Текст книги "Сталинград"
![](/books_files/covers/thumbs_240/stalingrad-3343.jpg)
Автор книги: Энтони Бивор
Жанр: Зарубежная образовательная литература, Наука и Образование
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
Часть первая
«Мир затаит дыхание»
![](_1.png)
Глава 1
Обоюдоострый меч «Барбароссы»
Субботнее утро 21 июня 1941 года выдалось в Берлине погожим. Многие жители города отправились на поезде в Потсдам, чтобы провести летний день в парке Сан-Суси. Другие купались и загорали на пляжах Ванзее и Николасзее. В многочисленных кафе богатый репертуар шуток о бегстве Рудольфа Гесса в Великобританию сменился разговорами о неминуемом вторжении в Советский Союз. Кое-кто, обеспокоенный мыслью о новой, широкомасштабной войне, тешил себя надеждой, что Сталин в самый последний момент уступит Германии Украину.
Сотрудники советского посольства, расположенного на Унтер-ден-Линден, были на своих местах. Срочный запрос из Москвы требовал «незамедлительно прояснить»[5]5
См.: Бережков В. М. Страницы дипломатической истории. М.: Международные отношения, 1987.
[Закрыть] суть грандиозных военных приготовлений вдоль всей границы от Балтийского до Черного моря. Валентин Бережков, первый секретарь посольства и старший переводчик, позвонил в Министерство иностранных дел Германии на Вильгельмштрассе, чтобы договориться о встрече. Ему ответили, что рейхсминистра Иоахима фон Риббентропа нет в городе, а дозвониться до статс-секретаря Эрнста фон Вайцзеккера не удается. Время шло, и из Москвы приходили все новые и новые настойчивые запросы с требованием свежих новостей. В Кремле нарастала атмосфера сдержанной истерики: свидетельств агрессивных намерений Германии становилось все больше, и это добавлялось к более чем 80 предупреждениям, полученным на протяжении последних восьми месяцев. Заместитель руководителя НКВД только что доложил о том, что в предыдущий день «не меньше тридцати девяти самолетов нарушили государственную границу СССР».[6]6
Масленников, РГВА, 38652/58.
[Закрыть] Вермахт демонстративно выставлял напоказ свои приготовления, однако отсутствие секретности, похоже, только подтверждало сложившееся в больном сознании Сталина представление о том, что это лишь часть замысла Адольфа Гитлера, направленного на то, чтобы вытребовать больше уступок.
Советский посол в Берлине Владимир Деканозов разделял убеждение Сталина в том, что это лишь продолжение дезинформационной кампании, начатой англичанами. Он даже отмахнулся от доклада своего собственного военного атташе о том, что вдоль советско-германской границы развернуты 180 дивизий. Деканозов, выходец из Грузии, был ставленником Лаврентия Берии и занимал высокую должность в НКВД, в международных делах он совершенно не разбирался. Остальные сотрудники советской дипмиссии, хотя и не осмеливались выражать свои взгляды слишком открыто, не сомневались в том, что Гитлер планирует вторжение. Они даже переправили в Москву сигнальный экземпляр немецко-русского разговорника, предназначенного для солдат, который тайно передал в советское посольство немецкий коммунист, работник типографии. В этом разговорнике были такие полезные фразы, как «Сдавайся!», «Руки вверх!», «Где председатель колхоза?», «Ты коммунист?» и «Буду стрелять!».
На настойчивые звонки на Вильгельмштрассе Валентину Бережкову отвечали одно: «Риббентропа нет, и когда он будет, неизвестно».[7]7
Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.
[Закрыть] В полдень Бережков попытался действовать через другого высокопоставленного чиновника, начальника политического отдела. То, что он услышал, не предвещало ничего хорошего. «Кажется, в ставке фюрера проходит какое-то важное совещание. По-видимому, все сейчас там». Однако министр иностранных дел Германии не покидал Берлин. Риббентроп готовил инструкцию для немецкого посольства в Москве, помеченную грифом «Срочно! Сверхсекретно!». На следующий день рано утром, примерно через два часа после начала вторжения, посол граф Фридрих Вернер фон Шуленбург должен был вручить советскому правительству ноту с обвинениями, ставшими поводом для объявления войны.
