Читать книгу "Lex. Растопить сердце байкера"

Глава 24

Воспоминания Леси

Мы жили, как и многие в нашем поселке. Простой деревянный дом, который остался еще от прабабушки, огород, куры, заготовки на зиму, колодец во дворе, печка на дровах и недалеко от дома речка, возле которой мы играли в детстве.

И история у моей мамы банальная. Таких в нашей стране много. Уехала в город учиться, на последних курсах забеременела и оказалась не нужна своему парню вместе с ребенком. Деваться было некуда. Она вернулась к матери. Родилась я. Меня любили как-то по-своему. Мама добрая была, а бабушка очень строгая, причем и со мной, и с мамой. Но со мной строже.

«Маму воспитывать уже бесполезно, она себе жизнь испортила, так хоть из тебя человека вырастим», – говорила она.

Мы и огородом полностью сами занимались, и готовить меня бабушка учила, и к чистоте в доме относилась очень строго. Я и сама любила порядок, хотя, конечно, иногда капризничала, потому что и погулять дольше хотелось, да и уроков много учить. Но ребенком была послушным и благодарным. Поводов для обратного не было.

А потом в нашем доме появился он. Мама привела мужчину и представила его семье. Бабушка тогда уже была совсем старенькой, часто болела и ничего не стала говорить. Нам и старому дому нужны были мужские руки. Да и мама столько лет была одна. После того разочарования с мужчинами у нее отношения не складывались совсем. Я же за нее была искренне рада. Видела, что она влюблена. Меня устраивало, что не требовалось называть отчима папой. Я называла его по имени – Николай.

Иногда он выпивал. Вечером за ужином или по праздникам. Но в поселке полно алкашей и тем, что мужик прикладывается к рюмочке за тарелкой борща, меня было не удивить. Раздражало только, что после рюмочки в нем все чаще просыпался воспитатель. Мы ругались, а мама умоляюще смотрела на меня и кидалась успокаивать отчима. Было обидно, что в таких, хоть и мелких, но все же конфликтах она все чаще принимала его сторону и потом тихонечко, шепотом, сидя на моей кровати, оправдывала его поведение заботой и тем, что он все же столько для нас делает.

Мне хотелось для мамы счастья, и я не возражала, зная, что меня она все равно любит, и видела, как ей сложно между нами разрываться.

Алкоголя в нашем доме становилось все больше. Стали появляться его друзья, которые вели себя по-хамски по отношению к маме.

Я спрашивала:

– Зачем ты им позволяешь? Зачем ты это терпишь?

А она мне только:

– Тише, услышит. Ругаться будет. Они просто выпили чуть-чуть. Не обращай внимания.

Не обращать внимание было сложно, но ради нее я старалась. Сжимала зубы и убиралась после их попоек, ухаживала с бабушкой, которая совсем перестала ходить, училась, подрабатывала по мелочи. В поселке с этим проще. То овощи на рынок можно отнести, то помочь соседям за денежку. На всякие мелкие расходы хватало, не больше. А вот дома денег не хватало катастрофически.

Мы словно катились кубарем в яму и притормозить возможности не было.

Однажды я вернулась домой со школы и услышала, как мама плачет. Очень громко, истерично, навзрыд. Не разуваясь, вбежала в комнату и увидела, как над ней, пошатываясь, стоит снова пьяный отчим, а она держится за красную щеку одной рукой, второй обнимая себя за живот.

Это было страшное зрелище, не требующее дополнительных пояснений девочке-подростку. Отчим начал поднимать на нее руку.

Разъяренный, поплывший взгляд говорил о том, что, если я вмешаюсь, достанется и мне. Не вмешаться я не могла. Кинулась к маме, обняла ее и получила свой первый в жизни удар от другого человека. Тяжелый, как бьют только мужчины. В голове зашумело, но я продолжила обнимать и закрывать собой рыдающую маму, стараясь не разреветься вместе с ней.

Следом был еще один удар. Отчим пнул меня грязным старым сапогом по голени, плюнул на пол и ушел. А мы сидели на этом грязном полу и рыдали. Я умоляла маму выгнать его, ведь он перешел грань. Оставаться с ним в одном доме опасно.

Когда не стало бабушки, наша жизнь окончательно превратилась в ад. Хозяином в доме стал он, бутылки самогона, водки, пива и его бесконечные друзья и даже подруги такого же вида, как и он сам.

