Читать книгу "Конец света состоится при любой погоде"

Скоротечная погоня

Хорошо, что выезд со двора на улицу был совсем рядом. Моя «Вольвочка» выскочила на освещённое фонарями пространство, едва не въехав под запоздалый полуночный троллейбус, и понеслась вниз по улице, в сторону моста через Усть-Китим. Уже поворачивая за угол, далеко позади я увидела мигалки тех, кто гнался за мной. Я нисколько не питала иллюзий насчёт того, что мой путь по ночному Кикиморову будет усыпан розами. Думать о том, чтобы выбраться из города в каком-нибудь из направлений, не могло быть и речи: из патрульной машины наверняка уже отзванивают в полицейский эфир на предмет перехвата, и на любом из постов ГИБДД меня будут трепетно ожидать бравые ребята. Выход виделся один – оторваться от преследователей, поставить машину на одну из многочисленных стоянок в Ленинском, самом густонаселённом районе города, а уже потом прятаться где-то до утра, соображая, как дальше жить.

Одним махом я проскочила мост и погнала машину вверх по Октябрьскому проспекту, игнорируя указания светофоров. К участию в ралли я приспособлена не была, и просто огромной удачей для любого водителя было то, что он в этот миг не встретился мне, потому что стрелка спидометра круто ушла вправо и дрожала где-то в районе ста сорока километров. Пулей я пронеслась мимо здания городской ГИБДД, возле которой даже в этот час табунилось несколько патрульных автомобилей. Они, похоже, на миг остолбенели от моей наглости, но тоже спохватились, и к двум машинам-преследователям подключились ещё две. Так, сопровождаемая шлейфом сирен и неразборчивыми угрозами в мегафон, я летела по ночному городу, как важное государственное лицо. Только вот лицу этому сейчас было не до смеха, и горячий пот заливал мои глаза.

Мне не суждено было уйти. Далеко впереди на перекрёстке, у здания спорткомплекса, лилово завихлялись маячки ещё одной милицейской машины, перекрывающей мне путь. Я немного сбросила скорость, резко повернула руль влево и соскочила с асфальта. Круто вниз, к садовым участкам уходила раздолбанная, вся в колдобинах, грунтовка. Я не ездила здесь никогда и понятия не имела, что может ждать меня в самом низу спуска. Инстинкт самосохранения подсказал единственно верный выход: я дёрнула дверную ручку и кувыркнулась из салона в заросли у обочины. Мазнуло по сознанию терпким запахом полыни, и этот мир кончился…

…Стоял первый безоблачный майский день. Солнышко пригревало белёную кору тополей, сырую ещё землю, и лёгкий ветерок, прилетавший откуда-то из-за сараев, трепал меня по макушке. В красивом платьице и новеньких сандаликах я сидела во дворе на скамеечке и неотрывно, до слезящихся глаз, смотрела туда, где за серыми бараками, выстроившимися в каре, жила своей жизнью улица – там время от времени сновали прохожие да проезжали грузовики. Я не знала, почему это должно случиться именно сегодня, но какая-то сила удерживала меня на месте, и я сидела и ждала.

– Ольгушка, а ты что с ребятишками не играешь? – раздалось позади меня, и я обернулась на голос.

Моя мать всегда была красавицей. Когда мы шли с ней по улице, все думали, наверно, что это старшая сестрёнка прогуливает младшую. Намного позже я увидела в одном из журналов фото молодой Марлен Дитрих и поразилась, как внешне схожи они с моей матерью. Хотя внешне я тоже ничего, мне достался совершенно иной характер и тип лица.

– Я жду папу.

Лицо матери потемнело: такое случалось, когда она сердилась, хотела накричать на меня или отшлёпать:

– Сколько раз тебе говорить: не будет никакого папы. Никогда не будет. Пойдём в гастроном, я мороженого тебе куплю.

– Не могу. Вдруг папа сейчас придёт, а меня нет…

Терпение матери резко истощилось, как это бывало почти всегда. Она за руку рванула меня со скамейки и потащила за собой. Я вцепилась в сиденье и заревела. Полновесные шлепки посыпались на меня. Сама едва не плача, мать приговаривала злым и чужим голосом:

– Никто не придёт! Нет у тебя отца и не будет никогда!..

