Текст книги "Вспомнить всё"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vspomnit-vse-295238.jpg)
Автор книги: Филип Дик
Жанр: Научная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)
– Поздравляю, – негромко проговорил Брискин.
– Спасибо, спасибо, – поблагодарил его Макс, стиснув ладонь телеклоуна до хруста суставов. – Конечно, рано или поздно этот говорящий ящик починят, а меня снова отправят в запас, однако…
Умолкнув, он торжествующе улыбнулся всем заполнившим коридор – от телевизионщиков с персоналом Белого дома до контрразведчиков и армейских офицеров в немалых чинах.
– Большое дело вам предстоит, мистер Фишер, – заметил Брискин.
– Ага. Уж это точно, – согласился Макс.
Однако явное сомнение в глазах Брискина добавляло: «Интересно, по силам ли оно тебе? Интересно, тот ли ты человек, которому можно доверить такую власть?»
– Но ничего, справлюсь, – заявил Макс прямо в подставленный Брискином микрофон: пускай все, все его зрители слышат!
– Возможно, и справитесь, – согласился Брискин, однако сомнений его решительность Макса отнюдь не развеяла.
– Э-э, да я, похоже, тебе разонравился? – удивился Макс. – С чего бы?
Брискин, не ответив ни слова, поднял взгляд к потолку.
– Послушай, – продолжил Макс, – я теперь президент и запросто могу закрыть твою дурацкую студию, когда захочу… один звонок в ФБР, и готово. К твоему сведению, я сию же минуту отправляю в отставку генерального прокурора – этого, как его там… и заменяю его человеком, которого давно знаю, которому могу доверять.
– Понятно, – протянул Брискин.
Сомнения в его взгляде сменились уверенностью, но в чем, Макс догадаться не смог.
– Да, – подытожил Брискин, – полномочий вам, полагаю, хватит. Если вы действительно президент…
– «Если»! Гляди у меня! – оборвал его Макс. – Ты, Брискин, рядом со мною ничто, сколько б народу тебя ни смотрело!
С этим он, повернувшись спиной к камерам, скрылся за услужливо распахнутой кем-то дверью в бункер Совета национальной безопасности.
Долгое время спустя, уже под утро, Максимилиан Фишер, проторчавший в подземном бункере Совета национальной безопасности целую ночь, сонно клюя носом, вслушивался в бормотание включенного телевизора. Передавали последние новости. К настоящему времени наблюдатели разведслужб доложили о появлении в пределах Солнечной системы еще тридцати неприятельских кораблей. Таким образом, силы противника увеличились до семидесяти единиц. Каждый корабль постоянно держали под наблюдением, но Макс понимал: этого мало. Рано или поздно ему придется отдать приказ нанести ответный удар по инопланетному флоту… однако его терзали нешуточные сомнения. В конце концов, кто они? Этого в ЦРУ не знали. Насколько они сильны? Этого никто не знал тоже. Как тут понять, завершится ли атака успехом?
И все это – не считая внутренних неурядиц. Прежде с экономикой, по мере необходимости взбадривая ее, урезая налоги, снижая кредитные ставки, разбирался «Уницефалон»… но теперь-то электронная система решения задач уничтожена!
«Бог ты мой, – в растерянности, в унынии думал Макс, – а что я вообще знаю о безработице? Где, на каких фабриках нужно возобновлять производство?»
Тяжко вздохнув, он повернулся к генералу Томпкинсу, главе Объединенного комитета начальников штабов, сидевшему рядом за изучением донесений о маневрах тактических оборонных сил, защищавших Землю.
– Как там? Теперь с размещением кораблей порядок? – спросил он Томпкинса.
– Так точно, господин президент, – подтвердил Томпкинс.
Макс, вздрогнув, насторожился, однако не почувствовал в генеральском тоне ни малейшей иронии – только почтительность, уважение.
– О'кей, – пробормотал он. – Рад слышать. А прорехи в ракетном заслоне все устранили? Не проморгаете больше вражеских кораблей, как проморгали тот, расстрелявший «Уницефалон»? По-моему, одного раза – и то многовато!
– Мы в состоянии полной боеготовности, – заверил его генерал Томпкинс. – На военных, как говорится, рельсах с шести часов по местному времени.