Отчим позволял себе заниматься пьяным сексом с другими женщинами прямо в нашем присутствии, просто уводя их в комнату, где раньше жила бабушка. Мама плакала, но терпела. Это какая-то чертова зависимость! Больная зависимость от ненормального мужика! А я не могла ее бросить. Мне было страшно, что отчим просто ее убьет. Да и идти было некуда. Ни родственников, ни другого жилья у нас не было. Я несовершеннолетняя и перспектива попасть в детский дом мне казалась еще ужаснее. И мама… мама осталась бы с ним одна.

Я хорошо помню, как научилась засыпать под пьяные крики, звуки ударов и звон бутылок. Как вжимала голову в плечи, убирая следы попойки, вернувшись со школы. Наш уютный теплый дом превратился в грязный, вонючий притон и даже открытые окна и двери не могли выветрить запахи, впитавшиеся в стены.

Мама тоже начала выпивать вместе с его компанией. А я… Я за любую провинность получала от отчима по лицу, заднице или спине. Это смотря куда он по пьяни попадет ногой, рукой или тем, что попадется под руку.

Залечивала синяки, лишилась друзей. Кто захочет дружить с девочкой, у которой дома творится такое и вся одежда, стирай ее – не стирай, провоняла сигаретами и дешевым бухлом?

Сколько раз дома были пьяные драки… Оттуда и навыки первой медицинской помощи. Откажешься – получишь, и лечиться опять придется самой.

Я ждала свои восемнадцать лет, чтобы уехать. Мечтала забрать маму и сбежать. Она бы устроилась на работу в городе. И я бы нашла подработку. Вместе мы бы справились.

Но это мечты… есть такие мечты, которые не сбываются.

Ночь, которая лишила меня мамы, я не забуду никогда. Зима. За окном валит снег и только свет, падающий на него из некоторых окон, разбавляет кромешную тьму маленького поселка. За окном мороз. В доме тоже холодно. Видимо, в печь никто не докинул дров. Но проснулась я не от холода. Проснулась я от хриплых мужских стонов, разнокалиберного мата за стеной. С ними смешался женский плач и мольбы остановиться. Меня тогда как кипятком облили.

Я подскочила с кровати и прямо в тонких носках помчалась по ледяному полу в соседнюю комнату.

Сердце остановилось, когда я увидела, что четверо мужчин во главе с отчимом делают с моей мамой. Все пьяны и возбуждены до какого-то безумия в глазах. Они разложили ее на старом развернутом диване-книжке и…

Боже, это было так ужасно…

Отчим оглянулся на меня. Взгляд ошалелый, звериный.

– Хочешь присоединиться? – зло усмехнулся он. – Если нет, то пошла вон отсюда и только пикни! Соплячка!

– Отпустите ее, – прохрипела я. – Пожалуйста, отпустите.

– Пошла вон, я сказал! – вызверился отчим. – Взрослые дяденьки без тебя разберутся, что им делать.

И я убежала. На улицу. Стучалась в окна к соседям, умоляла помочь, спасти мою маму, но никто не осмелился. А полиция, узнав куда ее вызвали, не торопилась ехать. Это ведь семья алкашей, где вечно что-то происходит.

Тогда я забилась в сарай и тихо подвывала от безысходности.

Домой вернулась только на рассвете, когда выспавшийся дежурный наряд все же приехал посмотреть, что случилось. А случилось страшное… Моей мамы не стало.

Ее гибель списали на бытовую драку, а опеку надо мной отдали отчиму. Возиться никто не хотел. Да и до восемнадцати мне оставалось совсем немного.

После гибели мамы я кинулась в наш с ней тайник, куда мы откладывали деньги. Там должна была скопиться достаточная сумма, чтобы я смогла уехать. Но ее там не оказалось. Тайник был пуст. А вместе с деньгами в доме не обнаружились ни бабушкины золотые украшения, ни мамины любимые сережки. Ничего не осталось. Только простое колечко на моем пальце, которое представляет теперь самую высокую для меня ценность.

Я плохо помню те несколько месяцев после смерти мамы. Много плакала, видя в кошмарах ночь ее гибели. А потом она вдруг перестала мне сниться. Совсем. Осталась только тяжелая тоска по человеку, который меня любил. Я заполняла дыру внутри теплыми воспоминаниями о ней, бабушке и своем детстве. Заканчивала школу, рассчитывала на поступление в город и общежитие. Пыталась подрабатывать, но все деньги находил и пропивал отчим, куда бы я их не прятала.