…Я очнулась от собственных всхлипываний. И в полном беспамятстве я продолжала плакать, нечаянно совместившись с собой, пятилетней, из далёкого прошлого, и то же чувство одиночества, оказывается, никуда не подевалось, а так и оставалось на донышке моего существа, готовое выплеснуться в самый неподходящий момент.

Я открыла глаза, и взгляд мой упёрся в странное тёмное пространство, всё усеянное крохотными белыми дырочками. Тут же я осознала, что это – ночное звёздное небо, а я гляжу в него, лёжа навзничь на спине. Следом за зрением проснулись и мышечные ощущения. Я почувствовала сильную боль во всём теле, как будто меня протащили волоком по каменистой дороге. И моментально вспомнилось всё: захлёбывающийся кровью Карабан, убитый Валерий Петрович на крылечке особняка, спуск по верёвке с балкона квартиры и мой бешеный автопробег по спящему проспекту.

Попытка пошевелиться удалась. Медленно, стараясь не растревожить пульсирующую в голове боль, я приподнялась и ощупала себя. Кажется, ничего не сломано. Где-то в стороне и почему-то внизу слышались крики и слабо полыхало зарево. Я осторожно выглянула из зарослей полыни. Далеко вниз по склону, в сторону дачных участков, горел большой костёр, а вокруг него дразнились лиловые язычки полицейских мигалок и сновали люди в форме. Я на мгновение закрыла глаза и попрощалась со своей подружкой «Вольвочкой», безо всякого надрыва, впрочем. Не было сил, да и на фоне смертей последних дней глупо было бы оплакивать автомобиль.

Надо было срочно подумать о другом: как только обнаружат, что меня в горящей машине нет, начнут прочёсывать округу в поисках тела. А тело оказалось в живых и очень не хочет попадать в руки полиции. Я вспомнила, что слева, совсем неподалёку идут уступами вниз по склону холма улицы Заречные. Частный сектор, домишки без претензий на архитектуру, огородики террасами, как дебильная пародия на испанские Альпы. Если удастся затеряться в них, искать меня будет бесполезно – никто не станет выставлять оцепление вокруг этого огромного, беспорядочно застроенного района.

С такими разумными мыслями я двинулась – то ползком, то на четвереньках – вдоль забора большого гаражного кооператива, неприглядного скопища ребристых железяк. Обогнула его, поминутно оглядываясь туда, где догорала моя машина, и вот уже впереди показались тусклые огоньки в окнах маленьких, будто игрушечных, домиков. Спасение находилось совсем близко – рукой подать, но мне было суждено пережить ещё один шок.

Свадьба в подземелье

Прямо на своём пути я увидела в земле расщелину, из которой пробивались едва заметное свечение и тихий звук. Девушка я – мистикой сильно не искалеченная, но эта дыра вызвала во мне какие-то ассоциации с адским предбанником, и, машинально перекрестившись, я хотела обойти её стороной.

Не тут-то было. Из отверстия показалась верхняя часть человеческой фигуры, судя по кашлю, – мужской. Скрываться было бесполезно – я находилась от зомби всего-то метрах в трёх. Мужчина повертел головой, увидел меня и приглушённо воскликнул:

– Ух ты, баба! Живая…

Я остолбенела. А покойник, которого, наверно, тоже сильно удивило явление живой женщины, поманил меня пальцем:

– Ну-ка подойди сюда, не бойся.

На ватных ногах я подошла к краю расщелины и увидела, что на самом деле гипотетический мертвец живее всех живых и представляет собой мужичонку бомжеватого вида, лет этак пятидесяти. Он с любопытством глядел на меня из ямы снизу вверх, задрав жиденькую бородёнку клинышком:

– Чего шастаешь по ночам, подруга?

Тут я немного пришла в себя и ответила в тон ему:

– Твоё-то какое чё, мужик?

– С оперативными целями интересуюсь, – сказал мужчина, – А что это за кипиш там, под горой? Пионеры, чтобы костры жечь, вроде уже спят.

– Это моя машина горит, – по возможности беспечно махнула я рукой, – старая уже, пришлось бросить.

