Текст книги "Институт идеальных жен"

Глава 13
Возвращение в пансион

Мейбл

Пансион встретил нас тишиной, запахом отсыревших стен и полутьмой, характерной для пасмурных дней. Свечи были дороги, и в коридорах их жгли только вечером. Занятия уже начались, так что эхо не подхватывало ни оживленных голосов, ни цоканья каблучков – не считая, конечно, наших.

В этот день нас милостиво освободили от занятий. Мы много часов провели, трясясь в карете, и лично я, несмотря на то что большую часть поездки продремала (а может быть, именно поэтому), чувствовала себя сейчас совсем разбитой. Впридачу меня еще и сильно укачало: не следовало, наверное, пускаться в путь на голодный желудок, да к тому же после ненароком принятого яда.

Каждой клеточкой своего тела ощущая любую неровность дороги, я лишь плотно сжала губы и выпрямила спину, чтобы не позволить мадам Клодиль увидеть мою слабость. И только Амелия обеспокоенно косилась в мою сторону: видимо, понимала, что для меня, в отличие от сбежавшей игуаны, нехарактерен зеленый цвет лица. Интересно, что все-таки сталось с этой ящерицей?

Странно, но нас не расселили по разным комнатам. То ли директрисе не пришло в голову, что не стоит держать вместе двух непокорных пансионерок, то ли нас возвратили в прежнюю спальню умышленно, в назидание, чтобы мы понимали: ничего нельзя изменить.

Несмотря на то что нас почти сразу предоставили самим себе, разговора в тот день не получилось. Я чувствовала себя плохо и быстро заснула, а когда проснулась спустя несколько часов, обнаружила умиротворенно посапывающую Амелию. Тихонько подошла к ней и осторожно поправила одеяло: оно почти сползло на пол, как у ребенка. Прежде чем как следует укрыть подругу, я успела заметить, что ее ресницы слиплись, будто бы от слез, а в кулаке она сжимает, как сокровище, фантик от шоколадной конфеты. Улыбнувшись, я отправилась в ванную приводить себя в порядок, а затем – на поиски какой-нибудь еды. Больше из комнаты не выходила, не желая ни с кем встречаться. Но назавтра этого уже было не избежать.

Мы вместе спустились на первый урок, одетые и причесанные как положено. Амелия сжала губы, вздернула подбородок и поглядывала вокруг с вызовом. Себя я со стороны не видела, но, конечно, была не менее напряжена. Соученицы взирали на нас кто с сочувствием, кто со злорадством, а кто с банальным любопытством. Мы заняли привычные места.

– Мейбл, как я рада тебя видеть! – тут же защебетала Лизетта. – Я так соскучилась!

– Ни секунды в этом не сомневаюсь, – вежливо улыбнулась я. – Ты так сильно соскучилась, что даже донесла на меня мадам Клодиль, чтобы мы поскорее встретились вновь.

Бывшая подруга словно заледенела. Застыла без движения, только глаза лихорадочно бегали. Вне всяких сомнений, она не ожидала, что вскроется правда о ее участии в нашем с Амелией возвращении.

– Это правда?

– Ты рассказала о Мейбл мадам Клодиль?

Совершенно неожиданно для себя я обнаружила, что девушки глядят на Лизетту с нескрываемым порицанием. Даже те, кто прежде злорадствовал по поводу нас с Амелией. Не иначе, последним Лизетта невольно предоставила возможность почувствовать себя хорошими: может, они и были рады узнать о чужих неприятностях, но во всяком случае не приложили к этим самым неприятностям руку.

– Как ты могла? Она же твоя подруга!

– Право слово, видали мы таких «подруг»! О женской дружбе даже среди мужчин ходят байки.

– Глупости! Женщины ничем не хуже мужчин дружат! – не выдержала Амелия. – И даже лучше. Этим джентльменам только бы шпагами друг в друга тыкать.

– Верно, – поддержала я. – Не то что дамам. Те, в крайнем случае, в волосы друг дружке вцепятся. Обидно, но совсем не так смертоносно.