Это было очень странное время. Я будто спала и не могла проснуться. И день моего восемнадцатилетия больше не приносил ощущения освобождения. Это был просто день. Еще один день, когда я вернулась домой, выгребла из-под стола бутылки, обработала новую ссадину на лбу ублюдка и ушла к себе делать уроки, даже не пообедав. Нечего. Недавно заработанные у соседки деньги он снова нашел и пропил.

Через некоторое время я все же нашла в себе силы и решила попробовать сопротивляться ему. Отвоевать дом, в котором выросла, ведь опеки надо мной у отчима больше нет, да и прав на этот дом у него никаких. Это понимала даже я, маленькая, затюканная им, сельская девочка.

Моя попытка закончилась черными с кровавыми подтеками синяками на ребрах и тем, что он вышвырнул меня из дома среди ночи в том, что я успела на себя надеть. Не дал забрать документы, да и возвращаться за ними мне было страшно.

А дальше отчаяние, речка, рыбка, спасшая мне жизнь, и долгая дорога в никуда, где мне в очередной раз показали, что мечты не сбываются, и девочка-бомж вызывает такое же пренебрежение и отторжение у общества в городе, как было у нас в поселке. Если бы не Лекс и Марат, я правда не знаю, чем бы все это закончилось.

Глава 25

Лекс

В моем гараже еще никогда не было так тихо как сейчас. Кажется, даже едва разыгравшийся на улице ветер стих в ужасе от услышанного. Мы с Маратом смотрим друг другу в глаза. Подозреваю, в моих он видит то же, что и я в его – самую кровавую смерть для ублюдка и всех тех, кто не помог тогда Домовенку. Для всех, кто отвернулся от нее в тот момент. Для тех, кто оставил на попечении твари, считающейся человеком лишь по недоразумению. Я очень надеюсь, что он еще не сдох. Я хочу прикончить его сам!

Моя девочка сидит и ковыряет собственные ногти. Втянула голову в плечи, совсем потухла и стала еще меньше, чем она есть на самом деле. Худенькая, голубоглазая потеряшка.

Ярость разгоняется и сжигает вены. Воздух вокруг начинает трещать и искрить, покалывая кожу. Дрожащей от перенапряжения ладонью накрываю ручки Леси, сжимаю. Она тихо стонет. Больно.

– Прости… – звуки так тяжело даются, будто это я сейчас вывернул наизнанку душу. – Адрес.

– З-зачем? – у нее стучат зубки. – Нет, – крутит головой, так и глядя в стол. Светлые волосы падают вперед, закрывают лицо.

– Леся, адрес! Сейчас! – челюсть сводит, ноздри раздуваются. Перед глазами раздражающая красная пелена, зато в башке звенит одна единственная ясная мысль. Она у нас с Мариком схожа.

Друг молча сжимает кулаки и играет желваками, стараясь просто ровнее дышать, но у него хуево получается.

– Лекс, пожалуйста, – Леся все же поднимает на меня взгляд.

Я тону в нем. Падаю и лечу на самое дно синей бездны. Она высасывает из меня кислород. Легкие горят, сердце буксует, качая по венам чистую злость.

– Адрес! – скриплю зубами. – Не заставляй меня быть грубым. Я не хочу так с тобой… Дай мне адрес, малыш.

– Тогда я поеду с вами, – губки дрожат, но смотрит упрямо.

Понимаю, не отступит.

А может и правильно. Надо сломать к херам этот ее страх. Пусть увидит, что бояться ей больше нечего. И я киваю под недовольным взглядом Марата. Это мое решение, мне и нести за него ответственность.

– Поедешь, если будешь слушаться меня. Беспрекословно, Леся! Без всяких внезапных выходок. Адрес!

Через пятнадцать минут мы выезжаем на своих байках за территорию гаражей. Хрупкая девочка жмется ко мне всем телом и крепко держится, устроив руки на поясе. Пальчики цепляются за ремень брюк. Спиной чувствую ее дыхание и ее тепло. Дорога в визоре смазывается от быстро набранной скорости. Мы очень старались держать себя в руках в городской черте, но байки все равно, агрессивно рыча, все время дергались и срывались со своих мест с первой вспышкой нужного сигнала светофора, уходя в точку для оставшихся позади водил. Собрали несколько камер. Будем ждать штрафы. Сейчас вообще насрать.