– Ага, а менты её в последний путь провожают, да? – захехекал мужичок.

Я недоумевающе пожала плечами: сама, мол, не пойму. А он вдруг резко оборвал смешок, и в голосе его послышались нотки металла:

– Ладно, подруга, живо полезай за мной! Дёрнешься бежать – всё равно догоню или заору так, что мусора со всей округи сюда сбегутся.

От обалдения я захлопала глазами, потом сообразила: если бы выходец из подземного царства сам опасался полицейских, звать бы их он не стал. Значит, особо бояться мне нечего. А если удастся пересидеть в его берлоге хотя бы до утра – это уже спасение. Страх возможного изнасилования я отмела сразу как неуместную роскошь в моём положении.

– Ну давай, Плутон хренов, показывай дорогу! – по возможности смелым голосом сказала я.

Мужичку это понравилось. Он уважительно глянул на меня и ушёл в земные недра. Я свесилась в дыру, нащупывая ногами дно. Было неглубоко, под ногами оказались скользкие бока труб. Я опустилась, согнулась и полуползком двинулась следом за проводником. Пахло сыростью и почему-то вокзалами.

Далеко передвигаться, впрочем, не пришлось. Через каких-то десятка полтора метров узкий ход теплотрассы перешёл в относительно просторную подземную камеру, едва освещённую тусклым светом нескольких свечей. Посреди помещения торчало импровизированное сооружение, призванное изображать собой стол. Вокруг него расположились пятеро: две женщины и трое мужчин. Один из них, крупный пожилой дядя, потрясённо ахнул, увидев меня, и пробасил:

– Генок, у вас явный талант находить женщин где угодно!

Мой похититель, который оказался Геной, довольно хмыкнул:

– Свинья, Витальич, сам понимаешь, грязь везде найдёт. Красавица нежданчиком забрела на наш праздник, так что прошу любить и типа жаловать. Обнюхаться, правда, не успели. Как тебя там?

Я назвалась, всё ещё недоумевая, в какую переделку попала на сей раз. Компания, судя по специфическому запаху, состояла из бомжей, однако меня сбивало с толку убранство стола: на нём гнездились бутылки с водкой и шампанским, увесистые ломти пастромы, красная рыба, зелень и фрукты. Даже разномастные пластиковые и гранёные стаканы не портили впечатления. И тут я ощутила, как дико, до урчания в животе, проголодалась.

– Ну хватит девчонку на пороге держать, – ворчливо сказала женщина, та, что постарше, – давай, присаживайся к нашему столу и угостись чем бог послал.

Я подумала, что бог бомжей явно добрее моего бога, поблагодарила и осторожно села рядом с девушкой неопределённого возраста, стараясь дышать ртом и через раз. А Генок тем временем рассказывал честной компании:

– Не успел я выбраться, чтобы отлить – хоп, прямо на меня эта сойка летит: глаза вытаращенные, крестится и бормочет чего-то. По ходу, за жмура меня приняла. А под горой её машина горит, и менты кипишуют. Во, думаю, кого тебе на самом-то деле, девонька, бояться надо! Ну, и привёл её сюда, от греха подальше.

– Гена, не отвлекайтесь от праздничного процесса, – недовольно пробурчал Витальич и обратился ко мне: – Видите ли, Оленька, судьба забросила вас на свадьбу… бомжей… Нет, не люблю этого слова. Ну, скажем, детей подземелья. Представлюсь: как раз я – жених, и зовут меня Юрий Витальевич. Дама постарше – моя невеста Галя. Вот эта молодая девушка – Любаня. А это, соответственно, Гена и Димасик.

Худой лохматый парень с пятнами экземы на щеках пробормотал что-то неразборчивое в качестве приветствия.

– Ну, а теперь прошу откушать и выпить за нашу с Галей долгую совместную жизнь, – безо всякой иронии сказал Витальич. – Что из напитков предпочитаете?

Я не заставила себя долго упрашивать и без малейшей тени сомнения указала на бутылку «Аннинской» – расслабиться было просто необходимо. И пока виновник торжества наливал мне водки в гранёный стакан, предупредительно вытерев его грязным рукавом, я уже нахлобучила на ломоть хлеба кусок мяса и жадно начала жевать.