– А что с кораблями… стратегического назначения?
Как ему объяснили, эвфемизм этот означал наступательные, ударные силы.
– Можем ударить в любой момент, – отвечал генерал Томпкинс, оглядев длинный стол и дождавшись согласных кивков сослуживцев. – Все семьдесят неприятельских кораблей, вторгшихся в пределы системы, у нас на прицеле.
– Мм… питьевой соды ни у кого не найдется? – с жалобным стоном осведомился Макс, изрядно пришибленный сложившимся положением.
«Сколько работы-то… маеты-то сколько, черт побери, – подумал он. – Сколько волнений… ну, что бы этим стервецам попросту не убраться из нашей системы, а? Неужто нам вправду придется ввязываться в войну? Еще неизвестно, чем их родная система ответит на удар: поди их пойми, эти неземные формы жизни! Кто знает, что у них на уме?»
– Меня смущает одно, – со вздохом признался он. – Их ответные действия.
– Переговоры с ними, по-видимому, невозможны, – заметил генерал Томпкинс, – а значит, выбор у нас небогат.
– Тогда валяйте. Валяйте, задайте им, – решил Макс, оглядываясь в поисках питьевой соды.
– На мой взгляд, ход разумный, – подтвердил генерал Томпкинс.
Гражданские советники, сидевшие напротив, согласно склонили головы.
– Да, вот еще крайне странные новости, – спохватился один из них, передав Максу бланк телеграфной депеши. – Из Федерального суда штата Калифорния сообщают: Джеймс Брискин только что подал против вас иск с требованием немедленного исполнения, утверждая, что по закону вы не имеете права занимать пост президента, поскольку не избраны таковым.
– То есть поскольку за меня не голосовали? – ахнул Макс. – Только поэтому?
– Да, сэр. Брискин обратился к Федеральному суду с просьбой принять решение по данному делу и в то же время объявил о намерении баллотироваться в президенты сам.
– ЧТО?!
– Брискин требует, чтоб вы не просто вышли на выборы, но состязались в предвыборной гонке с ним лично. Очевидно, при его-то популярности рассчитывая…
– Тьфу, пропасть! – в отчаянии воскликнул Макс. – Нет, как вам это нравится, а?
Никто не ответил ни слова.
– Ладно. Как бы там ни было, у нас все решено, – проворчал Макс, осененный новой идеей. – Вы, военные, займитесь всерьез кораблями пришельцев, а мы тем временем… а мы тем временем нажмем на рекламодателей Брискина, на это самое пиво «Рейнлэндер» и «Калбест электроникс», экономическими средствами. Пусть-ка они его и приструнят.
Собравшиеся за длинным столом закивали. Шорох укладываемых в портфели бумаг возвестил о временном завершении совещания.
«Этот клоун рассчитывает на несправедливое преимущество, – мысленно успокоил себя Макс. – Как мне с ним соперничать, если борьба неравна? Если он – Джим-Джем, личность известная каждому, телезвезда, а я – нет? Нет уж, дудки, так дело не пойдет. Пусть выдвигается, пусть, только ничего хорошего ему это не принесет. Не побьет он меня. Не доживет до победы».
За неделю до выборов «Телскан», межпланетный институт, изучавший состояние общественного мнения, опубликовал результаты последних из проведенных опросов. Прочитав сводки, Максимилиан Фишер помрачнел, как никогда в жизни.
– На, полюбуйся, – буркнул он, перебросив сводку кузену, Леону Лайту, адвокату, недавно назначенному им на должность генерального прокурора.
Ясное дело, его показатели стремились к нулю. Выборы Брискин выиграет легко и непринужденно.
– Ну и ну, – удивился Лайт.
Разжиревший, не уступавший корпулентностью Максу, многие годы удерживавший за собой одну из резервистских должностей, он давным-давно отвык от каких-либо физических упражнений, и новая работа оказалась для него тяжела, однако из родственной преданности Лайт от нее не отказывался.
– Это все потому, что у него телевизионных каналов куча? – уточнил он и надолго присосался к банке с пивом.