Я кручу в голове ее рассказ и мне физически больно за нее и за все, что ей пришлось пережить. Как, блядь, не сломалась, я понять не могу! Поражаюсь. Она же маленькая. Реально маленькая еще! Повзрослеть не успела. А окружающий мир уже пытается ее сломать и закатать в асфальт. Я тоже хорош… Чуть не добил.

Нет, я, конечно, слышал, что чем дальше народ живет от цивилизации, тем больше неприкрытого дерьма из него лезет, потому что там безнаказанность и всем тупо лень разбираться. Но то, что я узнал, рвет все мои шаблоны. К херам сносит крышу и пробуждает инстинкты. Разные, странные. У меня раньше и близко ничего подобного не было.

На секунду оторвав одну руку от руля, прикасаюсь холодными пальцами к Лесиной ладошке. Она вздрагивает всем телом. Испугалась. Снова перехватываю руль и обхожу Марата на повороте, первым выскакивая на трассу. Примагниченный к панели телефон рисует маршрут, и мы летим, реально летим на максималках, не видя перед собой ни хрена, кроме дороги и фар редких машин, движущихся в город.

Здесь гораздо холоднее. Радует, что дорога сухая и ветер сейчас в спину. Природа словно подгоняет нас вперед, тоже желая отомстить за мою девочку.

Сворачиваем с трассы на дорогу к поселку. Скорость приходится сбавлять. Асфальт быстро заканчивается, дальше грунтовка. Неплохая, надо сказать, но все же опасная. Мелкая каменная крошка под колесами делает дорогу скользкой.

Подняв визор шлема, немного смотрю по сторонам, пока навигатор ведет нас к нужному адресу.

Разнокалиберные домики стоят по краям от дороги и расползаются улочками в разные стороны. Есть совсем старые, кажется, даже заброшенные, а есть красивые, выкрашенные, ухоженные, с ровными аккуратными заборами и резными ставнями. Есть вполне современные строения, отделанные облицовкой или сайдингом, с пластиковыми окнами, но мне не нравится. Они здесь смотрятся инородно, портят всю прелесть сельской атмосферы.

Проезжаем мимо школы. Ее я угадываю сразу и улыбаясь, представляю, как мелкая Леся с большими бантами в светлых волосах и огромным портфелем ходит сюда пять дней в неделю, усердно скрипит ручкой по тетрадке и читает стихи у доски.

Я учился совсем в другой школе. У нас изначально царила атмосфера соревнований кошельков и статусов наших родителей. Бюджетников не любили и всячески унижали, потом переросли это и просто игнорировали. Они были изгоями среди «золотой» молодежи, которая уже в десятом классе гоняла на собственных тачках, забив на права.

Про то, что у нас делали с такими вот правильными и очень красивыми девочками, вспоминать не хочется, потому что я представляю на их месте Лесю и понимаю, порвал бы за нее.

Или нет. Тогда бы, наверное, нет. А в случае чего, можно было позвонить брату, и он бы помог уладить любую проблему. Радомира даже в школу вызывали вместо отца, зная, что второму всегда некогда, а старший брат имеет на меня влияние.

Мы проехали мимо рынка, где мой малыш, видимо, и продавал иногда овощи с огорода. Сейчас ночь и здесь, конечно же, пусто. Ветер гоняет по асфальтированному пятачку коробку с мелким мусором и порванный целлофановый пакет.

Сворачиваем на одну из улиц. Светлая, 10. Надо же! По такому адресу живет такой ублюдок. Да и сам дом, мягко говоря, убит. В заборе по большей части нет реек. Его положило в двух местах, зато есть калитка и она даже заперта.

Я рассматриваю это жилище, сидя на байке. Шлем снял, повесил на руль. Марат стоит рядом и тоже рассматривает грязные окна без занавесок. В одном из них горит свет. С досок облупилась краска, и я не уверен, что наступать на ступеньки на крыльце безопасно.

Двор покрыт засыхающей травой. От нее толку больше, чем от забора. Хрен пролезешь!