– Я ни на ком волосы не рвала! – принялась защищаться Лизетта. – И поступила именно как подруга. Я беспокоилась о Мейбл. Ей было опасно там, снаружи. – Она произнесла это так, будто сразу за стенами пансиона начинался бушующий океан и только здесь был островок безопасности и спокойствия. – Без старших, без помощи, без совета. В обществе сомнительных личностей.

Пару одобрительных кивков она заработала, но в основном девушки отреагировали совсем иначе. Судя по взглядам, они были очень даже не прочь незамедлительно оказаться за стенами безопасного пансиона вместе с парой-тройкой сомнительных личностей.

Однако ответить никто не успел. Ни мы с Амелией, ни наша группа поддержки, которая совершенно неожиданно оказалась столь многочисленной. В класс чинно ступила мисс Маргарет, и все притихли, принимая правила игры. Какие бы чувства ни владели каждой из нас, занятия должны были идти своим чередом. Так же, как и взрослая жизнь, которая не остановится только оттого, что кто-то не успел совладать со своими эмоциями. На этот урок можно опоздать, но вот добиться хороших результатов, не умея владеть материалом, не выйдет.

И все-таки я не отказалась от намерения прояснить с Лизеттой некоторые моменты. И потом, когда наступил достаточно длинный перерыв, пригласила ее в свою комнату для беседы. Там, больше не стесняясь чужих ушей, прямо спросила:

– Так почему же ты меня выдала? Только не подумай, пожалуйста, – я сочла нужным прояснить все до конца, – это не обида, даже не разочарование. Уже нет. Мне уже пришлось столкнуться с настоящими разочарованием и обидой, на фоне которых наша с тобой история – детский лепет. Мне просто любопытно понять, что же заставило тебя поступить так странно. Ведь никакой выгоды тебе от этого не было. Или я что-то упускаю? Может быть, это была месть? В таком случае за что?

Взгляд недавней подруги быстро утратил выражение гордой невинности. Он стал жестким, а постепенно – даже ненавидящим.

– А как ты сама думаешь? – прошипела Лизетта, тщетно ожидая от меня понимания, каковое мне, не иначе по скудоумию, никак не давалось. Пришлось «подруге» давать объяснения: – Изображаешь из себя принцессу, несчастную и обиженную жизнью? Сперва я тоже думала, что мы – товарищи по несчастью. Но оказалось, что все это была фальшь с самого начала.

– Какая фальшь? – вопросила я с недоумением, к которому примешивалось все возраставшее раздражение. – Разве я хоть раз солгала тебе с самого начала нашего знакомства?

Обвинения в нечестности глубоко меня задели, хоть я и старалась не демонстрировать бывшей подруге свою внутреннюю уязвимость.

– А как еще это назвать? – парировала Лизетта. – Бедная несчастная сиротка, которую злая мачеха выпихнула в пансион. Вот только ты не Золушка, дорогая моя. Тебя никто не заставлял мыть полы да перебирать крупу. И «злая мачеха» устроила тебе весьма неплохую партию. Со взрослым, состоятельным мужчиной, имеющим свой дом, положение в обществе, деньги, наконец. Подумаешь, он не похож на героя романтического романа! Зато в его обществе ты получишь возможность выйти в свет и вести достойную жизнь. И поладить с ним вполне сможешь, если только будешь подходить к браку с умом. Ты действительно получаешь все, кроме разве что бесцельных романтических бредней. И при этом ты безумно недовольна. Да половина пансионерок обзавидовались, а ты даже этого не замечаешь, усердно изображаешь оскорбленную невинность. Тебе хоть раз пришло в голову, что это твое «несчастье», из-за которого ты так глупо сбежала из пансиона, – это огромная удача для многих из нас? Так хоть постеснялась бы жаловаться!

– Я и не жаловалась, – возразила я. – Только тебе. Но тогда я думала, что ты – моя подруга, и значит, тебе есть дело до моих чувств. Иначе я ни за что не стала бы навязывать тебе свою откровенность.

