Текст книги "Пионеры Вселенной"
![](/books_files/covers/thumbs_240/pionery-vselennoy-2357.jpg)
Автор книги: Герман Нагаев
Жанр: Историческая литература, Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 14 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
Глава двенадцатая
1После 1 марта, после того незабываемого похода вместе с Лизой на Екатерининский канал, где продавали обрывки шинели убитого царя, в Сергее Стрешневе боролись два чувства: чувство гордости и чувство страха.
Ему было радостно и лестно сознавать, что он участвовал в тайных собраниях, выступал в рабочих кружках, хранил и распространял нелегальные листовки, был другом Кибальчича и по заданию самого Желябова следил за царскими выездами. Он гордился, что спас жизнь одного видного революционера и был причастен к партии «Народная воля», которая казнила царя-изверга.
В его сердце не было жалости к казненному царю, как год назад, после неудачного взрыва в Зимнем. Сейчас он не спрашивал себя: «Зачем убивать государя?» Перед ним не вставал вопрос: правильно ли поступили народовольцы, казнив Александра II. Он воспринимал это как закономерность и неизбежность истории. Но его мучило другое: что теперь будет? Что будет с народом, со страной и с теми людьми, которые томятся в крепости. Победят ли прогрессивные силы? Произойдет ли перелом в государственном правлении, будет ли всеобщая амнистия политическим, или опять начнутся казни?
Его страшила победа реакции – новый произвол и расправы. «Ведь если начнут доискиваться, могут добраться и до меня и до Лизы, – думал он. – Тогда тюрьма, каторга и лишь в лучшем случае – ссылка…»
А Сергей Стрешнев только в минуты высокого порыва был способен на подвиг, потом он быстро остывал и даже пугался того, что мог совершить… Он был правдивым и честным человеком, не отличался трусостью, но сердечная доброта, мягкость и даже некоторая сентиментальность в характере делали его неспособным к последовательной борьбе. И после 1 марта, когда начались массовые облавы и аресты, Стрешнев перестал бывать на сходках, прекратил встречи со знакомыми пропагандистами и даже старался не показываться на улицах. «Сейчас такое время, что можно пропасть ни за грош. Надо отсидеться некоторое время, а потом будет видно…»
Он бывал лишь в гимназии да у Лизы, которая последнее время стала к нему относиться нежней и доверчивей.
По субботам Стрешнев обычно обедал у Осокиных. 21 марта он прямо из гимназии поехал в Косой переулок и, раздевшись, сразу пошел в комнату Лизы.
На стук Лиза отозвалась сдавленным, не своим голосом. Стрешнев, открыв дверь, остолбенел. Лиза ничком лежала на кровати и, обхватив подушку, рыдала.
– Лизок! Милая, что с тобой? Что случилось?
– Это ужасно! Это непоправимо! – прошептала Лиза и опять заплакала навзрыд.
Стрешнев поднял лежавшую на коврике газету, и глаза его сразу нашли «Хронику»:
«На днях арестован важный государственный преступник, сын священника Николай Кибальчич, который был главным техником у террористов и изобретателем адских снарядов, одним из коих был смертельно ранен покойный государь-император».
Газета задрожала и выпала из рук Стрешнева. Он опустился на стул и, уткнув голову в ладони, глухо заплакал…
2Связанного, с кляпом во рту Кибальчича на извозчике доставили в секретное отделение градоначальства, где он был опознан Окладским и Рысаковым, как техник «Народной воли». Кибальчич понял, что запирательство ни к чему не приведет, а лишь может затянуть дело. Он назвал свою подлинную фамилию и просил, чтоб его судили вместе с другими «первомартовцами».
– Это едва ли возможно, – сухо сказал следователь. – Суд над преступниками, привлекающимися по делу об убийстве государя, начнется двадцать шестого марта, а вам по закону предоставляется семидневный срок для ознакомления с обвинительным актом.
– Я отказываюсь от этого срока. Я хочу, чтоб меня судили вместе с моими товарищами.
– Но на этом может настаивать ваш защитник.
– Тогда я вынужден буду отказаться от защитника, – решительно заявил Кибальчич.