Субботний день в Берлине перешел в вечер, а приходившие из Москвы запросы становились все более настойчивыми. Бережков звонил на Вильгельмштрассе каждые полчаса, но в министерстве ему по-прежнему отвечали второстепенные сотрудники. Из открытого окна своего кабинета он видел старомодные каски полицейских, охраняющих здание посольства. По вечерней Унтер-ден-Линден прогуливались берлинцы. В контрасте мира и возможной войны было что-то нереальное.
Пассажирский поезд Берлин—Москва должен был как ни в чем не бывало проехать мимо застывших в готовности немецких войск и пересечь границу.
В Москве советский министр иностранных дел Вячеслав Молотов вызвал графа фон Шуленбурга в Кремль. Немецкий посол, лично проследив за уничтожением секретных документов, отправился на встречу, назначенную на половину десятого вечера. Ему были предъявлены доказательства военных приготовлений, но Шуленбург не признал, что Германия готовит вторжение. Он лишь выразил удивление тем, что Советский Союз не желает понять сложившуюся ситуацию, и отказался отвечать на все вопросы до тех пор, пока не проконсультируется с Берлином.
У Шуленбурга, дипломата старой школы, разделявшего убеждение Бисмарка о том, что Германии ни в коем случае не следует воевать с Россией, имелись все основания удивляться полному неведению Кремля. Больше двух недель назад он пригласил находившегося в то время в Москве Деканозова пообедать вдвоем и, оставшись с ним наедине, предупредил о планах Гитлера. Очевидно, старый граф посчитал себя свободным от всяких обязательств перед нацистским режимом после того, как фюрер солгал ему, заявив, что не имеет никаких замыслов насчет России.[8]8
В конечном счете Гитлер все же отомстил непокорному графу. Шуленбург, избранный заговорщиками, которые в июле 1944-го совершили покушение на Гитлера в Растенбурге, министром иностранных дел, в ноябре того же года был повешен нацистами.
[Закрыть] Однако Деканозов, ошеломленный откровением германского посла, тотчас заподозрил какой-то подвох. Сталин, отреагировавший на это известие так же, взорвался на заседании политбюро: «Теперь дезинформация вышла на уровень посольств!»[9]9
Цит. по: Andrew and Gordievsky.
[Закрыть] Советский вождь был убежден в том, что большинство предупреждений являются «английскими провокациями» – частью заговора, задуманного Уинстоном Черчиллем, заклятым врагом СССР, с целью втравить русских в войну с Германией. Перелет Гесса в Шотландию еще больше укрепил его подозрения.
Сталин, до субботы не веривший в возможность немецкого вторжения, по-прежнему панически боялся спровоцировать Гитлера. Геббельс вполне обоснованно сравнивал советского лидера с кроликом, завороженным взглядом удава. От пограничников непрерывным потоком поступали донесения о том, что в лесах за границей прогреваются двигатели танков, что немецкие саперы наводят переправы через реки и убирают стоявшие перед позициями заграждения из колючей проволоки. Командующий Киевским особым военным округом предупреждал, что война начнется в течение ближайших нескольких часов. Приходили сообщения о том, что находившиеся в балтийских портах немецкие корабли неожиданно прекратили погрузку и вышли в море. И все же Сталин, тоталитарный диктатор, не мог смириться с мыслью, что события вышли из-под его контроля.
Поздно вечером, после долгих споров у себя в кабинете с высшими руководителями Красной армии, он все-таки согласился направить в штабы всех военных округов зашифрованную директиву: «В течение 22–23 июня 1941 г. возможно внезапное нападение немцев на фронтах ЛВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО, ОдВО. Нападение может начаться с провокационных действий. Задача наших войск – не поддаваться ни на какие провокационные действия, могущие вызвать крупные осложнения. Одновременно войскам Ленинградского, Прибалтийского, Западного, Киевского и Одесского военных округов быть в полной боевой готовности, встретить возможный внезапный удар немцев или их союзников».[10]10
ЦАМО, 208/2513/71. Л. 69.