– Нет, потому что у него пуп светится в темноте! – съязвил Макс. – Разумеется, все дело в телеканалах, недоумок: они ж день и ночь пашут, трезвонят – образ ему создают! – пояснил он и, помрачнев, ненадолго задумался. – Клоун… нет, может, рыжий парик для телеведущего и хорош, но для президента не годится, это уж точно.
Окончательно приунывший, он замкнулся в себе, умолк… однако самое худшее поджидало его впереди.
Тем же вечером, ровно в девять, на всех каналах Джим-Джема Брискина стартовал семидесятидвухчасовой телемарафон, крупномасштабный завершающий штрих, возносящий его к пику популярности, к верной победе.
Передачу Макс Фишер смотрел из президентской спальни Белого дома, сидя в кровати, в самом пасмурном расположении духа, невзирая на полный поднос всевозможных вкусностей под рукой.
«Ох, этот Брискин!» – уже в миллионный, наверное, раз с яростью думал он.
– Вот, – кивнув в сторону телевизора, буркнул он кузену, генеральному прокурору, устроившемуся напротив в покойном кожаном кресле, – полюбуйся, что вытворяет… умник!
– Безобразие, – промямлил Леон Лайт, жуя чизбургер.
– А вещает, знаешь, откуда? Из дальнего космоса, из-за орбиты Плутона. С самой далекой станции… куда твоим субчикам из ФБР не добраться даже за миллион лет!
– Доберутся, – заверил его Леон. – Я им велел взять его непременно: мой, говорю, кузен, президент, лично распорядился…
– Однако возьмут его еще не скоро, – заметил Макс. – Нерасторопен ты, Леон, дьявольски, проворства тебе не хватает! Слушай, чего скажу по секрету. Я отправил туда корабль, линкор «Дуайт Д. Эйзенхауэр». Экипаж готов сбросить на них яичко. Устроить им большой «бум», как только я дам команду…
– И правильно!
– А у меня, понимаешь, язык ее отдать не поворачивается, – закончил Макс.
Телемарафон на глазах набирал обороты. Едва отзвучали важнейшие новости, лучи прожекторов выхватили из полумрака красавицу Пегги Джонс в блестящем, обнажающем плечи платье, ленивой походкой, сверкая глянцем волос, вышедшую на сцену.
«Ну вот, – невольно сев, оживившись, подумал Макс, – на очереди высококлассный стриптиз в исполнении высококлассной девицы». Возможно, не настоящий стриптиз… однако оппозиция, Брискин с командой, определенно обратила себе на пользу и секс. Даже кузен Макса, генеральный прокурор, сидевший напротив, прекратил жевать чизбургер: смолкшее чавканье возобновилось не меньше чем через пару секунд.
Тем временем Пегги с экрана запела:
Джим-Джем, Джем-Джим
Всеми любим,
Всюду о нем говорят!
Рыжий парик,
Острый язык,
Джим Брискин – наш кандида-ат!
– О, Господи, твоя воля, – застонал Макс, однако…
Однако поющая так прекрасно подчеркивала каждое слово немудреной предвыборной песенки каждым дюймом изящного, стройного тела!
– Так. Свяжусь-ка я с «Дуайтом Д. Эйзенхауэром», да поскорее. Пусть приступают, – решил он, не сводя глаз с экрана.
– Не робей, Макс! – подбодрил его Леон. – Знай, я вынесу решение, что ты действовал строго в рамках закона, на этот счет можешь не волноваться!
– Дай сюда вон тот красный телефон, – велел Макс. – Защищенная линия, только для совершенно секретных указаний Верховного главнокомандующего! Неплохо, а? – похвастал он, принимая от генерального прокурора ярко-алый аппарат. – Позвоню генералу Томпкинсу, а он передаст приказ на борт корабля. Жаль, Брискин, жаль, – добавил он, в последний раз взглянув на экран, – но ты сам виноват. Нечего было фокусничать: ишь, выборы ему подавай!
Тем временем девица в серебристом платье отпела свое и ушла, а на ее месте появился сам Джим-Джем Брискин. Макс на секунду замешкался.
– Привет, привет, дорогие мои товарищи! – заговорил Брискин и поднял руки, прося тишины.
Загодя записанные на пленку овации – уж Макс-то знал, что никакого зала со зрителями там, в дальнем космосе, нет, – ненадолго утихли и вновь загремели в полную силу. Брискин, приятельски улыбаясь в камеру, терпеливо ждал их завершения.