Следователь был весьма рад такому обороту дела: это позволяло ему быстро закончить следствие и выслужиться.
– Если вы обещаете чистосердечное признание, я немедленно доложу по начальству о вашей просьбе.
– Докладывайте! – твердо сказал Кибальчич. – Я готов признаться в том, что изобрел бомбы и принимал техническое участие во всех покушениях на царя…
Еще там, на Лиговке, когда его схватили, Кибальчич понял, что это конец, и теперь старался быстрее освободиться от тягостей следствия, чтоб выиграть драгоценное время для главного – воплощения в проект своей давнишней мечты о летательном аппарате.
Двадцатого марта он дал последние показания по делу, и двадцать второго ночью его тайно перевезли в другую тюрьму.
Войдя в мрачную, зеленоватую от плесени камеру с крохотным решетчатым окошком под сводчатым потолком, Кибальчич остановился, прислушался. Где-то тут, рядом, содержались его друзья: Желябов, Перовская, Александр и Тимофей Михайловы, Гельфман. Но кроме железного скрежета засовов и щелканья замка, он ничего не услышал. Тишина, гнетущая черная тишина обитала в этой темнице. Кибальчич подошел к окну и увидел кусочек мутно-синего, ночного неба с далекими звездами. Они мерцали холодным неземным светом, словно светили из потустороннего мира. По спине пробежала нервная дрожь.
«Хоть с кем-нибудь бы поговорить, перекинуться живым словом». Но – увы! – кроме безмолвного надзирателя, в коридоре никого не было.
«Закричать! Может, услышат свои? Нет, бесполезно… Эти глыбы стен не пропускают ни единого звука…»
Хотелось забыться во сне, но Кибальчич по следственной тюрьме знал, что не уснет… Он стал ходить по камере. От лампы, вделанной в стену над дверью, падали на пол и другие стены уродливые угловатые тени. Они своими дикими очертаниями мешали сосредоточиться. Кибальчич опять подошел к окну и стал смотреть в звездную бездну.
Ему вдруг вспомнились стихи Морозова, которые он слышал на новогодней вечеринке. Бедный поэт сейчас томился где-то в Петропавловской крепости. Кибальчич знал, что месяца за два до взрыва на Екатерининском канале он переходил границу и был схвачен. Вера Фигнер, в которую Морозов был влюблен, ходила к нему на свидание под видом сестры.
«Удивительно, какая отважная женщина, – подумал Кибальчич, – ведь ее могли схватить и посадить в ту же крепость. И не только посадить, а может быть, и повесить. Но она не побоялась… А Софья Перовская? Мне кажется, она осмысленно пошла на Невский, где всего легче было ее поймать. Она решилась умереть вместе с Андреем. Какие женщины были нашими подругами! О, о них будут помнить в веках…»
Кибальчич смотрел на небо, и видения прошлого роились в его голове. Вспомнилась Лиза… последнее свидание на скамейке в саду у Адмиралтейства.
«Где-то она сейчас, эта чудесная девушка? Наверное, уже узнала обо мне и горюет… Как хорошо, что я не связал с нею свою судьбу… О, она поступила бы точно так же, как Фигнер. Она бы пошла на свидание, даже если б это грозило ей гибелью. Славная! Милая! Она и сейчас, очевидно, любит меня…»
Кибальчич встряхнулся и взглянул на далекие звезды.
«Да, стихи… Как это… Кажется, так:
И новою жизнью одеты,
Как прежде, одна за другой
Несутся и мчатся планеты
Предвечной стезей мировой…
И полные к свету влеченья,
Стремясь неотступно вперед,
Свершают на них поколенья,
Как волны, торжественный ход.
А ведь там, на этих звездах, может быть, тоже живут люди. Возможно, так же любят, страдают, борются… и даже сидят в тюрьмах…
Но хочется верить, что звездные люди в своем развитии намного опередили нас, жителей земли… Возможно, что на ближайших планетах, скажем – на Марсе, уже давно уничтожены рабство, деспотизм и разрушены все тюрьмы… О, как были бы счастливы люди земли, если б им удалось взлететь в звездную высь и побывать на соседних планетах!.. Но разве это возможно? Ведь, кроме жалкого воздушного шара, человечество ничем не располагает… Видимо, только люди, обреченные на смерть, могут так горячо мечтать о полете в другие миры. А как это было бы чудесно!»