[Закрыть] Командование Военно-морского флота и некоторые высшие военачальники Красной армии самовольно нарушили приказ Сталина, запрещавший приводить в боевую готовность подчиненные им силы. Но все же в большинство частей директива от 21 июня с предупреждением, отправленная уже после полуночи, поступила слишком поздно.
В Берлине Бережков по мере того, как приближалась ночь, терял надежду дозвониться до Риббентропа. И вдруг в три часа пополуночи раздался звонок. «Герр рейхсминистр фон Риббентроп, – объявил незнакомый голос, – ждет советских представителей в своем кабинете в Министерстве иностранных дел на Вильгельмштрассе». Бережков попытался было объяснить, что потребуется какое-то время, чтобы разбудить посла и приготовить машину.
«Машина рейхсминистра уже у вашего посольства. Министр желает встретиться с советскими представителями немедленно», – послышалось на том конце провода.
Выйдя из посольства, Деканозов и Бережков увидели черный лимузин. У открытой дверцы стоял сотрудник Министерства иностранных дел в парадной форме, рядом с водителем сидел офицер СС. Машина тронулась. Бережков отметил, что за Бранденбургскими воротами в небе над верхушками деревьев Тиргартена уже занимается рассвет. Заканчивалась самая короткая ночь в году.
Когда лимузин выехал на Вильгельмштрассе, Деканозов и Бережков увидели перед зданием министерства большую толпу. Чугунные ворота на входе были залиты ярким светом софитов операторов кинохроники. Советских дипломатов ослепили фотовспышки многочисленных журналистов. Этот неожиданный прием заставил Бережкова заподозрить худшее, однако Деканозов, похоже, все еще пребывал в непоколебимой уверенности относительно того, что Германия и Россия по-прежнему находятся в мире.
Советский посол, «всего пяти футов роста, с маленьким горбатым носом и несколькими прядями черных волос, зализанными на лысом черепе»,[11]11
Andrew and Gordievsky.
[Закрыть] представлял собой весьма невыразительное зрелище. Гитлер, чтобы подчеркнуть это, впервые принимая Деканозова, приставил к нему двух высоченных охранников-эсэсовцев. Однако этот коротышка-грузин был очень опасен для тех, кто находился в его власти. За карательные действия на Кавказе после Гражданской войны в России Деканозова прозвали бакинским палачом.
Риббентроп в ожидании советских дипломатов расхаживал по своему кабинету «словно зверь в клетке».[12]12
Schmidt. Р. 212.
[Закрыть] В его облике почти не было того «государственного величия, которое он приберегал для особо знаменательных случаев».[13]13
Schmidt. P. 212.
[Закрыть]
«Фюрер совершенно прав, напав на Россию сейчас, – твердил рейхсминистр, словно стараясь убедить в этом себя. – Русские обязательно сами напали бы на нас, если бы мы не сделали этого первыми».[14]14
Ibid. Р. 234.
[Закрыть] Подчиненные Риббентропа были убеждены в том, что министр иностранных дел не сможет принять крушение своего самого главного, на его взгляд, детища – пакта Молотова—Риббентропа. Кроме того, он, возможно, уже начинал подозревать, что безрассудная авантюра Гитлера в конечном счете обернется величайшей катастрофой в истории.
Советских дипломатов провели в огромный кабинет рейхсминистра. Широкая полоса узорного паркета вела к массивному письменному столу. Вдоль стен выстроились на постаментах бронзовые статуэтки. Подойдя к столу, Бережков удивился тому, как выглядит рейхсминистр. «У Риббентропа было опухшее лицо пунцового цвета и мутные, как бы остановившиеся, воспаленные глаза».[15]15
Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.
[Закрыть] У Бережкова мелькнула мысль, что хозяин этого кабинета пьян.
Последовали чисто формальные рукопожатия. Потом Риббентроп провел гостей к столу в углу, и все сели. Деканозов начал было зачитывать заявление с требованием объяснений от правительства Германии, но рейхсминистр перебил его, сказав, что пригласил советских дипломатов по совершенно другой причине. Запинаясь, он произнес фразу, по сути дела являвшуюся объявлением войны, хотя само слово «война» так и не было сказано вслух. «Враждебная позиция советского правительства по отношению к Германии и серьезная угроза, представляемая сосредоточением русских войск у восточной границы Германии, вынудили рейх предпринять военные контрмеры».[16]16
Schmidt. Р. 234–235.
