Читать книгу "Царство свиней"

Глава 11, в которой Захария оказывается на Краю света

Захария пришел к себе домой и стал собирать чемодан. Афродита легла в ворох рубашек Захарии. Нож, минутку поколебавшись, Захария оставил за пазухой.

Захария взглянул на свои любимые красные туфли, покрывшиеся коркой грязи, и представил, как он с наслаждением вычистит их щеткой, сидя перед камином и игриво переглядываясь со стаканчиком рома, который будет стоять на каминной полке и поджидать своей очереди.

На следующее утро к нему прибежит Скорат с всклокоченными волосами. Он будет носиться по кабинету Захарии, сокрушаться, завывать и трясти руками. Захария в это время будет точить карандаш, или чинить перо, или потягивать утренний кофе.

Захария вспомнил, как он уезжал в прошлый раз. Дядя Чист закрыл за ним дверь и помахал рукой на прощание. Тогда у Захарии не было ощущения, что он надолго покидает дом, потому что он оставлял дядю Чиста за ним приглядывать. А теперь он закрывал дверь пустого дома и знал, что когда он откроет ее в следующий раз, здесь все будет в том же виде, в каком он все оставит.

Одним словом, Захария принялся наводить порядок и закопался. Когда он посмотрел на часы, ехать было уже поздно.

Захария печально вздохнул и решил пораньше лечь, чтобы встать с петухами, пройти по спящему городу никем не замеченным и уехать. Так было даже лучше.

Но потом Захария не выдержал и отправился в церковь Святого Сибеллиуса, чтобы сказать Престону все, что он о нем думает. Захария не знал, что именно надо сказать Престону. Упрекнуть его за то, что Аманда считает, что он лучше Захарии? В мире Захарии это было преступлением.

В церкви призывно горел яркий свет. Доносились пьяные песни.

 
Живая кожа кости гложет,
Живая кожа жилы рвет,
Живая кожа в доме Божьем,
Живая кожа кровь сосет.
 

Безнадежные грешники с покрасневшими лицами хлестали самогон и травили глупые байки заплетающимися языками. В руку Захарии кто-то вложил кубок с мерзким пойлом. Он тут же выплеснул его еще кому-то в рожу.

Захария шел вдоль рядов пьяниц, выискивая Престона и надеясь, что тот не будет слишком пьян. Иначе Захарии будет очень тяжело сдержаться, чтобы не прибить его на месте. Захария нащупал дядин нож за пазухой и вспомнил Афродиту, лежащую в его чемодане. Афродита всегда будет прекрасной, юной и нетронутой. Жаль, что на ней нельзя жениться. Она бы точно не предпочла Престона Захарии.

Престона видно не было. Захария дошел до алтаря и оглянулся в поисках Ландо. Ландо сидел на скамье и смотрел на иконостас. Его наставник, так же, как и наставник Марка, умер слишком рано, не успев научить его спасать людей. Захария сел рядом.

– Здравствуй, Ландо.

– Здравствуй, Захария.

– Ты случайно не видел сегодня Престона?

– Видел. Он ушел недавно.

И слава Богу.

Захария вернулся домой и заснул мертвецким сном.

Под утро Захарию разбудили выстрелы. Потом мимо его окна пробежала, охая, тетушка Руфа.

– Ох, стреляют, стреляют, – причитала добрая тетушка.

Захария перевернулся на другой бок и снова уснул. Ему снилось, что город объят пламенем.

Через пару часов его разбудил Боло.

– Барон вернулся.

– Слава Богу. Это кое-что объясняет. Я уж было решил, что у нас с тетушкой Руфой одинаковые сновидения, – Захария раздирался между желанием натянуть брюки и побежать поглядеть на легендарного Барона и желанием еще поспать. А в той части его сознания, которая уже проснулась, начинал созревать леденящий душу ужас при мысли о том, какая на ферме творилась бойня. К горлу Захарии подступила тошнота. Он устало уложил голову на подушку.

– Захария! Бежим на ферму! – Боло в дверях бил копытом.

– Мне что-то не хочется, Боло. Я не очень здоров, – Захария натянул одеяло на лицо и закрыл глаза, в которых неожиданно стали скапливаться слезы. Захария вспомнил виденную им картинку с изображением Барона. Барон на ней сжимал в могучей руке свиную голову, с которой капала кровь. В ногах у Барона лежало обезглавленное человеческое тело. Почему-то в воображении Захарии всплыло лицо Ландо.