Кибальчич раскинул руки, словно готовился взлететь в небо. В это мгновение он был во власти мечты. Его глаза горели огнем вдохновения.
«А что, если задуманный мной аппарат приспособить для этой цели? Ведь он мог бы лететь и в безвоздушном пространстве! Сила реакции безусловно способна действовать и там, в безвоздушном пространстве. Идея! Право, идея!..» – Кибальчич возбужденно заходил по камере.
«Жаль, нет ни бумаги, ни чернил, и даже обломка карандаша сейчас не допросишься… Что же делать?
Когда я был свободен, у меня недоставало времени, чтоб думать над проектом. Я всегда оказывался занят. А потом, когда свершилось то, о чем мы мечтали и к чему готовились целых два года, нашло какое-то оцепенение. Я ходил словно лунатик. Все мы чего-то ждали, на что-то надеялись. В эти дни невозможно было думать о том, что не относилось к партии, к нашей борьбе.
Лишь только во время болезни я опять стал размышлять о проекте и, кажется, совсем осмыслил свою идею, но воплотить ее в чертежи у меня не было сил. А сейчас напротив! Сейчас у меня еще есть силы и нет никаких дел. Сейчас я в тюрьме, но я свободен мыслями. Я на краю могилы, но я еще жив и могу творить!»
И Кибальчич вдруг с удивительной ясностью увидел свой замысел, воплощенный в макет. То, что осмысливалось годами и представлялось в виде догадок и предположений, вдруг обрело форму, предстало зримо, осязаемо.
«Где бы взять карандаш, гвоздик, что-нибудь острое?»
Кибальчич опустился на колено и стал ощупывать каменные плиты пола, ища, не запала ли в щель какая-нибудь железка или обломок стекла. Руки нащупали выбоину и в ней каменные крошки. Выбрав маленький острый щебень, Кибальчич поднялся и подошел к стене.
«Стрела-ракета, которую мы запускали с Желябовым, была сделана из обычной трубки, потому и взлетела невысоко. Цилиндру же нужно придать особую форму. Он должен походить на пулю, только следует сузить нижнюю часть, чтоб ограничить выход газов».
Кибальчич поудобней зажал в пальцах щебень и, делая размашистые движения, стал чертить на оштукатуренной стене схему летательного снаряда.
Надзиратель, наблюдавший за ним в волчок, подумал: «Должно, совсем рехнулся малый. То бегал, как ошпаренный, то на стену собирается лезть…»
А Кибальчич, начертив схему и обозначив детали буквами, в изнеможении лег на железную кровать и тут же уснул.
3Проснулся Кибальчич от знобящего холода, увидел окованную железом дверь, а в волчке круглый глаз надзирателя – и вмиг вспомнил и представил ужас и безысходность своего положения.
По телу пробежала дрожь, дробно застучали зубы. Он натянул на себя грубое одеяло из солдатского сукна. Но вдруг он сообразил, что через два дня суд, и это заставило его подняться. Кибальчич стал ходить по камере, взмахивая руками, согреваясь и разминаясь.
Заскрежетали запоры. Двое тюремщиков принесли умыться и поставили на прикованный к стене стол скудную еду.
Поев и выпив кружку горячего чая, Кибальчич согрелся и подошел к стене, где вчера делал чертеж. На серой, грубой штукатурке почти нельзя было рассмотреть вчерашние царапины. Кибальчич подошел к двери и застучал кулаком.
– Что надо? – грубо спросил надзиратель.
– Принесите бумаги и чернил, я должен написать письмо начальству.
– Не велено! – пробасил надзиратель.
Кибальчич снова застучал:
– Скажите смотрителю, что я требую, что мне необходимо написать…
– Вот ужо смотритель сам будет делать обход – ему и скажете.