– Не дай бог мне так оголодать! – сочувственно покачал головой Генок. – В натуре ты, девочка, как из блокадного Ленинграда сбежала.

Полстакана водки я тоже выглотнула махом, будто воду. Бомжи довольно зашумели – свой парень, мол, – и тоже разлили по кругу. В желудке у меня вспыхнула яркая лампочка, стало тепло и хорошо.

– Извините, – спросила я с набитым ртом, – а насчёт свадьбы вы сказали серьёзно или это просто шутка?

– Отчего же шутка? – немного даже обиделся, как мне показалось, Витальич, – Всюду жизнь, и ничто человеческое нам не чуждо. Давайте выпьем за единственную в этом мире женщину, которой я не безразличен, а потом вы, Оленька, услышите историю, которая повергнет вас во мрак и ужас.

Гости, по всей видимости, слышали эту историю многажды, потому что согласно закивали, а Димасик даже тяжело вздохнул, как больной бык. Галя потешно засмущалась от оказываемого внимания, что не помешало ей тут же приговорить полный стакан огненной воды. А Юрий Витальевич торжественно, как акын Джамбул Джабаев, начал своё повествование. Сначала я слушала его с иронией, но потом так прониклась злоключениями интеллигентного человека, что сидела разинув рот.

Доктор наук Скопов был благополучнейшим гражданином, большим специалистом и отцом семейства. Его работы по экономике озвучивались на самых серьёзных симпозиумах, студенты в нём души не чаяли, а губернатор на своих приёмах не однажды почтительно пожимал руку доктора Скопова. Сгубило Витальича обычное зло русского гения – водка. Достаточно долгое время ситуация удерживалась под контролем, а потом как-то разом – сорвалось и понеслось… Крепкий и резкий мужик, Скопов быстро, до проплешин, облез, научных трудов более не писал, зато на почве пьянства критиковал всех и вся, прослыв опасным карбонарием. Когда он в очередной раз объявился перед студентами на лекции, вдрабадан пьяный и с расстёгнутой ширинкой, Скопову предложили по-тихому откланяться и поискать удачи в иных сферах. Но дурная слава уже разошлась, как круги по воде от брошенного булыжника, и ни один вуз не стремился заполучить к себе учёного-алкоголика.

Жена до обострения событий порой попросту не пускала домой пьяного супруга, так что доктору наук, на потеху соседям, частенько приходилось кемарить на лестничной площадке, подстелив под себя дорогостоящую дублёнку. Теперь же, поняв, что каких-то перспектив от брака ожидать уже не приходится, привыкшая к благополучию мадам Скопова сориентировалась быстро, и как-то после очередного, особенно затяжного запоя доктор Скопов обнаружил себя разведённым и выселенным в окраинный гадюшник барачного типа. Через пару месяцев жильё сгорело, подожжённое по пьянке такими же алкашами, и Витальич остался на улице вольным стрелком. Попытка вернуться к жене и разжалобить её обернулась изрядным количеством синяков и шишек, потому что выросшие сыновья спустили отца родного с лестницы.

Скопов с горя упился до положения риз, упал в сугроб и непременно замёрз бы, не подбери его проходившая мимо с мешком пустых бутылок Галя. Иногда ангел-хранитель принимает образ и манеры бомжихи. Так и зажили двое отверженных вместе по чердакам и теплотрассам. Сначала их тандем носил чисто коммерческий характер: Витальич мощным, окончательно не пропитым умом учёного выстроил целую систему разработки месторождений в мусорных баках, сорганизовал летучую бригаду бомжиков, и несмотря на то, что сам гений по-прежнему эпизодически выпадал в запойный осадок, созданный им механизм работал и приносил доход.

Доктор Скопов и Галя давно могли бы перебраться в приличное жильё, но это оказалось ни к чему: неожиданно Витальич обнаружил, что прекрасно обходится минимумом бытовых удобств и потребностей, зато твёрдо закрепился на этом жизненном уровне, пользуется в среде бомжей авторитетом и легендарной славой, в сравнении с которой его былая карьера учёного-экономиста выглядела просто жалко. Он даже пить стал меньше.