– Да одна только твоя кислая физиономия чего стоила! И потом, не надо изображать из себя идеальную подругу. Много ты думала о моих чувствах? Можно подумать, тебя интересовало, как отнеслась бы к подобному браку я? А я тебе скажу. Я была бы на седьмом небе от счастья! Потому что меня, четвертую дочь, без приданого и не из слишком знатной семьи, ждет монашеская келья. Потому что замуж меня ни один более-менее достойный мужчина не возьмет.

– Точно не возьмет, – уверенно подтвердила я. – И не из-за приданого.

Одобрительный смешок, раздавшийся из-за двери, просветил меня о том, что у нашего разговора тет-а-тет имелся свидетель. Вернее, свидетельница, об имени которой я догадывалась. А вот Лизетта, раскрасневшаяся отнюдь не от стыда, а скорее от чувства, которое считала праведным гневом, была слишком занята собственными эмоциями, чтобы обратить внимание на негромкий звук.

– И не пытайся вызвать во мне угрызения совести, – продолжала я, не позволяя бывшей подруге вставить свое веское слово. – Твое положение и вправду незавидное, мое тоже не самое радужное. Наверное, именно потому мы и сошлись в свое время. Но знаешь что, ты – не первая девушка, у которой возникли проблемы с замужеством. Не все в этой ситуации отправляются в монастырь. И на подлость тоже идут не все. Можно, в конце концов, стать гувернанткой или наставницей в таком пансионе, как этот!

Впрочем, напрасно я вспомнила в тот момент про мисс Уэлси. Лизетте никогда не стать такой, как она, и дело, опять же, отнюдь не в деньгах или общественном положении.

– Ты! – сказала, как выплюнула, Лизетта. – Наглая избалованная девчонка!

Я уже собиралась уйти, но тут обернулась.

– Не вздумай со мной связываться. – Я подошла к девушке совсем близко и посмотрела в глаза. – Хуже будет. И не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Разумеется, я не имела в виду ничего определенного, но, видимо, решимости в моем тоне оказалось достаточно. Во всяком случае, ответить Лизетта не рискнула и молча проводила меня взглядом.

За дверью предсказуемо обнаружилась Амелия.

– Молодец! – одобрительно высказалась она, подстраиваясь под мой резкий от нервозности шаг. – Мне даже вмешиваться не пришлось. Не ожидала! Но почему она назвала тебя наглой избалованной девчонкой?

– Не знаю, – передернула плечами я. – А почему тебя покоробило именно это?

– Обычно так называют меня!

– Видимо, за время нашего отсутствия в пансионе мы стали похожи.

Некоторое время мы шли молча. Возможно, Амелия прокручивала в голове мое последнее высказывание, а может, думала о другом.

– Послушай, Мейбл. – Она потянула меня за рукав, и я остановилась. – А может, нам правда стоит уйти в монастырь?

Я взвесила это предложение, но вскоре отрицательно покачала головой.

– Жалко, – отрезала я.

– Что? Попусту потраченную жизнь? – скептически спросила она.

– Нет. Монастырь жалко. К тому же там не будут давать конфеты.

– Да, это большая жертва, – со вздохом согласилась подруга.

На улице было пасмурно и сыро, как и положено поздней осенью. Дождь перестал, но тучи пока не собирались расходиться. Задержавшиеся на деревьях капли то и дело, срываясь, падали в лужи, тревожа темную водную гладь. Этому немало способствовал порывистый ветер, раскачивавший ветки, а заодно сухие опадающие листья, из тех, на какие любят наступать мальчишки (а когда никто не видит, то и девчонки), дабы услышать хруст под ногами. Возле забора, отгораживавшего от прохожих пансион Святой Матильды, стоял высокий человек в длинном, прикрывающем колени пальто с высоко поднятым воротником, защищавшем от промозглого ветра. Мужчина чего-то или кого-то поджидал. Нетерпение проявлялось в том, что он то и дело покачивался с каблука на носок либо постукивал по камням мостовой модной тростью, которую крепко сжимала затянутая в белую перчатку рука.

Вскоре стороннему наблюдателю стало бы ясно, чего именно ждал незнакомец: со стороны дверей пансиона быстро приближался другой человек. Он был немного пониже ростом и производил не столь внушительное впечатление, однако же походка его была уверенной, а одежда свидетельствовала о благородном происхождении и хорошем достатке.