Кибальчич понял бесполезность своих усилий и снова стал ходить, стараясь мысленно нарисовать и лишний раз обдумать представившееся ему вчера устройство летательного аппарата.
Часов в одиннадцать из коридора послышался топот сапог и грубые голоса. Тяжелая дверь камеры распахнулась – вошел тучный, угрюмый человек с седыми нависающими бровями, в синей жандармской шинели. Его окружали дюжие тюремщики.
– На что жалуетесь? – громко, по-казенному спросил он.
«Очевидно, сам смотритель», – догадался Кибальчич и сразу решил, что этому грубому жандарму о проекте говорить бессмысленно.
– Жалоб нет, но я хочу сделать важное заявление начальству и для этого прошу бумагу и чернил.
– Разрешаю! – сказал смотритель и, резко повернувшись, вышел.
Когда голоса и шаги стихли, коридорный принес два листа бумаги и чернила. Кибальчич присел к столу и стал быстро писать, стараясь вначале набросать главные мысли… В этот день его не беспокоили, и работа шла хорошо.
После обеда оба листка бумаги были исписаны, и Кибальчич опять застучал в дверь, требуя бумаги.
– Больше не велено! – ответил надзиратель.
– Да как же так, мне же не хватило.
– Не могу знать! – отозвался надзиратель и отошел от волчка.
Кибальчич сел на кровать к столу и стал перечитывать написанное. Он был так поглощен своими мыслями, что не услышал, как открылась дверь и в камеру вошел плотный господин с седеющей бородкой.
Штатский сюртук, большие умные глаза и учтивость, с которой он поздоровался, сказали Кибальчичу, что это не следователь и не прокурор.
– Чем могу служить? – спросил Кибальчич, вставая.
– Присяжный поверенный Герард, – отрекомендовался вошедший. – Я назначен вашим защитником по делу и пришел познакомиться и поговорить.
– Очень рад! Присаживайтесь.
Надзиратель подал табуретку. Герард присел.
– Простите, вы пишите какое-то прошение, Николай Иванович?
– Нет, не прошение, а проект летательного аппарата, на котором люди смогут подниматься в облака и даже еще выше.
– Простите, Николай Иванович, я не искушен в подобных делах, это что-нибудь вроде воздушного шара Монгольфье?
– Нет, нет, ничего похожего. Воздушный шар Монгольфье наполнялся нагретым воздухом, и он был легче обычного воздуха. А мой воздухоплавательный аппарат должен быть намного тяжелее воздуха, он весь из металла.
– Скажите! – удивился Герард, – я не слыхал ничего подобного… И в каком же положении ваш проект?
– Он окончательно продуман. Я должен только его описать, сделать необходимые вычисления и чертежи, но мне не дают бумаги.
– Что за чепуха? Тюремное начальство, видимо, не знает о ваших замыслах. Я все улажу, Николай Иванович. Но мне бы хотелось поговорить с вами по делу.
– Если можно – потом. Главное дело всей моей жизни, вернее, нескольких оставшихся дней – завершить этот проект. Если можете – помогите! – и тогда я к вашим услугам.
– Непременно, непременно, Николай Иванович, я сейчас же похлопочу. Желаю вам большого успеха.
Герард поклонился и вышел. Вскоре принесли две дести бумаги, и обрадованный Кибальчич, накинув поверх халата одеяло, склонился над столом…
4Проект вчерне был написан далеко за полночь, и Кибальчич немедленно лег спать. Ему хотелось встать пораньше, чтобы просмотреть и перебелить написанное до прихода Герарда.
Уснул он довольно быстро, продолжая думать о своем воздухоплавательном аппарате, и ему приснился странный сон. Будто бы он с Исаевым после работы в динамитной мастерской пили чай в кухмистерской. Было поздно, и они вдвоем сидели за большим столом, где стоял огромный медный самовар.
– Ну, как идет работа над летательным аппаратом? – спросил Исаев.
– Очень медленно… не хватает времени. Вот сделал запальные свечи из прессованного пороха, а цилиндра еще нет.