– Как ни странно, на старости лет, благодаря падению до самого дна, я осознал истинные жизненные ценности, обрёл признание, а, главное, нашёл подругу, которая любит меня самого, а не мои регалии или деньги, – резюмировал Скопов и вдруг неожиданно переключился, раскупоривая бутылку шампанского: – А теперь давайте выпьем за вас, Оленька. Уверен, какие бы обстоятельства ни занесли вас сюда – вы прекрасный человек, милая женщина, мать и жена, если, конечно, вы замужем.

И тут, то ли от неожиданного соучастия, то ли под действием водки я отчаянно заревела в голос и выдавила сквозь слёзы:

– Да-а, замужем… А из-за меня муж в тюрьму попал!

– В тюрьму-у, – протянул Генок и участливо пододвинулся поближе, видно, ощутил во мне родственную душу. – И за что замели мужика?

Я утёрла слёзы рукавом и в очередной раз за последние два дня принялась пересказывать свою печальную эпопею. Дети подземелья слушали меня, совершенно заворожённые. Лишь время от времени кто-нибудь отпускал затейливый матерок, с восхищением либо возмущённо реагируя на описываемые события. Для них мой рассказ был тем же самым, что посмотреть по телевизору какой-нибудь бразильский сериал – столь же далеко и неправдоподобно.

Когда я в качестве эпилога истории снова разревелась, в меня быстренько влили ещё полстакана водки и уложили отдыхать в груду каких-то отсыревших тряпок: на дне общества борьба со стрессами была скоротечной и действенной. Уже в полудрёме я слышала, как бомжи разгорячённо обсуждают, чем реально помочь мне. Один только Генок держался в сторонке и пыхтел на редкость вонючей самокруткой. Потом вклинился в спор и сказал веско:

– К Гамлету ей надо.

Все резко замолкли, как бы недоумевая: почему этот шикарный выход из ситуации сразу не пришёл им в головы.

И я, пьяная-пьяная, – а сразу поняла, что к шекспировскому принцу слова Генки никакого отношения не имеют. Гамлета в Кикиморовской губернии знали все. Он был одним из самых серьёзных крёстных отцов мафии, его имя котировалось на всех этажах общества и мелькало в газетных статейках как символ организованной преступности.

– Ну да, станет ваш Гамлет с моей проблемой связываться! – пьяно засмеялась я из своих тряпок.

– Дура ты! – осерчал Генок. – Мужик твой – большой коммерсюга, Гамлет тоже мелочёвкой не балуется. Глядишь, общий интерес и найдёте.

– А как я к нему попаду? На приём запишусь, да?

– Вот это уже моя забота, – сказал Генок, – с утра я твоей темой заморочусь. А ты спи. Чтобы завтра была мне, как стёклышко!

…В молодости они были корешами, по первой ходке сидели вместе, только у Гамлета мозги были глобальней, и он круто пошёл вверх, в воровскую иерархию, а Генок так и остался мелким крадуном, пьянчужкой. Но Гамлет любил его, как младшего непутёвого братишку, как живое воспоминание о беззаботной юности, и время от времени обращался к Генку с мелкими поручениями, а в особо тяжёлые периоды жизни даже подкидывал ему деньжат.

Но обо всём этом я узнала много позже, а сейчас меня приподняло, завертело и потянуло в тёплый, пахнущий беспамятством омут…

Дворец цыгана Яна

Очнулась я от того, что кто-то осторожно шевелил меня за плечо. С трудом я разлепила веки. Вокруг царил храп моих товарищей по ночному застолью. Один огарочек свечи слабо колебался в углу, и в его свете я различила сильно попорченное косметикой и украшенное синяком лицо Любани. Я вскинулась:

– Что случилось?

– Да ничё не случилось. Ольга, слышь, у тебя бабки есть?

– Немного есть. А что?

– Не могу – плющит меня всю, кумарю. Подкинь децл – уколоться край как надо!

– Да возьми, конечно.