– Ну как? – полюбопытствовал Рейнард, когда кузену оставалось пройти всего пару шагов.

– Плохо, – отозвался тот, правильно оценивая погоду и скидывая на плечи капюшон непромокаемого плаща. – Пускать внутрь меня не пожелали, передать письмо тоже отказались. Уговоры, предложенные деньги, завуалированные угрозы – все бесполезно.

Рейнард улыбнулся уголками губ.

– Именно так я и думал, – кивнул он. – Что ж, теперь моя очередь. Смотри и учись.

– Не споткнись по дороге. Здесь, знаешь ли, скользко! – едко крикнул ему вслед Этьен.

Наблюдал он, однако же, встревоженно, в душе надеясь, что попытка кузена окажется более удачной, чем его собственная. Хорошо, что он не мог в этот момент прочитать мысли Рейнарда, который был уверен в успехе значительно менее, чем старался показать.

Оказавшись на пороге, он подкинул трость, перехватил ее поудобнее и постучал ручкой по двери. Ожидать пришлось недолго. Незваному гостю открыл не слишком довольный привратник, недоумевавший, с чего это вдруг посторонние мужчины принялись напрашиваться в посетители один за другим. Тем не менее он сумел превозмочь свои чувства и с ничего не выражающим, каменным лицом вежливо осведомился:

– Что вам угодно, господин?

– Я – граф Рейнард Аттисон. – Гость предельно четко произнес свое имя. – Я бы желал переговорить с леди Амелией де Кресси, моей невестой.

– Одну минуту, ваша светлость! – привратник угодливо поклонился. Мотивы этого визитера, похоже, показались ему более весомыми, нежели у предыдущего. – Извольте обождать.

Дверь снова затворилась. Внутрь Рейнарда не пустили, но это было не страшно: дождь возобновляться не спешил, а строгость порядков всегда была характерна для пансионов благородных девиц. Пансион Святой Матильды не стал исключением.

Значительно сильнее граф удивился, когда в следующий раз обнаружил за распахнувшейся дверью не только привратника, но и директрису заведения, мадам Клодиль.

– Ваша светлость? – директриса пристально смотрела на молодого человека сквозь очки, словно решая, действительно ли тот достоин перешагнуть порог вверенного ей учебного заведения.

– Мадам Клодиль, – Рейнард коротко поклонился. – Я бы хотел видеть свою невесту, леди Амелию де Кресси.

– Боюсь, это невозможно, – губы раздвинулись в подобии улыбки, но глаза, смотревшие на просителя поверх пенсне, были холодны как лед.

– Невозможно? – граф Аттисон нахмурился. – Могу я поинтересоваться причиной?

– Разумеется, – мадам Клодиль кивнула, выдержала соответствующую случаю паузу и продолжила: – После возвращения леди де Кресси я была вынуждена рассказать ее родителям о побеге. Также я проинформировала лорда де Кресси, что именно после встреч с вами его дочь покинула стены этого заведения. Мы все пришли к выводу, что юному неокрепшему разуму леди де Кресси пока вредны встречи с посетителями мужского пола.

Даже если Рейнард и хотел что-то возразить, то высказывание о неокрепшем разуме невесты привело его в состояние замешательства. Он даже усомнился, что речь идет именно об Амелии.

Мадам Клодиль торжествующе улыбнулась. Слова подруги, графини Ламбер, о трудностях, которыми должна сопровождаться любовь, пришлись ей по сердцу, и она готова была приложить все силы, чтобы мужчины дорожили своими избранницами.

– Всего вам доброго! Ждем вас весной!

Она торжествующе захлопнула дверь прямо перед носом незадачливого жениха.

Рейнард так и остался стоять, пока к нему не подошел Этьен.

– О да, кузен, ты преподал мне прекрасный урок! – воскликнул он, хлопая Рейнарда по плечу.

Тот моргнул и обернулся.

– Скажи, ты знал, что у Амелии неокрепший разум, которому вредны волнения? – задумчиво спросил он.