Исаев достал из корзинки, стоявшей рядом, черную, похожую на полено пороховую свечу и усмехнулся:
– Как же ты говоришь, Николай, что нет цилиндра, а это разве не цилиндр? – и он кивнул на самовар.
– Да, похоже, однако…
Но Исаев прыгнул на стул, сунул свечу в трубу самовара и поджег. Из трубы ударило пламя, самовар сорвался со стола и, пробив потолок, устремился в небо…
Кибальчич проснулся в холодном поту, весь дрожа:
«Проклятье! Может же такое присниться…»
Он встал, оделся и сел за бумаги.
«А между прочим, этот приснившийся мне трехведерный самовар, если б его немного переделать, вполне бы годился для опытного образца. Впрочем, нет, он бы быстро расплавился – тут нужна очень прочная сталь. А по форме – похоже, очень похоже…»
Перечитав написанное вчера, Кибальчич решил начать описание проекта с краткого вступления, которое бы относилось не только к тюремному начальству или правительству, но и ко всему народу и, может быть, к потомкам. «Идея моя верна, даже многообещающа, и перед лицом смерти я имею моральное право обратиться к тем, от кого отгорожен каменными степами и железными засовами».
Он посидел несколько минут в раздумье и мелкой вязью начал писать:
«Находясь в заключении, за несколько дней до смерти я пишу этот проект. Я верю в осуществимость моей идеи, и эта вера поддерживает меня в моем ужасном положении.
Если же моя идея после тщательного обсуждения учеными специалистами будет признана исполнимой, то я буду счастлив тем, что окажу громадную услугу Родине и человечеству. Я спокойно тогда встречу смерть, зная, что моя идея не погибнет вместе со мной, а будет существовать среди человечества, для которого я готов был пожертвовать своей жизнью».
Написав это, он встал, прошелся несколько раз из угла в угол и опять взялся за перо.
Несколько смягчив резкую критику несостоятельных опытов доктора Арендта поднять в воздух аппарат с помощью мускульной силы, он показал невозможность взлета на крыльях тяжелой паровой машины и громоздких электродвигателей.
«Какая же сила применима к воздухоплаванью? – поставил Кибальчич вопрос и тут же ответил: – Такой силой, по-моему, являются медленно горящие взрывчатые вещества».
Далее Кибальчич описал предлагаемый им снаряд, снабдив его схематическим чертежом.
На платформе, где должны были помещаться воздухоплаватели, на прочных опорах укреплялся большой цилиндр с суженным отверстием в нижней части. В цилиндре должна устанавливаться прессованная пороховая свеча. От ее горения газы, скопившиеся в цилиндре, с силой должны вырываться в нижнее отверстие и, оказывая давление на верхнее дно цилиндра, поднимать всю установку вместе с воздухоплавателями.
Для остановки аппарата в полете и снижения его должны применяться свечи меньшего диаметра, которые заменялись бы автоматически.
Для придания прибору большей устойчивости и маневренности Кибальчич предлагал снабдить его регуляторами вроде крыльев и небольшим горизонтально установленным реактивным цилиндром.
Сделав описание, чертеж и необходимые расчеты, Кибальчич добавил:
«Не один прессованный порох может служить этой цели. Существует много медленно горящих взрывчатых веществ. Может быть, какой-нибудь из этих составов окажется удобнее прессованного пороха…
Верна или неверна моя идея, может решить окончательно лишь опыт… Первоначальные опыты с небольшими цилиндрами могут быть проведены даже в комнате. Насколько мне известно, моя идея еще не была предложена никем.
Я умоляю ученых, которые будут рассматривать мой проект, отнестись к нему как можно серьезнее и добросовестнее и дать мне на него ответ как можно скорее».
Поставив свою подпись, Кибальчич поднялся бледный, истомленный, словно только что взошел на вершину снежной горы. Но глаза его горели, в них светилась надежда. Это сразу же заметил, войдя в камеру, защитник Герард.
– Вижу, вы кончили свою работу?
– Да, вот он, мой проект!
Герард взял листы исписанной бумаги, посмотрел на чертежи и перевел взгляд на Кибальчича.