Я пошарила по углам бункера, нащупала свою сумочку, подала ей десять баксов. Любаня измученно, но благодарно улыбнулась и поползла к выходу. Тут безумная идея посетила мою похмельную голову, и я окликнула наркоманку вслед:

– Люба, погоди! Возьми меня с собой.

– В себя-то приди! – удивилась она. – Тебе зачем? Ты же не ширяешься…

– Да надо мне. Очень надо с тобой поехать. Есть у тебя что-нибудь попроще накинуть, чтобы на улицах не светиться?

Любаня наскоро покопалась в тряпье, которое было моим ложем, сунула мне бордовую драную кофточку грубой вязки и короткое крепдешиновое платье, пережившее свой звёздный час где-то с четверть века назад, в годы юности моей матери.

Ещё через пять минут мы, как две кротихи, осторожно вылезли из своей норы на свет божий, щурясь от восходящего солнца. Было совсем раннее утро, и я с удивлением обнаружила, что проспала всего-то пару часов. Мы пошли к ближайшей автобусной остановке. Не удержавшись, я бросила взгляд вниз по склону холма и увидела вдалеке то, что осталось от моей «Вольвочки» – горелый остов, над которым ещё струился дымок. По спине пробежал холодок – я поняла: машина загорелась потому, что врезалась в старую высоковольтную опору, валявшуюся на склоне. Боже, а если бы я вовремя не выпрыгнула?..

Ближе к остановке я достала из кармана тёмные очки, чтобы немножко закамуфлировать лицо. И хотя красоту, как шило в мешке, не утаишь, я невольно прыснула, представив, как потешно должна смотреться модная оправа в комплекте с моими всклокоченными волосами и одёжкой из мусорных баков.

Мы ехали в завокзальный район, где традиционно кучковались городские наркоманы и в пряничных цыганских особняках шла оживлённая торговля дурью. Моя идея была до предела авантюристичной, как попытка выиграть миллион по трамвайному билету: потереться среди наркош – а вдруг узнаю что-то про Толика Грифа или, в случае удачи, даже встречу его и вцеплюсь в гада мёртвой хваткой…

Всю дорогу Любаня, как заправский инструктор, разъясняла мне (жевала, по её выражению) правила поведения в цыганском районе, чтобы я, упаси бог, не втравила нас в беду.

– Ты, Ольга, держись у меня за спиной и больше помалкивай – говорить я буду. Чуть что – тебя сразу выкупят: культура-то на лбу большими буквами написана. Только одно слово скажешь не в струю – сразу подумают, что ты из мусоров. У цыганей на этот счёт нюх ого какой! И опять же внимательней поглядывай по сторонам – не едут ли менты. Я-то дурь всегда скинуть успею, и меня им взять будет не на чем, а тебе им в лапы попасть – вилы, сама понимаешь…

Я кивала, в полном восхищении от домотканой мудрости моей спутницы, которую она собирала по крупицам в наркоманских притонах и вонючих обезьянниках отделов полиции.

– А пуще всего бойся Белякова, – вещала Любаня, – он в районе – главмент по наркоте и нашего брата ненавидит люто.

– Чего так?

– Да не знаю, я его ни разу не видела. Ходит слушок, будто наркоманы дочь его изнасиловали, вот Беляков и злобствует. На постоянку в этом районе ошивается. Выцепит кого с дозой – так просто в райотдел не потянет, а задержит и наиздевается. Сколько раз слыхала: увезёт зимой кого-нибудь за город и бросит там, вёрст за десять, – добирайся, как знаешь, или замерзай. А ещё – правда или нет, не знаю – нескольким пацанам спецом большую дозу поставил насильно и бросил их в кустах валяться. Кто догадается, что это убийство? – подумаешь, наркоша передозировался и сдох. По их мусорским меркам мы – вообще никто, грязь из-под ногтей… Во, постой-ка здесь, я на минутку отойду.

И Любаня засеменила к небольшой группке молодых людей, несмотря на раннее утро пикетировавших перекрёсток. Я вгляделась – не мелькнёт ли среди них обезьянья фигура Толика, но увы: тот, кого я искала, гулял в иных палестинах. Наркоманы встретили Любаню, как родную, в качестве приветствия принялись хлопать её по спине и ниже оной, оживлённо жестикулируя. При всей разнице их лиц и одежды, ребята показались мне родственниками, возможно, общим выражением синеватых лиц и судорожностью движений.