– Бежим быстрей, Захария! Вставай!

– Ладно, ладно. Сейчас встану, – совсем без охоты Захария вылез из постели и принялся одеваться. – Знаешь, Боло, у меня в последнее время какая-то неспокойная жизнь. Я привык заканчивать свой день тем, что готовлю себе одежду на утро, а потом выпиваю стаканчик рома с горячей водой. А тут я уже который вечер ложусь спать, не почистив мои любимые туфли. Если ты не возражаешь, Боло, я бы сделал это сейчас. А то мне уже как-то неудобно.

– Захария, дорогой, ты сбредил! Какие туфли? Бежим скорей!

– Пожалуй, Боло, ты прав. Мы же идем на ферму. Никто не ходит на ферму в начищенной обуви. Я лучше надену свои старые туфли.

– Боже мой, поторапливайся, Захария!

Поторапливаться Захарии хотелось меньше всего. Он натянул старые туфли, в которых был на похоронах тети Амелии, тоскливо поглядывая на собранный чемодан.

Захария и Боло вышли на улицу. Было раннее утро. Обычно город спал в это время и только случайные выпивохи, которые никак не могли найти дорогу домой, шатались по улицам, как души в Чистилище. Сегодня было не так. Людей на улице было как днем, но никто не разговаривал в полный голос, все точно боялись кого-то разбудить.

Растерянные женщины стояли у дверей и глядели по сторонам. Дети сидели в лужах и сонно хлопали глазами, пытаясь понять, чего ради они выползли на улицу в такую рань.

Захария подумал, что он зря порвал со светской девицей, выпекавшей пирожки с рисом. Она бы следила за его диетой, он был бы здоровым и стройным. Что в этом плохого? Наверное, стоит предложить ей руку и сердце, если ее еще не подцепил какой-нибудь прожорливый хлыщ. Захария хотел поинтересоваться у Боло, как бы тот отнесся к девушке, которая бы ограничивала его в еде, но, повернув голову к Боло, он понял по его лихорадочному взгляду, что тот сейчас не в настроении давать советы касательно будущей супружеской жизни Захарии.

Когда они подошли к ферме, там собралась изрядная толпа зевак. Тело Гробаста было привязано за ногу к арке парадных ворот. Его голова раздулась и побагровела так, что напоминала голову немолодого борова. Свиньи собрались под его тушей и азартно ловили языками капли крови.

Барон стоял посреди двора и раз за разом стрелял из револьвера в плечо Гробаста – все ждал, пока отвалится рука. Большинство воспоминаний Захарии о Бароне было связано с лубочными картинками. Барон походил на свои изображения настолько, насколько живой человек может походить на героя лубочного эпоса.

Сбоку стояла конструкция, напоминавшая распятие. На голову Бордо была нахлобучена выпотрошенная свиная голова, но его худощавое тело на перекладине все равно узнал бы всякий.

– Захария, Боло! Дорогие мальчики! Проходите, – Барон узнал детских товарищей своего сына. – Орсон! Иди сюда, постреляй пока.

Орсон подошел к отцу и принял из его рук револьвер. Он-то не сомневался, что этот день настанет.

– Захария, золотой мальчик, – Барон погладил Захарию по голове. Тот брезгливо утер кровь со щеки. – Проходите в дом. Сейчас будем есть.

Захария не был голоден, но не сказал про это Барону. Они вошли в дом.

Жеанна дрожащими руками достала из духовки обезглавленную свинью, и Барон принялся разделывать тушу.

– Ты, дорогая, всю жизнь прожила в Осколопье, а до сих пор боишься крови.

– Знаешь, Барон, – начал Захария, – я тебя совсем не помню. Я даже думал, что Орсон тебя вообще сочинил. Как тебе удалось выбраться из тюрьмы?

– Каждую ночь я раздвигал руками прутья решетки. Моя работа шла медленно, но верно. В одну прекрасную ночь отверстие стало такого размера, что я смог выбраться.

– Удивительное дело, что тюремщики не заметили накануне размер отверстия в твоей решетке.