– Я восхищен вашим мужеством, Николай Иванович. Немало мне приходилось видеть разных людей перед казнью, но подобного не доводилось. Я буду бороться за вашу жизнь.
– Спасибо! Но главное – проект!
– Понимаю, – с поклоном ответил Герард. – Я ухожу, чтоб сейчас же передать его по начальству.
5Суд над «первомартовцами», которого с таким нетерпением и тревогой ждало восьмисоттысячное население Санкт-Петербурга, начался 26 марта, ровно в 11 часов. Вместительный судебный зал с высокими окнами и массивной тяжелой мебелью еще за час до начала огласился возбужденными голосами, шуршанием шелковых юбок, позвякиванием шпор. Министры и высшие сановники с женами, посланники и военные атташе, редакторы и корреспонденты самых влиятельных газет Петербурга, Парижа, Лондона, Нью-Йорка, Берлина, знаменитые адвокаты, писатели, художники, врачи, военные заполнили все проходы. Сотни глаз нетерпеливо и жадно смотрели на высокий помост, где стояли судейские кресла с двуглавыми орлами, а за барьером – тяжелые скамьи подсудимых. Здесь должна была разыграться самая сенсационная трагедия века. Слова «террористы», «нигилисты», «анархисты», «цареубийцы» и просто «злодеи» порхали по всему залу.
Молодцеватый пристав с пышными усами, поднявшись на возвышение, громко выкрикнул:
– Приглашаю встать! Суд идет!
Шестеро сенаторов в парадных мундирах и сословные представители расселись за большим столом, где в золоченой раме висел спешно написанный портрет нового самодержца.
Первоприсутствующий сенатор Фукс – худенький, облысевший старик с козлиной бородкой, поднялся и слегка дребезжащим голосом объявил, что Особое присутствие правительствующего сената начинает слушание дела о государственном преступлении 1 марта. Он назвал состав суда, прокурора, защитников и объявил, что подсудимый Желябов от защитника отказался.
Когда боковая дверь распахнулась и жандармы в железных касках с пикообразными шпилями и с шашками наголо ввели подсудимых, – все замерли. Вид «злодеев» удивил собравшихся, в публике послышался шепот.
Но первоприсутствующий предоставил слово обер-секретарю, и тот, чеканя каждое слово, огласил высочайшее повеление слушать настоящее дело в Особом присутствии правительствующего сената. Затем начался краткий опрос подсудимых.
Когда очередь дошла до Желябова, он с достоинством поднялся и громко сказал:
– Я получил документ…
– Прежде назовите суду ваше звание, имя и фамилию.
– Крестьянин села Николаевки Таврической губернии, Андрей Иванов Желябов. – И, повысив голос: – Я получил документ, относящийся к этому делу. Я сомневаюсь в его подлинности, так как он без нумера и вручен мне за двадцать минут до суда. А между тем этот документ отвечает на заявление, имеющее крайне важное значение для дела.
В зале воцарилось молчание, женщины направили на Желябова лорнеты. Послышался шепот, удивленные вздохи.
А он, откинув назад густые, волнистые волосы, говорил спокойно, уверенно:
– Двадцать пятого числа я подал из крепости заявление, в котором указывал, что наше дело не подсудно Особому присутствию сената. Русская социально-революционная партия боролась с правительством, и Особое присутствие сената, состоящее из правительственных чиновников, не может рассматривать это дело, как сторона заинтересованная. Я требовал и требую народного суда, а если это невозможно – суда присяжных!
– Смотрите каков! – негромко сказала дама в мехах, сидящая рядом со стариком принцем Ольденбургским. – Он хочет, чтоб их оправдали, как Веру Засулич.
– Да-с, не глуп, не глуп, – прошамкал принц. – Однако как же вывернутся судьи?
Но у судей, на целый час задержавших заседание, уже было готово Определение Особого присутствия сената со ссылкой на высочайшее повеление. Обер-секретарь тотчас огласил его.