[Закрыть] Риббентроп несколько раз повторил это на разные лады, упомянув также про военное нарушение территориальной целостности Германии. Внезапно Бережков понял, что вермахт уже начал вторжение. Рейхсминистр резко встал и протянул полный текст меморандума Гитлера послу Сталина, лишившемуся дара речи. «Фюрер поручил мне официально объявить вам о предпринятых нами оборонительных мерах…»[17]17
Бережков В. М. Страницы дипломатической истории.
[Закрыть]
Деканозов тоже поднялся на ноги. Он едва доставал Риббентропу до плеча. До него наконец дошло полное значение услышанного. «Это наглая, ничем не спровоцированная агрессия. Вы еще пожалеете, что совершили разбойничье нападение на Советский Союз. Вы за это жестоко поплатитесь…»[18]18
Там же.
[Закрыть] – сказал он, развернулся и в сопровождении Бережкова направился к двери. Риббентроп поспешил за советскими дипломатами. «Передайте в Москве, – прошептал он, – что я был против нападения».
Деканозов и Бережков сели в лимузин. Уже рассвело. Ехать им было недалеко. На Унтер-ден-Линден они обнаружили, что отряд эсэсовцев уже оцепил весь квартал. Сотрудники посольства, дожидавшиеся возвращения дипломатов, сообщили, что все телефонные линии отключены. Деканозов приказал настроить приемник на русскую станцию. Время в Москве на час опережало берлинское летнее, поэтому там уже было шесть часов утра воскресенья 22 июня. К изумлению и тревоге советских дипломатов, все радиостанции СССР передали сначала урок гимнастики, а затем последние известия, начинавшиеся, как обычно, вестями с полей и сообщениями о достижениях передовиков труда. О германском вторжении не было ни слова. Сотрудники НКВД и Главного разведывательного управления (ГРУ), работавшие в посольстве, тотчас поднялись на последний этаж, в помещение со стальными дверями и железными ставнями на окнах. В специальные печи для быстрого сжигания бумаг, установленные на случай чрезвычайной ситуации, полетели секретные документы.
В советской столице между тем были подняты по тревоге войска противовоздушной обороны, однако подавляющая часть населения по-прежнему даже не догадывалась о происходящем. Номенклатурные работники, срочно вызванные на службу, чувствовали себя парализованными, не имея четких руководящих указаний. Сталин ничего не сказал. Никто не определил границу, отделяющую провокацию от полномасштабной войны, и никто не знал, что происходит на линии боевых действий. Связь с западными областями была прервана практически сразу после начала вторжения германских войск.
Надежды даже самых фанатичных кремлевских оптимистов рушились. В 3:15 поступило донесение командующего Черноморским флотом о том, что немецкие бомбардировщики совершили налет на военно-морскую базу в Севастополе. Советские военные моряки не могли не вспомнить о внезапном нападении японской эскадры на Порт-Артур в 1904 году. Георгий Маленков, один из ближайших соратников Сталина, отказался верить словам наркома ВМФ Николая Кузнецова и по собственной инициативе перезвонил в Севастополь, проверяя, не уловка ли это высшего командования флота, направленная на то, чтобы заставить вождя действовать. В половине пятого утра – через два часа после начала вторжения на западной границе – Шуленбург вручил Молотову ноту правительства Германии с объявлением войны. По словам одного из присутствовавших при этом, в глазах пожилого дипломата застыли слезы гнева. Потом Шуленбург добавил, что лично он считает решение Гитлера безумием. Молотов поспешил в кабинет Сталина, где собрались члены политбюро. Большевистский вождь, выслушав страшное известие, бессильно обмяк в кресле и ничего не сказал. Его многочисленные грубейшие просчеты давали пищу для горьких размышлений. Советский лидер, славившийся своим беспощадным коварством, угодил в ловушку, которую во многом сам себе и подготовил.