– Они боялись меня, как черта. Они понимали, что если решат перевести меня в другое место, им придется сделать это силой.

После очередного выстрела во дворе свиньи подняли возбужденный гомон: рука Гробаста свалилась в их пасти.

– А кажется, Орсон неплохо навострился стрелять, – заметил Захария. Он поднялся со своего места и отправился поздравить друга с триумфом.

Захария столкнулся с Орсоном в прихожей. Его глаза горели.

– Прямо сейчас я жалею, что Гробасту так и не удалось вывести двуглавых свиней. Одну голову мы бы нахлобучили на Бордо, а вторую – на Гробаста!

– Орсон! Ты спятил? Какого черта ты набил динамитом свинью доктора Крадова?

– Расскажи, расскажи, как это было! – Орсон еще сильней оживился.

– Подонок! Мы с Марком могли умереть.

– Захария, не злись. Я вообще не думал, что ты туда потащишься. А этому чертову алхимику давно пора на тот свет. Он отравил Полара и превратил дом Бога в притон. Он погубил жизнь мальчика-святого Ландо.

– Орсон, что ты несешь? Ты не думал, что я туда потащусь? А если бы я туда все-таки потащился? Я туда, кстати, потащился.

– Захария, да успокойся. Ты стоишь передо мной, здоровый, болтаешь без умолку. В чем дело?

– А Марк? Если бы он подорвался?

– А если бы там подорвался мой прадед? Захария, прекрати. У меня все было рассчитано. Я знал, что вы с Марком можете постоять за себя.

– Постоять за себя? В битве с динамитом? Орсон, о чем ты думал?

– Захария, успокойся.

Захария вышел из дома. Он старался не смотреть на Бордо, который, как пугало, висел на перекладине. Проходя мимо свиней, пасшихся под Гробастом, Захария успокоительно махнул им в знак того, что не собирается забирать их добычу.

В толпе у ворот Захария заметил Бохеса.

– Захария! Что здесь творится? София и Ивлин послали меня узнать, кто стрелял.

– Ты что, не видишь сам, что здесь творится? Гробаст кормит свиней, Бордо отпугивает ворон, все как обычно. Разуй глаза, болван! Барон вернулся, безмятежная жизнь закончилась. Скорей беги домой и скажи Софии, пусть радуется, что у нее такой умный муж, который догадался построить дом на лысой горе. Неизвестно, до какого уровня поднимется кровь, но ваш дом не затопит. Скажи Софии, чтоб заперлась и сидела дома, пока кровь не схлынет. Тогда пусть пошлет своих голубей на Край света, и если они вернутся с веточкой рябины, значит, можно выглянуть на улицу.

– Захария, вижу, ты очень расстроен. Я не пойму отчего. Мне вот никогда не нравился Гробаст.

– Да я не расстроен, черт возьми, меня тошнит! И вообще, уйди с дороги! – Захария отпихнул Бохеса и побрел прочь.

– Я не буду хвастаться перед Софией своим умом. Это она хотела дом на холме! – крикнул ему вдогонку Бохес.

– Может, тогда ей хватит ума сбросить тебя с вашей дурацкой башни, – пробубнил себе под нос Захария, быстро удаляясь. Он был зол. Через минуту Захария подумал, что, возможно, напрасно он нахамил Бохесу. Если София узнает, она непременно очень-очень расстроится.

Вдруг Захария замер. У него под ногами бежали ручейки крови. Он не мог сделать круг и вернуться на свиноферму. Он все время шел прямо. Захария поднял глаза и увидел, что стоит перед церковью Святого Сибеллиуса.

Внутри дома Бога никого не убили. Свою смерть любители дармовой выпивки встретили уже за порогом. Некоторых вывели под дулом пистолета, некоторых вытащили за ноги. Трупы лежали вповалку. Земля перед церковью превратилась в болото.

Посреди груды тел стоял Ландо, похожий на божество возмездия поневоле. Нижняя часть его белой рясы пропиталась кровью. Ландо в отчаянии смотрел на погибших поклонников культа пьянства. Если бы взгляды могли спасать, ворота Рая открылись бы в этот день, чтобы впустить несколько дюжин грешников. По щекам Ландо текли прозрачные слезы. Его губы слегка шевелились, и Захария сначала подумал, что он читает молитву, но когда он подошел поближе, то понял, что губы Ландо дрожат просто оттого, что он плачет.