Леся, едва дыша, уткнулась лицом мне в спину и сидит очень-очень тихо.

– Мар, сними ее, – прошу друга, продолжая стискивать руль обеими руками.

Марат ставит байк на подножку и помогает Лесе слезть с моего.

– Один пойдешь? – Киваю, слезая с мотоцикла. – Я присмотрю, – заверяет друг.

– Лекс, пожалуйста. Он на все способен. Когда пьяный, он…

– Ш-ш-ш… – подхожу вплотную к ней, прижимая спиной к Марату.

Друг крепче держит Домовенка за талию. Наклоняюсь и целую ее в дрожащие, холодные губки. Ярость во мне сейчас выжигает все, даже ревность, и я никак не реагирую на то, как тесно моя Леся прижата к Марату моим телом и его руками.

– Будь умницей. Ты обещала, – провожу пальчиками по ее лицу и отхожу к своему мотоциклу.

Снимаю шлем с руля и, размяв до хруста шею, пинаю ботинком калитку. Крючок слетает с нее вместе с креплением. Наступаю прямо на вытоптанную в сухой траве дорожку. Мусор валяется, бутылки пустые даже не из-под водки, самогон.

Чем ближе подхожу, тем отчетливее ощущаю вонь от приоткрытой входной двери. Бурная фантазия рисует в этом антураже Лесю и убивать хочется еще сильнее. Прямо перед входом натягиваю на лицо горловину футболки, чтобы невыносимый, тошнотворный запах человеческого ссанья, грязи и дешевого бухла не свернули мне желудок. Во рту уже стоит омерзительный привкус.

Под подошвой ботинок что-то хрустит. Надеюсь, это стекло, а не кости крыс, ставших обедом для жителей данного притона.

Дверей внутри нет. Очевидно, что когда-то были, но их снесли в пьяной драке.

Сердце болезненно сжимается, когда я отчетливо понимаю, в какой из комнат жила Леся. В маленькой детской… На кровати, на грязном розовом белье со слониками спит какое-то тело. Баба. С остатками женственности на пропитом лице. На навесной полке стоят учебники за одиннадцатый класс. Не сдала в библиотеку, была вынуждена бежать. Выше сидит кукла, стоят пыльные статуэтки. В еще советском коричневом шкафу с покосившейся глянцевой дверкой лежат ее вещи. Совсем немного. Веду по ним пальцами, спотыкаясь ботинком о рюкзак со значками и маленьким плюшевым шариком-брелоком на застежке.

В груди давит все сильнее.

Скрипя зубами, прохожу дальше и вижу… Блядь, я вижу тот самый диван, где все случилось с ее мамой! Он так и стоит в самой большой комнате дома, а на нем спит ОН. Я уверен, что не ошибаюсь. Пока малышка рассказывала, я четко представлял себе эту тварь именно так. В старых синих трико с хлястиками внизу на штанинах, отвисшими коленями и мотней, где у нормального мужика должны быть яйца. В тельняшке с длинным рукавом и зверской рожей.

Не знал, что таких любят. У него же на ебале написано: «Уголовник!»

Похожу к дивану. Он чувствует мой взгляд, открывает осоловелые после очередной попойки глаза и хрипло возмущается:

– Ты кто, бля? – пытается сесть.

– Твоя смерть, – холодно усмехнувшись, со всей дури луплю его шлемом в морду.

Глава 26

Леся

Нервно переступаю с ноги на ногу, гипнотизируя вход в дом. Оттуда слышен грохот и звуки ударов. Марат напряженно следит за мной, а я совсем не могу стоять на месте. Идти внутрь страшно, но оставлять Лекса наедине с отчимом еще страшнее. Я слишком хорошо понимаю, чем там все может закончиться.

Из темного дверного проема буквально вываливается незнакомая мне фигура неопределенного пола. Спотыкается, бежит к калитке. Женщина. Точнее была ею когда-то. Пока бесконтрольное употребление алкоголя не сотворило из нее такое.

– Убивают, – прокуренным голос хрипит она, мчась прямо на нас. – Убивают! Помогите!

Марат успевает заслонить меня собой, и женщина врезается в него, обдавая и меня алкогольными парами. Она впивается скрюченными, заветренными пальцами с чернотой под ногтями в рукава его куртки. Мар грубо ее отталкивает. Женщина теряет равновесие, падает на задницу и с земли продолжает верещать:

– Спасите! Помогите! Убивают!

А до меня вдруг доходит, что другого шанса сбежать от надзора друга не будет. Я выскакиваю из-за его спины и со всех ног мчусь в дом.

– Леся!!! – рычит Марат.

Оглядываюсь. Он спотыкается о пьяную женщину, смачно матерится и бросает на меня предостерегающий взгляд. Плевать. Я не могу позволить Лексу совершить непоправимое.

Врываюсь в дом, делаю неосторожный вдох, и тошнота моментально подкатывает к горлу. Зажав рот ладошкой и всеми силами отключаясь от страшных воспоминаний, иду на звук.

– Боже, Лекс… Нет! Нет-нет-нет! – шепчу, глядя, как парень со всей дури наносит удар тяжелым ботинком по ребрам лежащего без сознания отчима. Его накрыла настоящая ярость.

Подбегаю к Лексу, цепляюсь за его руку. Шлем с разбитым визором валяется на полу возле головы отчима. Вместо лица кровавое месиво. Тельняшка в алых брызгах. Одна нога неестественно вывернута.

– Остановись, – буквально висну на локте Лекса. – Остановись, пожалуйста. Ты… ты, кажется, убил его. Остановись… тебя же посадят. Это ему ничего не будет, а тебя посадят. Я не смогу без тебя. Пожалуйста, Лекс. Ты – все, что у меня есть.

Он смотрит на меня своим тяжелым, злым взглядом. Губы вздрагивают от ярости. Скулы заострились от напряжения. Все жилы и вены на шее проступают через кожу, а ладони сжаты в мощные кулаки.

– Не надо больше, – говорю еще тише. – Надо уходить.

В комнату входит Марат. Смотрит на нас с Лексом, на отчима. Кривится от брезгливости. В его взгляде нет ни грамма жалости. Тоже злость и пренебрежение.

– Не давай матери денег, Мар, – грустно улыбаюсь другу. – Может быть вот так.

Марат кивает, наклоняется и прикладывает пальцы к шее отчима. Задумчиво прикрывает глаза, кивает и разгибается.

– Живой, сука. Не добил, – смотрит на Лекса.

– Добить? – холодно ухмыляется он.

– Нет! – выкрикиваю, пока Марат не ответил. По глазам вижу, он бы добил его сам.

– Леся, забери свои документы, – хрипло говорит Лекс. – Если знаешь, где документы на дом, тоже прихвати. Ну и посмотри, может что ценное осталось лично для тебя, чтобы ты хотела забрать. Но я бы не стал. Я бы сжёг тут все к хуям вместе с ним, – пинает тело отчима.

– Ничего для меня ценного здесь не осталось, – я сейчас это особенно отчетливо понимаю. Даже ощущения дома, по которому я так скучала, больше нет.

Чужое место. Не мое. Грязное, вонючее, причиняющее болезненные воспоминания.

Где лежат документы, я знаю. Нахожу их без особых проблем. И паспорт, и медицинский полис, и бумаги на дом и участок. А еще альбом со старыми фотографиями. Все. Больше ни к чему не прикасаясь возвращаюсь к парням.

– Я скорую вызвал, – сообщает Марат. – А нам лучше уйти отсюда. Он даже не человек уже, а привлечь могут, будто он им еще является. Поехали.

Лекс удивительно быстро соглашается. Скорее всего они успели поговорить, пока я перебирала документы.

Выходим на улицу. Синхронно делаем по глубокому вдоху. Парни сплевывают себе под ноги, закуривают. Мне тоже очень хочется чем-то забить запах, осевший в носоглотке и на языке. Лекс считывает меня, наклоняется и целует, оставляя на губах привкус сигаретного дыма. Так лучше. Утыкаюсь носом в его куртку и дышу запахом осени и его одеколона.

– Мы можем заехать еще кое-куда? – заглядываю своему парню в глаза.

– На кладбище? – он сразу все понимает. Мне остается только кивнуть.

– Сядешь передо мной, будешь навигатором.

Мы слышим сирену приближающейся скорой. Парни быстро рассаживаются по мотоциклам. Лекс устраивает меня боком перед собой. Свесив на один бок и подобрав под себя ноги, стараюсь не шевелиться, чтобы не мешать движению.

Нам надо снова выехать на трассу, только с другой стороны поселка. Проехать вглубь полей по грунтовке. И мы попадаем на местное кладбище с простенькими памятниками и деревянными крестами.

Ни у бабушки, ни у мамы памятников нет. Ставить их было некому и не на что. Дорогу я хорошо помню и, несмотря на темную ночь, уверенно иду между могилок, оставляя парней чуть позади.

Нахожу два покосившихся деревянных креста с гравировкой на успевших поржаветь по краю табличках. За спиной чувствую молчаливую поддержку Марата и Лекса.

Не знаю, что со мной не так. Думала, разревусь сразу, как приду сюда, но внутри так пусто.

– Привет, мам, бабуль, – грустно вздыхаю. – Совсем никто за вами не ухаживал…

Наклоняюсь и с остервенением начинаю выдирать сухую траву из земли, вкладывая всю свою злость и обиду в ни в чем неповинные сорняки.

– Я не понимаю, мам! – срываюсь на крик. – Я и раньше не понимала, и сейчас не понимаю! Объясни! – мой голос эхом разносится над полем вокруг. – Объясни, почему ты выбрала умереть, а не меня? Почему променяла свою единственную дочь на алкоголика, который тебя убил?! – зло швыряю сухую траву себе под ноги. – Ты чуть не убила меня своим уходом, мама! Ты этого хотела? За что? Я же всегда была послушной дочерью! Я любила тебя! Я хотела, чтобы ты была счастлива! А ты меня бросила! Ты выбрала его! А потом не стала бороться и просто ушла. Позволила ему убить себя! Позволила ему забрать себя у меня! Я осталась одна, мама! На улице! Знаешь, как мне было страшно? Знаешь, сколько ты мне снилась?! – голос хрипит. Я без сил падаю на колени и понимаю, что все же плачу. – Ты больше не снишься мне, мама. Ты даже во снах ко мне не приходишь. А я… я все равно пришла. Ты видишь? Я пришла к тебе! Я помню эту чертову дорожку сюда. Она впечаталась мне в память, как и та ночь, когда тебя убивали. Я всю жизнь буду это помнить, – зажав ладонями рот, рыдаю в голос, наплевав на все. Мне адски больно. Просто невыносимо больно. И вместе с тем становится легче. Я высказала все, что носила в себе.

Сильные руки отрывают меня от земли, крепко сжимают. Уткнувшись носом в грудь Лекса, я все плачу и плачу. Никак не получается остановиться. Он молча гладит меня по волосам и спине, давая выплеснуть все эмоции.

Как только снова могу дышать, выставляю ладошки вперед в молчаливой просьбе отпустить. Он послушно размыкает руки, и я снова разворачиваюсь к могилкам мамы и бабушки.

– Представляешь, мам, после всего, что случилось, я смогла влюбиться. Сильно-сильно влюбиться. Но тебя и твоего выбора я все равно никогда не пойму. Я еще обязательно приду к тебе. Даже если ты обиделась сейчас на меня и не захочешь, я все равно буду приезжать! – упрямо топаю ногой, подхожу ближе, прижимаюсь губами к кресту, обнимаю его руками и плачу уже совсем иначе. Без боли. С обычной детской тоской по своей мамочке. И мне на мгновение кажется, что это ее руки обнимают меня за талию, и ее губы целуют в макушку.

Лекс оттягивает меня от креста, разворачивает к себе и собирает губами соленые капли с моих щек.

– Ты у меня невероятно сильная, – шепчет он. – И ты не одна. И я тоже люблю тебя, – хрипит, держа мое лицо в своих ладонях. – Нам надо ехать.

Устало киваю. Меня накрывает такой слабостью, будто я шла до поселка пешком. Спотыкаюсь на каждом шагу. Лекс поднимает на руки и выносит к байкам. Сажает перед собой, испугавшись, что я могу не удержаться и упасть на большой скорости.

Одной рукой придерживает меня, второй крепко держит руль и едет очень аккуратно. Марат то ровняется с нами, то уходит назад.

С такой скоростью мы будем ехать гораздо дольше, чем долетели сюда, но так даже лучше. Мне нужно это время, чтобы побыть в своей пустоте и избавиться от нее.

Не одна… Я больше не одна. С ним не страшно. Лекс – это моя стена. За ней можно спрятаться, а можно облокотиться. И мне в любом случае будет надежно.