– Надувательство, – проворчал Макс. – Публика-то фальшивая! Хитер, стервец, хитер, и штаб у него дело знает. Готов спорить, его популярность растет как на дрожжах!
– Точно, Макс, – согласился генеральный прокурор. – Растет с каждой секундой.
– Товарищи, – серьезно, без тени улыбки начал Джим Брискин с телеэкрана, – думаю, все помнят: поначалу мы с президентом, Максимилианом Фишером, превосходно поладили.
Макс замер, так и не сняв с рычагов телефонной трубки: Джим-Джем говорил сущую правду.
– Но затем, – продолжал Брискин, – разошлись во мнениях по вопросу власти. Верховной власти и злоупотребления ею. Для Макса Фишера пост президента – всего-навсего инструмент, орудие удовлетворения его собственных, личных амбиций. Нет, я искренне верю, что во многих отношениях его стремления и цели вполне благородны: Макс в меру сил старается поддерживать заданный «Уницефалоном» политический курс… однако какими средствами? Средства – это уже совершенно иной вопрос.
– Вот! Полюбуйся, Леон, послушай, – проворчал Макс, а про себя подумал: «Что бы этот клоун там ни говорил, я службу не брошу и никаких помех не потерплю. Исполню служебный долг до конца. Стал бы он президентом, как я, – сделал бы то же самое».
– Закон, – вещал Брискин, – должен блюсти даже президент. Сколько бы у него ни было власти, власть вовсе не ставит его над законом. Закон превыше всего, – объявил он, подчеркнув сказанное многозначительной паузой. – Однако, как мне известно, в эту минуту ФБР, согласно прямому приказу ставленника Макса Фишера, Леона Лайта, предпринимает попытки закрыть мои телестудии, заткнуть мне рот. Таким образом, Макс Фишер вновь злоупотребляет властью, превращая органы охраны правопорядка в орудие удовлетворения личных…
Макс поднял телефонную трубку.
– Помначштаба генерала Томпкинса по связи, – немедля откликнулись на том конце провода. – Слушаю вас, господин президент.
– Помнач… чего? – переспросил Макс.
– Командующий службой связи при штабе генерала Томпкинса, армия 600-1000, сэр. Нахожусь на борту «Дуайта Д. Эйзенхауэра», говорю с вами через ретранслятор на орбите Плутона.
– А, да, – кивнув, промычал Макс. – Вы там держитесь наготове, ясно? Ждите распоряжений.
Умолкнув, он прикрыл микрофон трубки ладонью.
– Послушай, Леон, – зашептал он кузену, прикончившему чизбургер и принявшемуся за клубничный коктейль, – как я приказ-то отдам? Выходит, Брискин на мой счет кругом прав?
Звучно рыгнув, Леон постучал себя кулаком в грудь.
– Прошу прощения… Что значит «как»? Скажи слово Томпкинсу, и все дела.
– Возможно, – продолжал Брискин с экрана, – говоря с вами, я ежеминутно рискую жизнью, поскольку – давайте смотреть фактам в лицо – наш президент ради достижения целей не погнушается даже убийством. Такова политическая тактика любой тирании, а именно тирания и зарождается сейчас, на глазах у всех, в нашем обществе, подменяя собою разумное, бескорыстное управление «Уницефалона 40-Д», гомеостатической системы решения задач, сконструированной, собранной и приведенной в действие стараниями величайших умов современности, гениев, посвятивших жизнь сбережению лучших традиций нашего прошлого. Превращение всего этого в единоличную тиранию – факт, мягко выражаясь, прискорбный.
– Ну вот, – негромко проговорил Макс. – Вот моим планам и крышка.
– С чего бы это? – удивился Леон.
– Ты что, глухой? Он же обо мне, обо мне толкует! Меня величает тираном! Гос-с-споди… – С этим Макс хлопнул трубкой красного телефона о рычаги. – Опоздал я. Прохлопал момент. Как ни противно, но… дьявол, теперь все это только подтвердит его правоту!