В течение следующих нескольких дней новости с фронтов были настолько катастрофическими, что Сталин, в характере которого упрямство сочеталось с трусостью, вызвал Берию и Молотова на секретное совещание. Не следует ли заключить с Гитлером мир, какую бы дорогую и унизительную цену ни пришлось заплатить, как это было сделано в 1918 году в Брест-Литовске? Можно будет отдать бо́льшую часть Украины, Белоруссию и Прибалтийские республики. Позднее в Кремль вызвали болгарского посла Ивана Стаменова. Молотов спросил, согласен ли он взять на себя роль посредника, однако, к удивлению советских руководителей, Стаменов отказался. «Даже если вы отступите до Урала, – сказал он, – в конце концов все равно победите».[19]19
Волкогонов Д. Сталин: триумф и трагедия.
[Закрыть]
Подавляющее большинство граждан Советского Союза еще понятия не имело о том, какая страшная беда обрушилась на их Родину. 22 июня было выходным воскресным днем, и, как водится, народа в центре Москвы оказалось немного. Адмирал Кузнецов, народный комиссар Военно-морского флота, отметил это, направляясь на машине в Кремль. В наркомате «еще не чувствовалось дыхания войны, хотя уже было известно, что на переднем рубеже полыхает пламя ожесточенного столкновения».[20]20
Кузнецов Н. На флотах боевая тревога. М., 1971.
[Закрыть]
Наконец в полдень из громкоговорителей раздался голос Молотова, а не Сталина. «Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну…» В заявлении не было никаких подробностей. «Наше дело правое, – закончил его нарком иностранных дел. – Враг будет разбит. Победа будет за нами».
Молотов говорил без воодушевления, однако его заявление нашло мощный отклик по всему Советскому Союзу. Расположенный на Волге Сталинград находился далеко от мест боев, но это нисколько не снизило эффект. «Это было подобно грому среди ясного неба, это было таким потрясением», – вспоминала впоследствии одна студентка.[21]21
Гончарова, беседа, 22 ноября 1995 года.
[Закрыть] Она тотчас добровольно записалась на курсы медсестер. Ее друзья, в первую очередь комсомольцы, начали сбор средств на нужды фронта.
Военнообязанные не ждали повесток. Они сразу пришли в военкоматы. Меньше чем через полчаса после обращения Молотова один их них, Виктор Гончаров, вышел из дома и направился в центр города в сопровождении своего престарелого отца, который, как он полагал, собрался только проводить его. Жена Гончарова, работавшая в трамвайном парке, не смогла вернуться домой, чтобы проститься с ним. Гончаров не предполагал, что его 81-летний отец, старый казак, «прошедший четыре войны»,[22]22
Там же.
[Закрыть] решил пойти в армию добровольцем. Когда в военкомате ему отказали, Гончаров-старший пришел в ярость.
Студенты Сталинградского тракторостроительного и механического института, расположенного неподалеку от огромного Сталинградского тракторного завода, повесили на стену большую карту, собираясь отмечать флажками продвижение Красной армии в глубь Германии. «Мы полагали, – рассказывала одна из студенток, – что враг будет сокрушен одним мощным решительным ударом».[23]23
Нефедова, беседа, 22 ноября 1995 года.
[Закрыть] Бесчисленные кадры кинохроники с новостями о росте производства танков и боевых самолетов убедили их в индустриальном и военном могуществе СССР. Эти сюжеты были вдвойне впечатляющими в стране, которая до самого недавнего времени являлась технически отсталой. Вдобавок всесилие сталинской системы в пределах Советского Союза делало его непоколебимым в глазах тех, кто смотрел на свою страну изнутри. «Семена пропаганды попали в хорошо подготовленную почву, – признавал другой сталинградский студент. – У нас в сознании сложился образ могучего Советского государства, и мы считали свою Родину непобедимой».[24]24
Григорьев, беседа, 22 ноября 1995 года.
[Закрыть] Никто из тех, кто слушал 22 июня 1941 года в Сталинграде заявление Молотова, не представлял себе, какая судьба ждет Советский Союз, и уж тем более не догадывался о том, что уготовано их образцовому городу с его современными заводами, прекрасными парками и кварталами белоснежных жилых домов, так красиво смотревшимися на берегах великой Волги.