Захарии казалось, что надо подойти к Ландо и сказать ему какие-то слова утешения, но он почувствовал, что скорее сам расплачется, чем найдет нужные слова. Захария счел за лучшее поскорее уйти.

Ноги сами привели Захарию в «Пасть пса». Он уселся за стойку и стукнул по ней кулаком, чтобы вызвать Боржа.

Тяжелые бархатные занавески на входе, полумрак, отсутствие свежего воздуха и могильная тишина.

Борж вынырнул из-под стойки с заспанными глазами под набрякшими веками.

– Захария! У меня как будто появился завсегдатай, – ухмыльнулся Борж. – Ничего, ничего, скоро снова все Осколопье будет у меня в завсегдатаях.

– Только не я, – мрачно отозвался Захария. – Я уезжаю.

– Снова покидаешь нас? А когда же вернешься в следующий раз?

– Надеюсь, что никогда.

– Только не говори так Барону. Он расстроится и с горя может зарубить тебя.

– Я ничего не собираюсь говорить Барону. Я улизну тайком.

– Как истинный сын Осколопья, – усмехнулся Борж.

– Я уже собрал чемодан. Я уеду из города, а потом отправлю Боло письмо, чтобы он продал мое наследство с молотка. Так и надо было сделать с самого начала. Ведь это ловушка. Меня всегда будут манить сюда всякие соблазны: воспоминания детства и юности, старые друзья, возлюбленные, сказочные сокровища, волшебные эликсиры. Ничего тут на самом деле нет, все вымысел.

– Загляни хоть на Край света перед отъездом.

– Зачем мне соваться к этим ненормальным? Они еще сбросят меня с обрыва, – в действительности, Захария не думал, что монахи сбросят его с обрыва, но он бы скорее откусил голову бешеному петуху, чем отправился на Край света. К тому же у него было настроение на все огрызаться и ни с чем не соглашаться.

– Если ты больше никогда не вернешься в Осколопье, значит, и на Край света больше никогда не попадешь, а там есть на что посмотреть.

– Да ну? Там же бездна, – познания Захарии об этом месте, так же, как и у большинства жителей Осколопья, сводились к наличию там «бездны».

– Скажи, что сходишь на Край света, и я угощу тебя «Живой кожей».

Глаза Захарии алчно вспыхнули. Он не был бедняком, но, как и все его сограждане, он просто не мог отказаться от того, что предлагали ему бесплатно. А что бы и не сходить на этот Край света? Он сможет поносить лодырей-монахов с новыми силами. На холме он уже был. Остался жив.

Бледно-красный яд встал перед Захарией. Он пригубил, и разрушительная сила понеслась по его телу. Огоньки свечей в канделябрах расплылись и превратились в видения. Эти видения Захария мог принять за своих друзей, которые пришли его проводить. Ему казалось, что все те, с кем он так часто приходил в «Пасть пса» раньше, собрались здесь: Марк, Боло, Орсон. И София с Ивлин, и Аманда с противным Престоном, и, может, даже Бохес выглядывает из-под стола своими крысиными глазками.

И все поднимают за него бокалы, пьют за то, чтобы он благополучно добрался туда, куда он идет.

***

Мехо не был монахом в том смысле, в каком это слово понимают люди, не живущие в Осколопье. Отшельником он тоже не был, потому что жил не один. Осколопье казалось Мехо слишком грязным, слишком суетным, слишком порочным. Он не относился к проповедникам, которые выходят на улицы и учат детей, как жить. Мехо было, в общем-то, все равно, как живут другие. Он не вмешивался ни в чьи дела, а построил себе дом в отдалении от остальных городских построек, рядом с обрывом. Обрыв был очень высокий, и благоразумные жители Осколопья предпочитали не ходить туда вовсе, потому что не доверяли своим ногам и глазам и правильно делали. Мехо был человеком непьющим, здоровым и обладал прекрасной координацией. Близость обрыва его не смущала.

Мехо разводил пчел, собирал травы и ягоды и варил из них варенье. Покуда был жив его брат-мэр, тот частенько заходил к нему выпить чайку и повести душеспасительную беседу.