«Положим, я-то в любом случае знаю, что Брискин прав, – подумал он, – но знают ли об этом люди, народ? Нет, выставлять себя перед ними тираном нельзя ни за что. Им ведь нужно равняться на президента, уважать его, чтить, а я… Неудивительно, что у меня в сводках „Телскана“ такой бледный вид! Неудивительно, что Джим Брискин решил дать мне бой, как только услышал о моем президентстве! Похоже, знают они, что почем, чуют, чего я стою, чуют, что Джим-Джем говорит чистую правду. Не президентского я калибра особа. Не гожусь для такого поста».
– Слушай, Леон, – заговорил он, – расправлюсь-ка я с этим Брискином все равно. Расправлюсь и сразу уйду в отставку. Таков будет мой последний президентский приказ.
С этими словами он вновь поднес к уху трубку красного телефона.
– Прикажу изничтожить Брискина, а там пускай президентом становится еще кто-нибудь. Любой, кто ни пожелает. Хоть даже Пат Нобль, или ты… плевать! – прорычал он, с трудом попадая пальцем в отверстия диска. – Эй, помнач… как тебя там! Давай, давай, отвечай! А ты, Леон, оставь мне коктейля: по справедливости, половина моя!
– Оставлю, не сомневайся, – верноподданнически заверил его Леон.
– Да что они там, оглохли? – буркнул Макс в телефонную трубку и умолк, дожидаясь ответа.
Телефон оставался нем.
– Что-то со связью не то, – сообщил Макс Леону. – На линии глухо. Должно быть, опять эти пришельцы…
Тут он заметил, что экран телевизора тоже погас.
– Да что происходит-то? Что за фокусы… кому это вдруг со мной шутить вздумалось? – испуганно озираясь, забормотал он. – Ничего не пойму!
Леон, стоически потягивавший молочный коктейль, лишь недоуменно пожал плечами в знак того, что тоже не знает ответа… однако его мясистые, вислые щеки побледнели как мел.
– Поздно, – вздохнул Макс. – Опять меня опередили, Леон. Похоже, я нажил себе врагов куда могущественней, сильней нас с тобой… и даже не знаю, кто они таковы.
Повесив трубку, он надолго умолк, замер в ожидании, не сводя глаз с безмолвного, темного телеэкрана.
– Сводка псевдоавтономных новостей, – внезапно раздалось из динамика телевизора. – Ждите начала, не отключайте приемников.
Все вокруг разом умолкли. Джим Брискин, переглянувшись с Эдом Файнбергом и Пегги, вновь устремил взгляд на экран.
– Товарищи! Граждане Соединенных Штатов Америки! – все с той же внезапностью заговорил механический, безликий голос из динамика телевизора. – Междувластие завершилось. Положение дел возвращается к норме.
Те же слова, отпечатанные на бумажной ленте, плавно прокручиваемой перед объективами телекамер в Вашингтоне, округ Колумбия, поползли от края к краю экрана. «Уницефалон 40-Д», подключившийся к коаксиальному кабелю, воспользовался законным, традиционным правом и в обычной манере прервал все другие трансляции. Звучавший из динамика голос синтезировали вербализационные агрегаты, органы речи электронной гомеостатической системы.
– Избирательная кампания немедленно прекращается, – объявил «Уницефалон 40-Д». – Это пункт первый. Резерв-президент Максимилиан Фишер лишается всех полномочий. Это пункт второй. Пункт третий: инопланетным пришельцам, вторгшимся в нашу систему, объявляется война. Пункт четвертый. Джеймсу Брискину, выступавшему перед вами…
«Вот и все», – с замиранием сердца подумал Джим Брискин.
– Пункт четвертый. Джеймсу Брискину, выступавшему перед вами на экранах этих устройств, – продолжал монотонный, ровный, точно горное плато, голос в его наушниках, – настоящим официально предписывается прекратить всякую политическую деятельность и впредь воздержаться от таковой вплоть до предъявления органам юстиции убедительных доводов в пользу отмены данного ограничения в правах. До тех пор какая бы то ни было политическая активность ему в интересах общества запрещена.
– Все, – невесело улыбнувшись Пегги с Эдом Файнбергом, объявил Брискин. – Крышка. Совать нос в политику мне с этой минуты официально запрещено.