Глава 2
«Для немецкого солдата нет ничего невозможного!»[25]25
Выступление в рейхстаге 4 мая 1941 года // Völkischer Beobachter. 1941. 5 Mai.
[Закрыть]
В ту ночь, с 21 на 22 июня 1941 года, дипломаты в Берлине и Москве могли только гадать, что происходит вдоль разделявшей их государства границы. Еще никогда министерства иностранных дел не были столь мало осведомлены о событиях. Почти 3 050 000 немецких солдат вместе с армиями других примкнувших к оси стран, доводившими общую численность войск до 4 000 000 человек, ждали приказа о вторжении в Советский Союз на всем протяжении его границ от Финляндии до Черного моря. «Мир затаит дыхание!» – заявил Гитлер на совещании высшего командования вермахта за несколько месяцев до нападения. Конечной целью было «создание оборонительной линии вдоль границы азиатской части России, от низовьев Волги до Архангельска»,[26]26
Директива фюрера № 21, 18 декабря 1940 года.
[Закрыть] после чего последний промышленный район России на Урале можно будет уничтожить силами люфтваффе.
Это была самая короткая ночь в году. Сотни тысяч человек, занявших позиции в березовых и хвойных лесах Восточной Пруссии и оккупированной Польши, ждали сигнала к началу вторжения. Артиллерийские батареи, выдвинувшиеся в приграничные районы несколько недель назад якобы для маневров, были готовы открыть огонь. Бойцы орудийных расчетов, переодевшись в старую одежду, взятую у местных жителей, на крестьянских подводах подвозили снаряды и складывали их у заранее подготовленных огневых позиций. Многие солдаты верили в то, что это учения – часть масштабной операции, призванной скрыть приготовления к высадке на Британские острова.
С наступлением ночи, когда в немецкой армии были зачитаны приказы, сомнений ни у кого не осталось. Орудия выкатывали из сараев, где их укрывали от посторонних взоров, снимали маскировочные сетки, цепляли к лошадиным упряжкам, грузовикам и гусеничным тягачам с прикрытыми фарами и перемещали на огневые позиции. Артиллерийские наблюдатели находились на передовой линии вместе с пехотой, всего в нескольких сотнях метров от советских пограничных застав.
Некоторые офицеры из дивизий второго эшелона пили за успех предстоящей кампании выдержанное шампанское и коньяк, привезенные из оккупированной Франции. Кое-кто перечитывал мемуары генерала де Коленкура, которому Наполеон в 1812 году накануне вторжения в Россию сказал: «Avant deux mois, la Russie me demandera la paix».[27]27
Не пройдет и двух месяцев, как Россия запросит у меня мира (фр.).
[Закрыть] Другие, пытаясь представить, что ждет их впереди, листали немецко-русские разговорники – те самые, что советские дипломаты отправили в Москву в качестве свидетельства готовящейся германской агрессии. Были и такие, кто читал Библию.
Солдаты разводили костры в своих замаскированных лагерях, чтобы обезопасить себя от комаров. Кое-кто играл на губных гармошках сентиментальные мелодии. Одни пели, другие оставались наедине с собственными мыслями. Многие боялись вторгаться в неизвестную страну, о которой они знали одни только ужасы. Офицеры предупреждали своих солдат, что, если те будут спать в русских домах, их покусают насекомые, переносчики инфекционных болезней. Однако многие смеялись над своими товарищами, которые собирались постричься наголо и сбрить все волосы на теле. В любом случае подавляющее большинство солдат верило своим командирам, утверждавшим, что насчет зимних квартир можно не беспокоиться. Например, капитан фон Розенбах-Лепински, командовавший мотоциклетным разведывательным батальоном 24-й танковой дивизии, заверял своих подчиненных: «Война с Россией продлится всего четыре недели».[28]28
Пленный ефрейтор 24-й танковой дивизии, допрос 12 августа 1942 года. ЦАМО, 48/453/13. Л. 32.