Желябов принужден был сесть, но он добился своего: зал был наэлектризован. Иностранные корреспонденты быстро записывали происходящее, все лорнеты и взоры были устремлены на Желябова. Даже сидящий в стороне на маленьком стульчике художник Константин Маковский, напряженно водя карандашом, пытался схватить его неуловимые черты.
– Да-с, а дело-то обещает быть скандальным, – шепнул сенатор Пухов присяжному поверенному Верховскому. – Смотрите, какую шпильку подпустил Желябов присутствию.
– Вот потому-то я и отказался от участия в деле, – сказал Верховский. – Тут не может быть объективности… А за судом следит весь мир…
– Тише, тише, кажется, начинается главное.
По приказанию первоприсутствующего поднялся обер-секретарь и стал читать обвинительный акт. Зал притих – всем хотелось знать подробности столь нашумевшего дела.
Обвинительный акт был написан сухим казенным языком, но в нем довольно последовательно и подробно излагались факты подпольной деятельности «тайного сообщества», освещались обстоятельства многих покушений и, наконец, обстоятельно анализировалось последнее из них, приведшее к смерти царя.
И хотя чтение обвинительного акта продолжалось больше двух часов, никто не вышел из зала.
Затем был оглашен дополнительный обвинительный акт о предании суду Кибальчича, и первоприсутствующий Фукс перешел к опросу обвиняемых.
Первым был вызван Рысаков. Он говорил тихо, невнятно, путано. Все почувствовали, что Рысаков был смущен и растерян своим предательством. Отрицая свою принадлежность к партии «Народная воля», он пытался объяснить участие в терроре случайностью; сваливал вину на Желябова и Перовскую и, в силу сделанных ранее признаний, указывал на Кибальчича, Михайлова, Гельфман.
Его показания и раскаяние не вызвали в зале ни сочувствия, ни сожаления.
Лохматый увалень Михайлов не был смущен сотнями смотрящих на него глаз, грозными генералами и министрами, сидящими в первых рядах. Он говорил просто, но связно. Признав себя членом партии «Народная воля», Михайлов сказал, что он был членом боевой рабочей дружины и боролся за освобождение рабочих, за улучшение их жизни.
– Что же делала ваша дружина? – спросил первоприсутствующий.
– Охраняла сходки и собрания, уничтожала шпионов. А в террористах я не был и участия в покушении на царя не принимал…
– Эти оба – простаки! – опять зашептал старый сенатор в ухо Верховскому. – Они лишь исполнители. Подождем Желябова – тот, наверное, скажет.
– Да, послушаем его и – обедать! – согласился Верховский.
Желябов ждал, что сейчас вызовут его, и уже мысленно подготовил речь, но Фукс, словно догадавшись об этом, объявил Гельфман.
Некрасивая, с крупными чертами и бурыми пятнами на лице, она неловко шагнула к барьеру.
– Боже мой! Рядом с красавцем Желябовым – такая дурнушка! – вздохнула дама за спиной Верховского.
Гельфман почувствовала, что симпатии публики не на ее стороне, и начала сбивчиво, невнятно. В зале задвигались, зашептались. Первоприсутствующий позвонил в колокольчик.
Стало тише. Гельфман овладела собой, заговорила уверенней:
– Я была членом партии «Народная воля» и хозяйкой конспиративной квартиры, но не участвовала в террористической борьбе. Я знаю Рысакова и других, но ни разу не видела на конспиративной квартире Михайлова…
– Ну, видимо, сейчас Желябов, – нагнулся к сенатору Верховский.
– Подсудимый Кибальчич! – объявил Фукс.
Стройный, в темном костюме с белым стоячим воротником, подпиравшим аккуратно постриженную бородку, Кибальчич совсем не походил на арестанта и тем более на «злодея».
Это заметили все.
– Техник! Техник! – стали передавать по рядам.
Кибальчич заговорил ровным, задушевным и мягким, повсюду слышным голосом:
– Я не могу говорить о себе, не касаясь партии «Народная воля», в которой имел честь состоять. – Эти первые слова, сказанные с большим достоинством и убежденностью, заставили всех прислушаться.
Кибальчич, воспользовавшись этим, стал рассказывать о возникновении «Народной воли» и о том, что заставило ее перейти от мирной пропаганды к активной политической борьбе, к террору.