– Запрет через суд оспорить можно, – тут же возразила Пегги. – Хоть до Верховного суда дойти! Бывало, они отменяли решения «Уницефалона», – добавила она, положив руку на плечо Брискина, но Брискин отодвинулся прочь. – Или ты не хочешь судиться по этому поводу?
– Ладно. По крайней мере, меня не лишили всех полномочий, – со вздохом откликнулся Брискин. Устал он – словами не передать как. – Я просто рад, что эта машина опять заработала, – добавил он, чтоб хоть немного ободрить Пегги. – Это ведь означает возврат к стабильности… а стабильность нам на руку.
– А чем ты намерен заняться дальше, Джим-Джем? – полюбопытствовал Эд. – Снова пойдешь на поклон к пиву «Рейнлэндер» и «Калбест электроникс», постараешься вернуться к прежней работе?
– Ну, нет, – пробормотал Брискин.
Нет, это уж точно, однако… отказаться от вмешательств в политику он просто не мог. Не мог выполнить предписания системы решения задач чисто биологически. Рано или поздно – к счастью ли, к сожалению – он снова заговорит.
«Ручаюсь, Макс тоже прежней позицией не удовольствуется: натура, как и мне, не позволит. Может, действительно опротестовать запрет? Подать встречный иск… к суду „Уницефалон 40-Д“ притянуть? Замечательный выйдет процесс: истец – Джим-Джем Брискин, в роли ответчика – сам „Уницефалон 40-Д“! – с улыбкой подумал он. – Только тут адвокат требуется хороший. Куда лучше новоявленного гения юриспруденции Леона Лайта, родственничка Макса Фишера!»
Подойдя к чуланчику крохотной студии, откуда велась трансляция, он снял с вешалки пальто и сунул руку в рукав. Путь обратно, из-за орбиты Плутона на Землю, всем троим предстоял долгий, и мешкать с отлетом не стоило.
– Ты что же, вообще не собираешься вернуться в эфир? – удивилась двинувшаяся за ним Пегги. – Хоть на минутку, чтобы закончить программу?
– Не собираюсь, – подтвердил Брискин.
– Но ведь «Уницефалон» сейчас повторит сообщение, отключится, и что останется в эфире? Пустота? Нет, Джим, по-моему, так не годится. Взять и молча уйти… не верю! Не в твоем это характере.
Джим Брискин замер на пороге студии.
– Ты же слышала, что он сказал. Как на мой счет распорядился.
– И все же эфир пустым не оставляют, – возразила Пегги. – Что такое пустота, Джим? Вакуум, чуждый самой природе! Не заполнишь вакуум ты, его заполнит кто-то другой. Смотри, «Уницефалон» уже заканчивает! – воскликнула она, кивнув в сторону телевизора.
Действительно, строка текста доползла до конца, и экран вновь сделался безжизненным, темным.
– Видишь? Давай, Джим! Таков твой долг, сам понимаешь, – сказала Пегги.
– Эфир снова наш? – спросил Джим Эда.
– Да. Канал свободен… по крайней мере, до поры до времени.
С этим Эд указал на сцену, неширокий помост под прицелом софитов и телекамер. Больше он не сказал ничего: других слов тут не требовалось.
Не снимая пальто, Джим Брискин поднялся на помост, заложил руки в карманы, остановился перед телекамерами, улыбнулся и заговорил:
– По-моему, дорогие товарищи, вынужденной паузе конец. Ну что ж, пока нам снова не помешали… продолжим!
Эд Файнберг щелкнул клавишей, студия заполнилась громом записанных загодя аплодисментов, и Джим Брискин вскинул вверх руки, призывая несуществующих зрителей к тишине.
– Нет ли у кого из вас на примете знающего адвоката? – язвительно осведомился Джим-Джем. – Если есть, немедля звоните нам, сообщите, как с ним связаться… пока до нас не дотянулись лапы ФБР!
Тем временем в президентской спальне Белого дома Максимилиан Фишер, дослушав обращение «Уницефалона», бросил взгляд на кузена, Леона Лайта.
– Ну, вот и все. Выставили меня с должности.
– Ага, Макс, – глухо откликнулся Леон. – Похоже, выставили.
– И тебя выставят, будь уверен. Выставят коленом под зад. Ишь, «лишается всех полномочий»! Обидно как-то… сказал бы хоть «освобождается» для приличия! – скрипнув зубами, заметил Макс.