– Прости, что? – Этьен озадаченно посмотрел на кузена, опасаясь, что у того самого неокрепший разум.

– Только что мне сказали, что у Амелии неокрепший ум…

– Знаешь, мне кажется, что они правы, к тому же это весьма заразно, – хохотнул Этьен, на всякий случай отходя в сторону.

– Может быть… – Рейнард вновь посмотрел на дверь. – Вот только скажи мне, как люди с окрепшим умом вроде нас с тобой смогут теперь поговорить с девушками?

Этьен задумался, внимательно осматривая неприступные на первый взгляд стены пансиона.

– У меня есть одна идея, – хищно прищурившись, проговорил он.

Мейбл

Той ночью я долго не могла уснуть. Бессонница вообще стала одолевать меня все чаще. Амелия посапывала совсем тихонько и почти безмятежно, так что не помешала мне услышать довольно-таки громкий удар в окно. Сперва я решила, что начался дождь, но вскоре сообразила, что капля, пусть даже крупная, не смогла бы шлепнуться о стекло с таким громким звуком. Выходило, что это град. Повторный удар, казалось бы, подтверждал такое предположение, и третий тоже. Вот только времени между ними проходило слишком много. Это было бы естественно, если бы наше окно ограждал от непогоды, к примеру, широкий навес. Но с этой стороны пансион был, поэтически выражаясь, открыт всем ветрам, а потому уж если град зарядил, ему следовало бы биться в окно с завидной настойчивостью.

Словом, что-то меня смущало, и, дабы разобраться, я совершила поступок, пугающий любую женщину в это время года. А именно вылезла из-под одеяла. Дрова в пансионе тоже экономили, угли в камине еле тлели. Тело сразу же покрылось мурашками, зубы застучали, и я поспешила закутаться в широкий пуховый платок. Соскользнула босыми ногами на потрепанный ковер, подошла к подоконнику и, опираясь на него, выглянула наружу.

Ну что ж, теперь многое становилось понятно. Не знаю только, как им удалось перебраться через ограду, но, видимо, банальнейшим образом перелезли. Я с трудом удержалась от желания выругаться сквозь зубы. Можно сказать, опора короля, оплот монархии, представители знатнейших аристократических домов решили перемахнуть через забор на чужую территорию, как беспризорные мальчишки. Для полного сходства оставалось только заняться воровством яблок, но это точно не входило в их планы. Во-первых, сезон этих замечательных фруктов давно закончился, а во‑вторых, предметом интереса мужчин были мы. Об этом свидетельствовали камешки, которые они, иногда метко, а иногда и не очень, однако с неизменным старанием кидали в наше окно.

Я даже не стала гадать, как эти двое узнали, где наша комната – наверняка подкупили одну из горничных.

При моем появлении обстрел прекратился.

– Что вам нужно? – громким шепотом спросила я.

Вряд ли с такого расстояния они хоть что-то услышали, но это было и к лучшему.

– Уходите! – вновь зашептала я, на этот раз сопровождая слова весьма выразительной жестикуляцией.

И, решив, что этого окажется достаточно даже для самых непонятливых, принялась задергивать занавески.

– Что такое? – сонно спросила Амелия.

Я застыла, стараясь вести себя еще тише, чем прежде. Эх, все-таки разбудила!

– Ничего страшного. Спи!

Но так просто подругу было теперь не утихомирить. Она уже сообразила, что происходит что-то интересное, и соскочила с кровати. Сонливость как рукой сняло.

– Да я же вижу: что-то случилось! – оживилась она. – Рассказывай!

– Взгляни туда. – Я вынужденно кивнула в сторону окна. – Там Этьен с Рейнардом. Камушки нам в окно кидают.

Глаза подруги вспыхнули, а сама она с надеждой повернулась к окну, но подходить не спешила.

– Зачем это? – голос звучал очень ровно, подруга явно сдерживалась, чтобы не кинуться к подоконнику.

Я пожала плечами.

– Внимание привлечь.

– Об этом я и сама догадываюсь, – проворчала Амелия. – Что им от нас нужно-то?