[Закрыть]
Подобная уверенность во многом понятна. Даже иностранные разведывательные службы не сомневались в том, что Красная армия очень скоро будет деморализована и побеждена. Вермахт собрал самые большие силы вторжения за всю историю – 4 000 000 солдат и офицеров, 3350 танков, около 7000 артиллерийских орудий и 2000 боевых самолетов. Немцы значительно улучшили уровень оснащенности автомобильным транспортом за счет техники капитулировавшей французской армии. Так, например, 70 процентов гусеничных тягачей 305-й пехотной дивизии – еще одной, которой предстояло в следующем году вести бои в Сталинграде, были французскими.[29]29
См.: Механический транспорт 305-й пд. ВА-МА, RH19 VI/1. Л. 129.
[Закрыть] В то же время вермахт, прославившийся молниеносной войной на Западе, по-прежнему использовал свыше 600 000 лошадей для буксировки орудий, санитарных повозок и подвод с продовольствием. Подавляющее большинство пехотных частей передвигалось в пешем строю, поэтому общая скорость наступления не могла значительно превышать ту, с которой в 1812 году шла по России Великая армия Наполеона.
Многие офицеры относились к предстоящему вторжению со смешанными чувствами. «После относительно легких побед в Польше, Франции и на Балканах наш оптимизм не знал границ», – вспоминал командир танковой роты, которая спустя 14 месяцев первой вышла к Волге под Сталинградом. Но, поскольку этот офицер был одним из тех, кто недавно перечитал Коленкура, его не покидало «дурное предчувствие относительно бескрайних просторов России».[30]30
Фрейтаг-Лорингховен, беседа, 23 октября 1995 года.
[Закрыть] К тому же ему казалось, что начинать «такую амбициозную кампанию» нужно было раньше, еще весной. Действительно, планировалось, что операция «Барбаросса» начнется 15 мая. Задержка больше чем на пять недель, которую нередко списывают исключительно на кампанию Гитлера на Балканах, на самом деле оказалась обусловлена многими другими факторами, в том числе необычайно сильными весенними дождями, неспособностью люфтваффе заблаговременно подготовить полевые аэродромы, а также распределением по дивизиям моторизованного транспорта.
В тот вечер командирам частей сообщили о некоторых «особых приказах», касающихся предстоящих боевых действий. В их числе были директива о коллективной ответственности жителей деревень, вблизи которых будут действовать партизаны, и так называемый приказ о комиссарах. Политруков Красной армии, евреев и партизан следовало передавать войскам СС или тайной полевой полиции. Большинство штабных офицеров и, разумеется, всех офицеров разведки известили о приказе фельдмаршала фон Браухича от 28 апреля, в котором были изложены основные правила взаимоотношений армейских командиров и зондеркоманд СС и тайной полиции, действующих в тыловых районах. Их «специальная задача» заключалась в «последнем противостоянии двух противоположных политических систем».[31]31
IMT ND-447-RS.
[Закрыть] И наконец, «приказ о юрисдикции» лишал советских мирных граждан права жаловаться, что по сути дела априори оправдывало любые преступления, совершенные в отношении их немецкими солдатами, – грабежи, убийства и изнасилования. Приказ, подписанный 13 мая фельдмаршалом Кейтелем, оправдывал все это на том основании, что «в поражении 1918 года, последовавшим за ним периодом страданий немецкого народа и борьбе против национал-социализма, сопровождавшейся большим количеством кровавых жертв, принесенных во имя движения, можно проследить большевистское влияние. Ни один немец не должен забыть это».[32]32
BA-MA, RW 4/577.
[Закрыть]
Лейтенанту Александру Штальбергу о «приказе о юрисдикции» в личной беседе сообщил его двоюродный брат Хеннинг фон Тресков, впоследствии один из ключевых участников покушения на Гитлера в июле 1944 года. Штальберг воскликнул: «Но это же будет самое настоящее убийство!»[33]33
Stahlberg. Р. 159.
[Закрыть]
«Да, смысл приказа именно такой», – согласился фон Тресков. Штальберг спросил, от кого исходит этот приказ. «От человека, которому ты принес присягу, – ответил ему брат. – Впрочем, как и я»,[34]34
Там же.
[Закрыть] – добавил он, пристально посмотрев Александру в глаза.