Меня саму колотило, то ли от волнения, то ли с недосыпу. Я уже сожалела о своём порыве: в городе сотни точек, где торгуют наркотиками, и вероятность встретить Толика именно здесь – ничтожна. Пока добирались сюда, Любаня обильно выдала мне информацию о наркоманском мире. Что поразило меня больше всего – она называла места в Кикиморове, которые мной помнились и воспринимались совсем по-иному, как будто у наркоманов была не только своя топография, но и свой мрачный город, видом и содержанием отличный от того, в котором живут все остальные люди.

– Ну, пацаны говорят – вроде спокойно пока, – констатировала вернувшаяся Любаня, – сейчас пойдём к толстому Яну и отоваримся.

– А про Грифа ты у них спросила?

– Да спросила. Не знают. Пацаны молодые ещё, не в курсях. Опять же Гриф твой где угодно может зависать – в Кировском вон или по общагам в Ленинском, там тоже торгуют вовсю.

– А пацаны эти чего ждут? Что-то вроде часовых на случай опасности или просто денег на дурь не хватает?

– Почему не хватает? Просто так тусуются: за жили-были пообщаться, знакомых обсудить, или договариваются на какую-нибудь хату вместе поехать и там ширнуться.

Я мысленно подивилась столь мобильному клубу по интересам, но вслух ничего не сказала…

Дом толстого Яна почему-то вызывал в сознании сказки Пушкина: выстроенный из красивого кирпича, трёхэтажный, он весь был усыпан замысловатыми арками, готическими башенками, резными балкончиками – того и гляди, взлетит на крышу и заголосит Золотой петушок. Любаня позвонила в звонок у ворот, и они почти сразу слегка приоткрылись, а в щель высунулось смуглое и весьма сморщенное женское лицо.

– Мариночка! – будто родной, обрадовалась ей Любаня и сунула в руку старухе деньги: – Сама знаешь, как всегда…

Цыганка молча скосила глаза на купюру, затем пристально, как аппарат Конрада Рентгена, уставилась на Любаню. По всей видимости, здешняя клиентура буржуйской валютой расплачивалась нечасто. Любаня заметно занервничала и вопросительно оглянулась на меня – уж не подсунула ли я ей вместо баксов какую-нибудь лабуду.

– Ждите здесь, – сурово сказала цыганская пифия, и ворота в наркоманский парадиз тяжело захлопнулись.

– Вот чёрт! – беззлобно ругнулась Любаня. – А я-то думала, что Наташка нам откроет. И куда делась девчонка? Не угрелась ли?

– Наташка – это кто?

– Да подруга моя. Кололись вместе. Она потом к Яну в прислуги подалась. Тут и жила.

– Зачем?

– Как зачем? Самое рыбное место! Прикинь, цыганям в ломы бытом заморачиваться – не та нация. Видала – теремков понастроили, а в них грязища, беспорядок. Вот и нанимают наших девчонок, наркоманок, в работницы. Берут тебя в дом, шуршишь ты по хозяйству, заодно покупателей встречаешь и дурь им отпускаешь, а за это живёшь на всём готовом и тебе каждый день уколоться дают. Одно плохо – если мусора со шмоном нагрянут и герыч найдут, хозяева – сразу пальцем на тебя: это её наркотики! Вай-вай, зачем мы наркоманку на груди пригрели! И готово – берёт девчонка всё на себя и поехала в зону…

– А если отказаться? Не моё, мол, а хозяйское это.

Любаня посмотрела на меня, как на дурочку, и покрутила пальцем у виска.

В это время ворота опять вскрылись, и в них появился живот, туго обтянутый белой рубашкой. За животом двигался его хозяин, необъятный, как борец сумо. В памяти моей живо всплыли кадры какого-то индийского фильма, виденного сто лет назад: там тоже существовали такие слоноподобные люди, оливковые индусы с тяжёлыми веками и пронзительными чёрными глазами. Толстый Ян был уже немолод, с проседью в смоляных кудрях и пышных усах. Я догадалась, что та самая Марина – его жена, просто слишком быстро увядают прелести восточных женщин.