– Не знаю. Они не сказали. Здесь далеко и не слышно. И вообще я им показала, что нечего тут околачиваться. Пусть отправляются восвояси. Так что давай просто занавески до конца задернем – и спать.

Камушек опять чиркнул по стеклу.

– Ну нет, так просто он у меня не отделается! – внезапно распалилась Амелия. – Камушки, значит, в окно кидать? Раньше поговорить ему слишком сложно было? А теперь репутацию портить – это, значит, пожалуйста? Ну все!

Амелия решительно взобралась на подоконник и стала остервенело пытаться открыть окно. Именно пытаться, поскольку на практике это действие производилось крайне редко, щеколду, которую необходимо было отодвинуть, заело, и она никак не желала сдвинуться с места.

– Я ему покажу! – приговаривала девушка, продолжая вести эту неравную борьбу с рычажком. – Пусть знает: я ни на шаг его к себе не подпущу! Слова ему больше не скажу! Он меня больше никогда не увидит!

– Амелия! – взмолилась я. – Ради всего святого, слезь с подоконника! Ты показываешься Рейнарду в одной ночной рубашке, да еще и в свете яркой свечи. И все это для того, чтобы доказать ему, что он больше никогда тебя не увидит? Поверь, это не самый лучший способ донести такую мысль!

– Ой! – подруга ошеломленно посмотрела на себя, потом взглянула в окно и поспешно соскочила на кровать, а затем, завернувшись в тяжелое, зато теплое одеяло, помогла мне задвинуть занавески так, чтобы даже маленькой щелочки не осталось.

Камни вновь застучали по гладкой поверхности.

– Раньше надо было думать! – Амелия мстительно посмотрела в сторону окна, после чего направилась к своей кровати, гордо волоча одеяло, точно королевскую мантию.

Я потушила свечу и долго лежала, отвернувшись к стене и с замиранием сердца ожидая, станут ли камушки снова биться в наше окно. Но недавнее безобразие не возобновилось. Не выдержав, я встала и снова подошла к окну. Заглянула в щелочку. В парке уже никого не было.

– Ну что там? – громким шепотом спросила Амелия.

Я покачала головой:

– Они ушли.

– Так им и надо! – в голосе подруги слышалось разочарование. – Пусть знают, что они нам безразличны!

Я кивнула и потушила свечу, а потом еще долго вслушивалась в ночные шорохи и мерное дыхание все-таки уснувшей соседки. Лишь когда по щеке потекла обжигающе горячая капля, я поняла, что глаза мои наполнились слезами.

Утро выдалось таким же безрадостным. Небо за окном хмурилось больше обычного. Или же мне так казалось из-за событий прошлой ночи. Амелия тоже была какой-то притихшей. Странно, но она так и не рассказала мне о причинах, заставивших ее вернуться в пансион. Спрашивать я не решилась, опасаясь невольно задеть душевные раны. О ночных визитерах мы больше не говорили. Частично из-за опасения, что нас могут подслушать, частично из-за того, что каждая из нас была погружена в свои переживания. Я до сих пор не знала, стоит ли тревожить подругу своими опасениями по поводу Этьена, а Амелия явно не горела желанием рассказывать о том, что произошло между ней и Рейнардом на балу.

Мне оставалось лишь гадать, что же столь вопиющее совершил граф Аттисон, чтобы так разозлить мою подругу.

Единственным местом, куда пансионерок регулярно выводили, был храм Святого Иониса, располагавшийся в конце той же улицы, что и пансион. Охраняли нас при этом не хуже, чем особо опасных преступников, переводимых из одной тюрьмы в другую. Наставницы торжественно вышагивали впереди, позади, справа и слева, а кто-нибудь, как правило, шествовал и непосредственно среди учениц. Но если все остальные ходили на богослужение один раз в неделю, нас с Амелией после возвращения решили водить в церковь дважды: по воскресеньям и вторникам. Похоже, мадам Клодиль решила, что нам, как заблудшим овечкам, особенно требуются молитва, исповедь и, конечно же, покаяние.