– Я раньше сочувствовал народникам, и если б не арест, очевидно, ушел бы в народ и был бы до сих пор там. Ту изобретательность, которую я проявил по отношению к метательным снарядам, я, конечно, употребил бы на изучение кустарного производства, на улучшение способа обработки земли, на создание сельскохозяйственных орудий…
Видя обострение борьбы правительства с партией, видя жестокие меры подавления свободомыслия, я решился стать на защиту партии, предложив для этого свои технические знания. Я перечитал все, что мог достать на русском, французском, немецком, английском языках о взрывчатых веществах, многое узнал и домыслил. Вместе с другими лицами я изготовлял динамит, делал расчеты, изобрел и изготовил метательные снаряды и был не прямым, но косвенным участником всех покушений на царя.
В зале послышались вздохи, шепот.
– Знали ли вы, для какой цели предназначались изготовляемые вами динамит и снаряды? – спросил первоприсутствующий, проникшийся к Кибальчичу уважением и симпатией.
– Да, конечно, это не могло не быть мне известно. Я знал и не мог не знать, – твердо сказал Кибальчич. – Вы видите, я не умаляю своей вины и ничего не пытаюсь скрыть. Я был на опытах по опробованию снарядов, как утверждал Рысаков, и читал лекции метальщикам, но я считаю нужным заявить здесь, что той личности, которая называется Тимофеем Михайловым, не было ни на опытах, ни на чтении этих лекций. Вообще я его ни разу не видел в квартире Гельфман.
– Вот это фунт! – шепнул сенатор Верховскому, – неужели Рысаков заврался?
– Очень возможно. Кибальчич говорил правдиво и очень умно.
– Вот то-то и оно. Вот когда они начинают себя показывать.
Первоприсутствующий вызвал Перовскую.
Накануне суда Софье Перовской разрешили свидание с матерью. Мать рассказала, что по Петербургу ходят порочащие революционеров слухи: их называют «убийцами», «извергами», «злодеями».
– Очень прошу тебя, Сонечка, хоть внешне предстать прилично. Я привезла тебе твое любимое черное платье и новые брюссельские кружева, их сейчас достать в Петербурге очень трудно, но я все-таки достала. Не отказывай мне хоть в этом.
Софья обещала матери и исполнила свое слово. Она вышла к барьеру изящная, гордая. Черное облегающее платье, отделанное ажурными кружевами, скрадывало бледность ее лица. Пышные волосы, забранные в пучок, делали ее выше ростом, стройней.
Как только Перовская вышла к барьеру, в задних рядах многие поднялись, женщины вооружились лорнетами, по залу пролетел шепот удивления:
– Скажите, правда ли, что она дочь петербургского губернатора?
– Да, да, дочка графа Перовского.
– Невероятно! Дочка самого губернатора – и цареубийца.
– А она недурна-с…
– Но главное – держится как!..
– Да-с, очень мила…
– Не могу поверить, чтоб такая скромная девушка и была замешана…
Первоприсутствующему пришлось позвонить:
– Ввиду вашего признания я приглашаю вас изложить подробнее ваше фактическое участие как во взрыве царского поезда под Москвой, так и в преступлении первого марта.
Перовская подняла голову. В ее миловидном, по-детски округлом лице с ласковыми голубыми глазами появилось выражение непреклонности:
– Я могу только повторить свои ранние показания. Я признаю себя членом партии «Народная воля» и агентом Исполнительного комитета, волю которого выполняла.
В дополнение к словам моего товарища Николая Кибальчича я замечу только одно: партия «Народная воля» отнюдь не считает возможным навязывать какие бы то ни было учреждения или общественные формы народу и обществу и полагает, что народ и общество рано или поздно примут эти взгляды и осуществят их в жизни. Что касается фактической стороны, то я действительно принимала участие в обоих покушениях, и первого марта, заменив арестованного Желябова, руководила метальщиками. А когда узнала, что царь не поехал по Малой Садовой, вывела их на Екатерининский канал, где и было совершено возмездие.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?