Когда к Мехо приходил кто-то и выражал желание остаться жить с ним, Мехо не возражал. Вскоре его дом разросся пристройками, еще чуть приблизившими обрыв.

За всем необходимым Мехо посылал своих учеников к Лерою. Лерой и сам пару раз заглядывал к Мехо, но решил, что еще молод для таких развлечений.

Однако, будучи человеком умудренным опытом поколений, Лерой знал, что жизнь мэра коротка, и твердо решил, что, как почувствует, что близится его конец, от греха подальше переселится к дяде.

Очутившись на Краю света, Захария первым делом поразился, как там красиво и чисто. В воздухе пахло цветами, дул легкий ветер, по небу плыли облака. Не верилось, что совсем неподалеку Осколопье.

Стол, за которым чаевничал Мехо, находился всего в нескольких метрах от обрыва, но на безмятежном лице доброго монаха это никак не отражалось. Он приветливо глядел на гостя.

Захария пошел к обрыву, чтобы заглянуть в бездну, но когда оставалось несколько шагов, у него перехватило дыхание, и он остановился. А вдруг у него закружится голова и он упадет в бездну?

– Не бойся, не бойся, подходи смелее, – подбодрил Захарию Мехо. – Я не помню, чтобы туда кто-нибудь падал. Там нет ничего страшного. Там вообще ничего нет. Это бездна.

Но Захария все же решил, что он не настолько доверяет своим ногам. Будь он как Мехо, наверное, рискнул бы, но, чувствуя внутри себя тяжесть «Живой кожи», Захария предпочел осторожно опуститься на землю и подползти к обрыву. Оказавшись на самом краю, он посмотрел вниз. Там был густой туман. Дальше своего носа Захария ничего не видел.

В Осколопье бывала такая погода, когда совсем ничего не видно. Однажды мама Захарии послала его за мукой. Она открыла дверь и обнаружила, что за порогом видимый мир заканчивается. Тогда она сказала Захарии, что он может не ходить, но Захария, гордившийся своим знанием улиц Осколопья, заявил, что может куда угодно дойти с завязанными глазами.

Сначала он шел очень бодро, а потом вдруг понял, что не имеет ни малейшего представления о том, в каком направлении находится его дом, а в каком – бакалейная лавка. Он вытягивал перед собой руку и не видел кончиков пальцев. Делать было нечего – он просто пошел вперед, то и дело спотыкаясь на ровном месте, ощупывая руками пустоту и иногда высовывая язык, чтобы попробовать туман на вкус. Захарии казалось, что он движется в более-менее правильном направлении, поэтому когда он уперся руками в какой-то бревенчатый дом, то был почти уверен, что это бакалейная лавка. Дом оказался свиной фермой, чем несколько озадачил Захарию.

На ферме тоже было хорошо: его угостили теплым пирогом, а Барон подарил ему петушка на палочке. Когда Захария вышел на улицу, уже несколько распогодилось, и он пошел искать лужу, в которой можно было бы как следует поточить зубы о сахарного петушка, при этом оставаясь в гуще событий.

Захария хорошо помнил этого петушка. Кондитер, изготовивший его, видимо, плохо представлял себе, как выглядит петух, и наивно полагал, что внешне петух несильно отличается от поросенка. В общем, это был сладкий шарик на палочке.

Еще, кажется, в тот же день пришли незнакомые люди и забрали Барона, но это не произвело на Захарию большого впечатления. А вот Орсон так плакал, что Захария даже думал поделиться с ним петушком, но не стал, потому что, во-первых, от петушка уже мало что оставалось, а во-вторых, Захария сам хотел его доесть.

Так или иначе, вид густого тумана Захарию не удивил, но он привык, чтобы туман был сверху, а не снизу. Захария даже подумал, не вышло ли случайно так, что он смотрит в небо, а не в бездну, и, чтобы проверить это, повернул голову. Сверху светило ласковое солнце и стояла пара монашеских ног. У Захарии закружилась голова, и он от души порадовался, что догадался приблизиться к бездне ползком. «Хорош бы я был, если бы послушал этого старого болвана», – подумал он. Конечно, если питаться одними медовыми сотами да баснями, и голова светлее будет, и ноги вернее.

– Бездну одинаково хорошо видно с любой высоты, – заметил Мехо. – Все видят одно и то же, глядя на нее, – ничего.