В тот вторник мы тоже ступили под свод высокого величественного здания, сопровождаемые мисс Клавдией и мисс Маргарет. Послушно преклонили колени и застыли, опустив головы, чувствуя, как прожигают спину взгляды наставниц.

– Исповедоваться я точно не буду, – едва слышно прошипела подруга. – Не дождутся.

Я промолчала, поскольку тоже не желала открывать всю правду священнослужителю. У меня не было уверенности в том, что он не донесет мой рассказ директрисе, хоть это и означало бы нарушение тайны исповеди.

В это время суток, в будний день, храм был практически пуст. Одна старушка в старом, видавшем виды платке сидела на деревянной скамье и то ли молилась, то ли дремала. Какой-то мужчина, на вид торговец, с интересом разглядывал украшавшие стену фрески. Двое священнослужителей неспешно шагали к исповедальням.

Внезапно Амелия ущипнула меня за ногу, да так больно, что я чуть не вскрикнула, нарушая тем самым всю конспирацию. Но все-таки сдержалась и сердито воззрилась на подругу. Та скосила глаза, указывая мне на жрецов. Я осторожно повернула голову… и оторопела. Фигуры стоявших к нам спиной служителей храма кого-то напоминали, но я бы списала это на разыгравшееся воображение. Однако начищенные до блеска сапоги для верховой езды, видневшиеся из-под монашеского одеяния, были реальными, равно как и едва заметные под рясами очертания шпаг. Сердце заколотилось.

Строгий голос мисс Маргарет возвратил меня к реальности.

– Девушки, вам пора исповедаться.

Мы с Амелией послушно поднялись и неспешно двинулись по проходу, с двух сторон от которого тянулись ряды скамей.

– Ты налево, я направо! – хищно шепнула Амелия, и я осторожно кивнула.

Этьен был немного ниже Рейнарда и уґже в плечах, так что понять, какое место занял каждый из кузенов, было несложно.

Я прошла в исповедальню и опустилась на колени на узкую скамеечку, специально предназначенную для этой цели. От соседней кабины меня отделяла тонкая стенка и квадратное решетчатое оконце. При этом решетка была настолько частой, что рассмотреть того, кто сидит по соседству, не вышло бы при всем желании.

– Этьен, я знаю, что это ты, – проговорила я, прежде чем он успел бы начать морочить мне голову. Если, конечно, собирался.

Молчание, в действительности непродолжительное, показалось мучительно долгим.

– Ты умеешь видеть сквозь стены? – с вынужденным смешком спросил Этьен, и от звучания его голоса у меня зашлось сердце.

– Нет, – ответила я, стараясь никак не выдать своего волнения. – Просто наша общая знакомая наблюдательна, а ваша обувь не слишком вписывается в традиционный наряд жреца.

Слово, невольно слетевшее с губ Этьена, столь же мало вписывалось в окружающую обстановку. Вряд ли стенам исповедальни прежде доводилось слышать подобное.

– Я просто хотел с тобой поговорить, – поспешил оправдаться он. – А в ваш пансион иначе как штурмом не прорвешься.

– Это правда, – улыбнулась я. – Но, Этьен, поверь, в разговоре нет необходимости.

– Послушай, Мейбл, – настойчиво перебил меня он. – Все не так, как кажется. Я знаю, сейчас ты думаешь… да бог знает что ты обо мне думаешь! Что я игрок, мот, да к тому же еще и отравитель. Но на самом деле всему этому есть другое объяснение. Ты просто должна меня выслушать.