– Утро доброе, девочки, – сказал Ян, улыбаясь. Пухлые уста его источали молоко и мёд: – Проходите в дом, негоже гостьям у ворот торчать.

И отодвинул в сторону живот, пропуская нас. У Любани было непонимающее и одновременно хитрое выражение лица, словно у умершей грешницы, которой вместо ада в небесной канцелярии по запарке выписали подорожную в райские кущи. Похоже, такое внимание к простым наркоманкам было весьма нестандартным для цыганского района, и от нехорошего предчувствия у меня заныло в груди. Но отступать было некуда, и я шагнула за Любаней.

Внутренности особняка толстого Яна оказались столь же восхитительны, сколь и безвкусны. Этакий восточный дворец пузатого Гарун-аль-Рашида. Коврами только что не были увешаны потолки, от блеска многочисленных хрусталей болели глаза, во всех углах круглилась мебель в стиле ампир вперемешку с серебристыми параллелепипедами бытовой техники, но в то же время там и сям валялись на полу какие-то замусоленные фантики, драные цветастые тряпки, а в атмосфере витал неуловимый запах грязных носков и почему-то свиного пойла. Я непроизвольно прикрыла нос рукой. Где-то в дальних комнатах беззаботно визжали и смеялись невидимые цыганята.

– Сейчас Марина принесёт вам всё, что нужно, – сказал Ян и обратился ко мне: – А ты, девочка, кто? Откуда будешь?

– Она не колется, Ян, – с заискивающей улыбкой быстро сказала Любаня, – это моя подруга Ленка, брата своего ездит по точкам ищет, того неделю уже дома нет.

Толстый Ян понимающе покивал.

– А хорошая ты какая… Деньги-то твои?

Я молча кивнула, памятуя наставления Любани. А та всё гнула своё, хихикая китайским тоненьким смехом и только что не кланяясь:

– Ян, а Наташка где? Заболела, что ли?

Хозяин нахмурился, и взгляд его стал свинцовым:

– Плохие люди приходили позавчера, обыск делали. Нашли кое-что, Наташу забрали. Марина плакала, жалела девушку. Она нам, как родная, была. Порядок любила. Без неё сидим сейчас голодные, чёрствыми бутербродами питаемся.

Я с сомнением поглядела на его бурдюк, подумав, что такого борова можно голодом морить несколько месяцев, и это на нём никак не отразится. Ян перехватил мой взгляд и снова спросил:

– А ты, Леночка, с родителями или с братом живёшь?

– С братом.

– Бедная… Такая хорошая, а брат – наркоман. Хочешь, в дом тебя к себе возьму? Девушка нам нужна, Марине помогать. Если сама этим делом не увлекаешься – брата будешь обеспечивать. У меня товар хороший, подруга твоя подтвердит.

Любаня с готовностью покивала. Лицо её выражало дикое разочарование, даже синяки побледнели – видно было, что она и сама не прочь пойти в услужение сюда. А я глянула в маслянистые глаза Яна, сразу прочитала в них весь его интерес ко мне, представила, каким рыхлым и склизким от пота должно быть его тело. Меня передёрнуло, но внешне я никак себя не выдала и невинно проблеяла:

– Мне брата сначала надо найти… Может быть, знаете? Он старше меня на десять лет, друзья его Толей Грифом зовут.

– Знаю, – кивнул Ян, – только в нашем районе он редко появляется, давно его не видел. А что, у вас в Кировском ты его не нашла? Там тоже наши торгуют, он обычно у них берёт.

Я развела руками и растерянно улыбнулась. Кровь толчками забилась в висках от нежданной удачи: есть, есть ниточка!

В это время откуда-то из лабиринта комнат вывернулась Марина с маленьким газетным свёрточком в руках, подала его Любане. Та благоговейно приняла дурь и начала пятиться к выходу. Мне удалось рассмотреть Марину поближе, и я поняла – не такая уж она и старуха, где-то в возрасте моей матери. Я попрощалась и пошла следом за Любаней. Ян пыхтел сзади, потом тихо, но отчётливо проговорил: