружие, а также трости.
Здесь мистер Проссер подозвал доверенного слугу, сунул себе в карманы пару заряженных пистолетов, пару дал слуге, вооружился еще и тяжелой прогулочной тростью, и оба на цыпочках двинулись к парадной двери.
События развивались в точности так, как хотелось мистеру Проссеру. Он не спугнул нарушителя спокойствия – тот колотил в дверь все настойчивей, на сей раз ритмичными двойными ударами.
Мистер Проссер распахнул дверь и правой рукой перегородил проем, держа наготове трость. За дверью он ничего не обнаружил, но странным образом его руку словно бы кто-то подтолкнул, а затем протиснулся под нею в дом. Слуга ничего особенного не заметил и не мог взять в толк, отчего хозяин с такой быстротой обернулся, взмахнул тростью, а затем рывком захлопнул дверь.
С этого времени мистер Проссер раз и навсегда перестал поносить неведомого шутника и, как и семейство, предпочитал по этому поводу помалкивать. Он не мог отделаться от неприятной мысли, что, отворив в ответ на стук дверь, впустил в дом некое враждебное существо.
В тот вечер он не сказал ничего миссис Проссер, но удалился в спальню раньше обычного и «некоторое время листал Библию и читал молитвы», что, надеюсь, не вызовет у читателя недоумения. Мистер Проссер долго, видимо, лежал без сна, пока около четверти первого не услышал, как чья-то рука постучала, а затем попыталась открыть снаружи дверь спальни.
Мистер Проссер в ужасе вскочил и, запирая дверь, крикнул: «Кто там?» – но в ответ услышал лишь знакомые звуки: рука осторожно ощупывала дверь.
На следующее утро на столе в малой гостиной, где накануне распаковывали фаянсовую посуду и прочую домашнюю утварь, горничная обнаружила в пыли отпечаток руки. Испуг Робинзона Крузо при виде следа нагой стопы на морском песке не идет ни в какое сравнение с ее ужасом. К тому времени домашние уже вздрагивали при одном слове «рука».
Мистер Проссер счел необходимым осмотреть этот отпечаток и выяснить, в чем дело, чтобы (как он впоследствии уверял) успокоить прислугу, – сам он не ждал уже от своих исследований никакого ободряющего результата. Как бы то ни было, он призвал в малую гостиную одного за другим всех домочадцев и велел каждому положить ладонь на тот же стол; таким образом оставили свои отпечатки все, кто жил в доме, включая самого мистера Проссера и его супругу; в данных под присягой письменных показаниях мистер Проссер утверждал, что таинственный отпечаток не имел ничего общего ни с одним из прочих, но во всем соответствовал описанию призрачной руки, данному миссис Проссер и кухаркой.
Всем стало понятно, что обладатель загадочной руки, кто бы он ни был, дает таким образом знать: отныне он водворился внутри дома.
Миссис Проссер стали мучить по ночам странные, жуткие сны, некоторые из них подробно пересказала в длинном письме тетя Ребекка – иначе как кошмарами их не назовешь. А однажды ночью, когда мистер Проссер запер дверь спальни, его поразила царившая в помещении полнейшая тишина – не слышно было даже дыхания. Мистера Проссера это насторожило, поскольку он знал, что жена уже в постели, а на слабость слуха он никогда не жаловался.
У изножья кровати на столике горела свеча, мистер Проссер держал в руке еще одну, а под мышкой сжимал гроссбух своего тестя. Проссер раздернул полог и на несколько секунд застыл, пораженный ужасом, поскольку принял свою жену за мертвую: ее лицо было недвижимо, бледно и покрыто испариной; на подушке, за пологом, рядом с ее головой супруг заметил – как ему показалось в первое мгновение – жабу; вглядевшись, он узнал все ту же пухлую кисть руки; запястье лежало на подушке, а пальцы тянулись к виску спящей.
Ошеломленный мистер Проссер запустил тяжелой книгой в полог, туда, где должен был прятаться обладатель руки. Рука быстро, но плавно отдернулась, полог всколыхнулся. Мистер Проссер обогнул кровать и успел заметить, как та же полная белая рука (так ему показалось) закрывает изнутри дверь туалетной комнаты.
Мистер Проссер резко распахнул дверь и вгляделся: если не считать одежды, развешенной вдоль стены, туалетного столика и зеркала напротив окна, комната была пуста. Проссер захлопнул и запер дверь, чувствуя (по его собственным словам), что «вот-вот рехнется»; затем с помощью колокольчика вызвал слуг; немалого труда им стоило пробудить от «забытья» миссис Проссер; судя по выражению ее лица, супруг решил, что во время «транса» она пережила «смертные муки». Тетя Ребекка добавляет: «Не просто смертные – адские; я могу это утверждать, поскольку слышала из ее собственных уст, какое видение ее посетило».
Но кульминацией описываемых событий стала странная болезнь старшего сына хозяев дома, которому шел в ту пору третий год. Мальчик оставался в сознании и при этом проявлял все признаки крайнего испуга. Доктора распознали ранние симптомы водянки головного мозга. Миссис Проссер подолгу просиживала вместе с няней у камина в детской, чрезвычайно удрученная состоянием ребенка.
Кровать мальчика стояла у стены, изголовьем к шкафу, дверца которого была чуть приоткрыта. Изголовье окружала занавеска, длиной приблизительно в фут, она скрывала из виду часть подушки – десять-двенадцать дюймов.
Женщины обратили внимание, что малыш ведет себя значительно спокойнее, когда его держат на коленях. Ребенка убаюкали и уложили обратно в постель, но не прошло и пяти минут, как мальчик забился в новом припадке, и тут только нянька в первый раз обнаружила причину его испуга, а вслед за ней – и миссис Проссер, проследившая направление ее взгляда.
Обе женщины ясно увидели, что из-за дверцы просовывается ладонью вниз толстая белая рука и, в тени занавески, тянется к головке малыша. Мать вскрикнула, выхватила ребенка из кровати и бросилась бежать вниз по лестнице, нянька за ней. Едва успели они влететь в спальню, где лежал в кровати мистер Проссер, и закрыть за собой дверь, как снаружи донесся негромкий стук.
Рассказанным дело далеко не ограничивается, однако здесь пора остановиться. Странным представляется мне то, что, кроме призрачной руки, в повествовании более ничто не фигурирует. Обладатель руки не показался ни разу, тело при руке, судя по всему, имелось, но каждый раз ловко пряталось от глаз наблюдателей.
В 1819 году я встретил джентльмена по фамилии Проссер на завтраке в колледже – это был высокий старик с косичкой из седых волос, степенный, но общительный. Без лишних подробностей, но достаточно обстоятельно он поведал нам историю своего кузена, Джеймса Проссера. Тот жил в детстве в старом доме вблизи Чейплизода и спал в детской, о которой его мать впоследствии говорила, что там нечисто. С тех пор всякий раз, когда случалось захворать или просто переутомиться, его преследовало видение, знакомое с самого раннего детства: толстый и бледный джентльмен – каждый завиток парика, каждая пуговица, складка украшенного кружевами наряда, мельчайшие черты его доброго болезненного лица запечатлелись в памяти Джеймса Проссера яснее, чем портрет его собственного дедушки, которого он трижды в день наблюдал за трапезой.
Обо всем этом мистер Проссер рассказывал как о примере удивительно навязчивого и принявшего устойчивую форму кошмара и намекнул, что «бедный Джемми» (о котором он говорил в прошедшем времени) при его упоминании неизменно начинал сильно волноваться.
Надеюсь, читатель простит меня за то, что я уделил столько внимания Дому с Черепичной Крышей, но подобного рода легенды всегда обладали в моих глазах непреодолимым очарованием, а люди эгоистичны, старики в особенности – вечно болтают о том, что только им одним и интересно.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?