– Я ни секунды не сомневаюсь, что объяснение есть, – настала моя очередь перебивать. – Но это неважно. Что бы ты ни поведал, это не имеет никакого значения. Нет, послушай, Этьен! – Я слегка повысила голос, поняв, что он собирается что-то сказать. – В конце концов, именно ты находишься сейчас на месте человека, первостепенная цель которого – выслушать. Не думай, будто я перечеркнула все что было. Я бесконечно благодарна тебе за помощь, которую ты оказал мне в трудную минуту. Те дни, которые мы провели вместе, навсегда останутся в моей памяти. Это были лучшие дни в моей жизни. И я никогда – слышишь, никогда! – не предам тебя. Никто не узнает ни о женщине, которая должна была вкусить белого порошка, ни о карточном игроке, таинственным образом исчезнувшем из «Оазиса». В этом ты можешь быть совершенно уверен. Но, Этьен, существует черта, которую я не в силах перешагнуть. По какой бы причине ты все это ни делал, я не могу быть рядом с человеком, способным на подобное. Поэтому прости, но не надо больше искать со мной встреч. Только если с тобой случится беда и понадобится помощь. Но до тех пор прощай. Да хранит тебя Бог!

Я вылетела из исповедальни в слезах. Полагаю, наставницы были уверены, что на сей раз я воистину покаялась в своих грехах.

* * *

Рейнард прикрыл за собой резную дверь и огляделся, насколько это можно было сделать в той крошечной клетушке, где он оказался. По размеру эта часть исповедальни не отличалась от соседней, предназначавшейся для прихожан. Только здесь вместо низкой скамеечки для коленопреклонения имелась обычная, на которую можно было сесть. Для удобства жреца также прилагалась подушка. Рейнард сделал вывод, что находиться на этой половине значительно удобнее.

Прошло совсем немного времени – и шорох юбок возвестил о том, что одна из девушек также вошла в исповедальню. Вот только которая?

– Я хочу покаяться, отче.

Звук этого голоса несказанно порадовал графа. Конечно, он был готов к тому, что может появиться Мейбл и нужно будет говорить именно с ней. Даже постарался подобрать нужные слова. Но сразу же объясниться с невестой – это значительно лучше.

– Я согрешила, – продолжала та.

Следовало, конечно, первым делом во всем признаться, но столь горячее желание исповедаться, казавшееся ему совершенно нехарактерным для Амелии, заставило Рейнарда изменить тактику.

– Слушаю тебя, – следовало добавить «дочь моя», но уж в роли дочери Рейнард хотел видеть Амелию меньше всего. Хотя… мысль о том, что у него будет дочь с огромными черными глазами и взрывным характером, показалась весьма интересной. Особенно же интересным было, что должно предшествовать рождению дочери.

– У меня очень много грехов, – тем временем вдохновенно произнесла девушка. – Я даже не знаю, с которого из них лучше начать.

– Начни с того, что представляется тебе самым важным, – предложил «святой отец», выныривая из своих не слишком благопристойных мыслей.

– Это тоже трудно. – Рейнард живо представил, как она хмурит брови, а на лбу появляются вертикальные морщинки. До боли в пальцах захотелось провести по ним рукой, разглаживая смуглую кожу. – Вот, например, очень тяжелый грех. Чревоугодие. Я очень люблю шоколадные конфеты. Могу за один раз съесть целую коробку!

Граф Аттисон с трудом подавил смешок.

– А это отражается на твоей фигуре, дочь моя? – приглушенным голосом спросил он.

– Нет, – с гордостью, не слишком уместной во время исповеди, ответила девушка.

– В таком случае не печалься. Раз ты ешь конфеты и не толстеешь, стало быть, Создатель не гневается на тебя за эту слабость, – милостиво изрек Рейнард.

– Вот как? – Амелия задумалась и наверняка прикусила губу. – Да, наверное, вы правы, святой отец…

– В любом случае будь осторожна, ведь кто-то может и воспользоваться этой слабостью, – наставительно произнес Рейнард.

– О, спасибо за совет! Но это не единственный мой грех, – продолжала Амелия. – Два года назад я совершенно неподобающим образом залезла на дерево, чтобы снять с ветки котенка.

– Котенок это пережил?

– Да. Теперь он живет у нашей кухарки.

– Тогда это не грех, а, наоборот, благородный поступок! – Рейнарду начинала нравиться эта игра. Было что-то забавное и по-детски наивное в том, как Амелия перечисляла свои проказы.

– А измена жениху считается тяжелым грехом?

Вопрос заставил Рейнарда подскочить. Ударившись макушкой о потолок кабинки, он сдавленно охнул и пробормотал ругательство.