– Может, у него просто манера выражаться такая, – успокоил его Леон. – Не расстраивайся, Макс, не волнуйся: гляди, как бы сердце не прихватило. Да и чего волноваться-то? Прежняя должность остается за тобой – высшая, позволь напомнить, должность в резерве! Шутка ли: резерв-президент Соединенных Штатов, и вдобавок все хлопоты, все тревоги с плеч долой! Ты, можно сказать, счастливчик!
– Интересно, мне хоть ужин этот доесть позволено? – задумчиво проговорил Макс, окинув пристальным взглядом поднос с закусками.
Отстранение от должности почему-то мигом улучшило аппетит. Остановив выбор на сэндвиче с куриным салатом, Макс жадно впился в него зубами.
– Думаю, да: все это по закону мое, – жуя сэндвич, констатировал он. – Я ведь по-прежнему вправе жить здесь и получать регулярное питание, верно?
– Верно, – подтвердил Леон, пустив в ход юридическое мышление. – Так гласит договор, заключенный профсоюзом с конгрессом. Помнишь те времена? Не зря, не зря мы вышли на забастовку!
– Да уж, веселое было времечко! – согласился Макс.
Прикончив сэндвич с куриным салатом, он взялся за гоголь-моголь с ромом и сахаром. Эх, хорошо! Как же приятно жить, сознавая, что тебе больше не нужно принимать судьбоносных решений! Испустив долгий, прочувствованный вздох облегчения, Макс развалился на груде подушек, подпиравших его со спины.
Однако в тот же миг ему пришло на ум нечто новенькое: «А ведь, положа руку на сердце, принимать решения мне было в радость! То есть… – Тут мысли застопорились в поисках подходящего к случаю выражения. – То есть это совсем не то, что сидеть без дела на резервистской должности или тянуть из профсоюзного фонда пособие по безработице! Удовлетворение… удовлетворение, вот в чем вся суть! Чувство, будто действительно делаешь дело!»
По этому чувству он уже начинал скучать. Казалось, вся его жизнь в один миг сделалась пустой, напрасной… бессмысленной.
– Знаешь, Леон, а ведь я мог бы президентствовать еще хоть целый месяц, – со вздохом признался он. – С радостью, с удовольствием, понимаешь?
– Э-э… да, кажется, понимаю, – промямлил Леон.
– Ничего ты не понимаешь, – раздосадованно буркнул Макс.
– Я стараюсь, Макс, честно! – заверил его кузен.
– Зачем я только подпустил к «Уницефалону» этих механиков? На кой черт распорядился немедля его починить? – с горечью проворчал Макс. – Нет бы повременить, потянуть резину хотя бы с полгодика!
– Теперь-то, наверное, поздно об этом жалеть, – заметил Леон.
«А поздно ли? – задумался Макс. – Ведь с „Уницефалоном 40-Д“, знаете ли, снова может произойти что-нибудь этакое. Новый несчастный случай. Авария».
Отправив в рот кусок пирога с начинкой из зеленых яблок и толстым ломтем чеддера сверху, он крепко задумался. Знакомых, способных провернуть – и время от времени проворачивавших – подобные дельца, у него имелось немало.
«Авария. Серьезная, на грани неустранимой, – размышлял он. – Как-нибудь глухой ночью, пока в Белом доме не спим только мы с этой железякой. К чему миндальничать, в чем сомневаться, когда пришельцы, спасибо им огромное, идею на блюдечке поднесли?»
– Гляди-ка, Джим-Джем Брискин снова в эфире, – оживился Леон, ткнув пальцем в сторону телевизора.
И вправду на экране вновь пламенел знаменитый, знакомый каждому рыжий парик, а Брискин, как всегда, балагурил, сыпал шутками – вроде бы безобидными, однако глубокими, заставлявшими зрителя призадуматься.
– О, слышь: насчет ФБР зубоскалит, – удивился Леон. – Это же надо, а? В такой-то момент… и не боится ничуточки!
– Не мешай! Видишь, думаю, – оборвал его Макс и, дотянувшись до телевизора, неторопливо убавил громкость до нулевой.
Над тем, что пришло ему в голову, следовало размышлять обстоятельно, в тишине.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?