Некоторые командиры отказались признать этот приказ и довести его до сведения своих подчиненных. В основном это были те офицеры, кто уважал традиции армейской этики и недолюбливал нацистов. Многие, но не все, происходили из семей потомственных военных, – теперь численность данной прослойки офицерского корпуса стремительно сокращалась. В первую очередь это относится к германскому генералитету. Впрочем, у генералов нет никаких оправданий. Больше 200 высших военачальников слушали обращение Гитлера, в котором тот не оставил сомнений относительно предстоящей войны. Она должна была стать «битвой двух противоположных мировых взглядов», «войной на полное уничтожение», сражением с «большевистскими комиссарами и коммунистической интеллигенцией».[35]35
Цит. по: Messerschmidt. Р. 214.
[Закрыть]
Идея Rasenkampf, или «расовой войны», сделала характер кампании в России беспрецедентным. В настоящее время многие историки утверждают, что нацистская пропаганда настолько эффективно лишила противника в глазах вермахта всех человеческих качеств, что с самого начала вторжения германская армия оказалась под моральной анестезией. Вероятно, лучшим свидетельством успешного вдалбливания нацистской доктрины в головы солдат явилось то, что они практически не возражали против массовых расправ над евреями – кроме всего прочего, такие расправы сознательно отождествлялись с мерами безопасности против партизан в тыловых районах. Многие немецкие офицеры были недовольны тем, что их армия отказалась от соблюдения законов международного права на Восточном фронте, однако лишь единицы высказали вслух свое отвращение по поводу действий зондеркоманд, даже когда стало очевидно, что они являются частью программы расового уничтожения.
В свете свидетельств, извлеченных из собственных же архивов, трудно поверить в то неведение, о котором после войны говорили офицеры вермахта, особенно штабные. Например, командование 6-й армии взаимодействовало с зондеркомандой 4а СС, следовавшей за ней от западной границы Украины до Сталинграда. Штабным офицерам не просто было прекрасно известно, чем именно занимается зондеркоманда, – они даже выделяли ей в помощь войска, которые участвовали в облавах на евреев, а потом сгоняли их ко рву в Бабьем Яре.
Оглядываясь назад, особенно трудно оценить степень неведения на уровне командиров частей относительно истинной программы, в которой самым жестоким оружием предстояло стать голоду. Немногим офицерам была известна директива от 23 мая, призывавшая немецкие войска на востоке безвозмездно забирать все, что им нужно, а также отправлять в Германию не меньше 7 миллионов тонн зерна в год, однако догадаться о ней в общих чертах было нетрудно, исходя из распоряжения доставать все необходимое на месте. Нацистские лидеры не питали никаких иллюзий относительно того, какими последствиями обернутся для гражданского населения экспроприации на Украине. «Десятки миллионов человек будут голодать»,[36]36
IMT ND 221-L.
[Закрыть] – предсказывал Мартин Борман. Геринг предрекал, что крестьянам придется есть седла своих лошадей.
После того как в марте 1941 года началась подготовка основных деталей плана операции «Барбаросса», основная ответственность за то, что армия молча согласилась с массовыми репрессиями против гражданского населения, легла на генерала Франца Гальдера, начальника верховного командования сухопутными войсками вермахта. Подполковник Гельмут Гроскурт ознакомил с копиями секретных предписаний двух противников режима – бывшего дипломата Ульриха фон Хасселя и генерала Людвига Бека – еще в первую неделю апреля 1941 года. Кстати, сам Гроскурт погибнет вскоре после капитуляции под Сталинградом… «Волосы встают дыбом, – записал Хассель в своем дневнике, – когда читаешь о мерах, которые планируется предпринять в России, о систематическом нарушении законов военного времени, касающихся населения оккупированных территорий. Похоже, там будет властвовать бесконтрольный деспотизм – карикатура на любые законы. Такие действия превращают немецкого солдата в чудовище, до того существовавшее только во вражеской пропаганде». «Армии, – отметил далее Хассель, – придется взять на себя бремя ответственности за убийства и погромы, которое до сих пор оставалось уделом СС».[37]37
Hassell. Р. 173.
[Закрыть]
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?