– Я вот вижу туман, – у Захарии не было настроения соглашаться со всякой высокопарной чушью. – Это, наверное, оттого, что я лег.

Тут послышался звон чайных чашек, и раздался нежный девичий голос:

– Мехо, я принесла чай.

Захария заворочался, чтобы разглядеть обладательницу голоса. Это была Лаура, сестра Лероя. Посмотрев на нее, Захария подумал, что если бы он сразу пришел сюда вместо того, чтобы брататься со свиньями, изливать душу Боржу и искать Аманду, его поездка в Осколопье могла бы оказаться не настолько лишенной смысла.

Лаура была совершенно прелестной. У нее были синие глаза, ласковая улыбка, длинные волосы и чистое платье.

– Прошу, – Мехо пригласил Захарию к столу. Позабыв о всякой опасности, Захария довольно резво вскочил на ноги и присоединился к Мехо. Лаура разлила липовый чай по белоснежным чашкам из тонкого фарфора и, улыбнувшись напоследок, удалилась.

Не вызывало никакого сомнения, что солнце здесь светило ярче, чем в любом другом месте Осколопья. Здесь пели птицы. И пение это казалось Захарии прекрасным.

– Хорошо у вас тут, – был вынужден заметить он.

– Да, – согласился Мехо и блаженно прикрыл глаза.

– А вы не боитесь, что земля обвалится и мы упадем в бездну?

– Нет, ничуть. Земля иногда и вправду обваливается, и нам приходится отодвигать стол. В этом нет никакой беды. Места еще много.

– Но ведь может быть такое, что обвалится сразу большой кусок земли? Знаете выражение: «Корова языком слизнула»? Я боюсь, что с нами может произойти ровно это.

– Не бойся, ничего не бойся, – снова стал успокаивать его Мехо. – В любом случае, дна нет, значит, больно нам не будет. Мне, напротив, чем ближе к обрыву, там спокойнее. Поэтому я ставлю стол здесь. Нам тут до неба так недалеко, что и падать не придется.

– А что вы думаете о возвращении Барона?

– Думаю, что примерно с неделю в Осколопье будет еще страшнее, чем всегда, а потом все станет как обычно. Я не думаю, что Барона надо бояться больше, чем Гробаста.

– Он уже убил человек тридцать.

– Это ужасно, – философски заметил Мехо, все так же спокойно глядя в сторону обрыва. Тут Лаура принесла торт, украшенный сверху завитками крема в виде не то облаков, не то барашков.

– Спасибо, дорогая, – Мехо принялся резать нарядный торт.

– Скажи, Лаура, – остановил Захария прекрасное видение, заметив, что оно опять собирается улизнуть. – Ты не боишься упасть в бездну?

– Нет, – ответила Лаура. – Она как небо. А вот когда я жила в Осколопье вместе со всеми, я очень много чего боялась. Там у вас бандиты, убийства, яды. И свиньи. И там так грязно. Я на днях была у Лероя. Он мне говорит: «Как тебе, наверное, скучно, тебе же там совершенно нечего делать». Да ведь он сам целыми днями сидит у себя в кабинете и подыхает со скуки, ничего не делая. Лерой только того и ждет, когда ему придет время к нам перебраться. Сидит там как на иголках и ждет. Чудесная жизнь. Его единственная радость – лопать варенье, которое мы тут готовим.

– Надо сказать, выходит оно у вас изумительно, – отметил Захария.

– Конечно. Нам же тут больше нечем заняться. Хоть варенье как следует варим. И еще мед собираем. Сейчас я вам, кстати, его принесу.

Захария весь перемазался воздушным белым кремом, и жизнь уже казалась ему медом. Он вдруг подумал, что зверства Барона и его не очень волнуют. Что он может сделать? Люди жестоки по своей природе. Ландо прав, все как-нибудь образуется.

Мехо положил Захарии еще кусок торта, похожий на большой белый корабль. Захария благодарно зарылся в него лицом, как в мягкую пуховую подушку. Кажется, небо и вправду где-то рядом.

Крем застлал Захарии глаза. Повсюду белые пушистые барашки: в небе, и в бездне, и прямо здесь. Мехо улыбался Захарии ласково, как родному сыну, и Лаура, наверное, уже принесла липовый мед.