Текст книги "Григорий Орлов"
![](/books_files/covers/thumbs_240/grigoriy-orlov-237149.jpg)
Автор книги: Грегор Самаров
Жанр: Литература 19 века, Классика
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 16 (всего у книги 35 страниц)
XVII
В Зимнем дворце, в комнате совета, собрались главные советники императрицы: военный министр граф Чернышев, министр иностранных дел граф Панин, адмирал граф Алексей Григорьевич Орлов и, наконец, появился также и генерал-фельдцейхмейстер князь Григорий Григорьевич Орлов, по обыкновению в сером, изысканной простоты костюме, с вышитой на груди звездою ордена Андрея Первозванного.
Гордый генерал-фельдцейхмейстер, который столь продолжительное время неотъемлемо занимал первое место среди великих людей империи, постоянно находил особенное удовлетворение для своего тщеславия в том, что появлялся чрезвычайно просто одетый среди других сановников, бывших в парадных мундирах и роскошных придворных костюмах: этим он как бы хотел выставить напоказ, что стоит выше всех и наравне с императрицей. При этом его крайне простой серый костюм был украшен бриллиантовыми пуговицами такой чрезвычайной красоты и неоценимого достоинства, что даже и самый богатый из сановников империи не мог бы подражать подобной простоте.
Князь Григорий Григорьевич был в высшей степени весел и, вопреки своему постоянному заносчивому, высокомерному оскорбительному обращению, для каждого из присутствовавших имел наготове любезное приветствие и дружелюбную фразу; казалось, что он не замечал холодной сдержанности графа Панина и слегка иронической улыбки графа Чернышева и беспечно и весело болтал с ними обоими, так что его брат Алексей Григорьевич не раз одобрительно кивал головой, чтобы выразить ему свое удовольствие за то, что он следовал его советам.
Комната, в которой императрица Екатерина устраивала свои совещания с сановниками, была та же самая, которая служила для той же цели и императрице Елизавете Петровне. Это было средних размеров помещение с темными обоями и тяжелыми темными занавесями на больших окнах; посреди стоял огромный стол, покрытый зеленым бархатом. Над креслом императрицы, украшенным императорским гербом, висел великолепный портрет императора Петра Великого; вокруг стола стояли кресла для министров, приглашаемых императрицею на совещание; на боковых столах были видны книги, документы, карты и письменные принадлежности.
Четверо собравшихся сановников прождали меньше четверти часа, как створки дверей широко распахнулись и в комнату вошла императрица.
На ней был простой утренний туалет из темно-серого шелка, покрой которого представлял собою нечто среднее между французскою модой и национальной русской одеждой, в которой государыня часто показывалась; орденская звезда Андрея Первозванного сверкала на ее груди, и маленькая бриллиантовая диадема в форме византийской императорской короны украшала слегка напудренные волосы, двумя длинными локонами ниспадавшие на плечи.
Все четверо собравшихся сановников глубоко склонились пред императрицею, приветствуя ее; но, когда они выпрямились после поклона, их лица выразили немалое удивление, так как позади нее в комнату вошел генерал-адъютант Потемкин и пажи по знаку Екатерины Алексеевны закрыли двери; это было ясным доказательством того, что Потемкин не только в качестве адъютанта императрицы сопровождал свою повелительницу, но что он будет присутствовать и на совещании первых сановников государства.
Однако это неожиданное обстоятельство произвело весьма различное впечатление. Панин и Чернышев явно обнаружили ироническую радость по поводу того, что могущество заносчивого и самоуверенного Григория Орлова видимо было поколеблено, и именно в том, на чем до сих пор он основывал свое неприступное положение. Алексей Орлов мрачно и грозно взглянул на Потемкина; но князь Григорий Орлов в этот момент следовал осторожному и умному совету своего брата даже лучше его самого. Хотя он и побледнел слегка при виде вошедшего Потемкина, но тем не менее удержал на губах веселую, беззаботную улыбку и ответил на поклон Потемкина с полуснисходительной учтивостью и так спокойно и непринужденно, как будто его появление в совещательной комнате было естественнейшим эпизодом на свете. Столь же непринужденна и спокойна была императрица, несмотря на то что ее взгляд на мгновение с пытливым вопросом остановился на Григории Орлове.
– Господа, я намерена, – сказала она, садясь в свое кресло, – выслушать ваш испытанный совет относительно столь важного для государства обстоятельства, как война с Турцией, и пригласила сюда и генерал-адъютанта Потемкина, так как он в качестве генерала долгое время пребывал там при армии и должен знать положение дел. Садитесь, Григорий Александрович!
Потемкин сел против императрицы.
Панин и Чернышев наклоном головы выразили свое согласие. Алексей Орлов мрачно потупил взор, а князь Григорий Орлов, улыбаясь, сказал:
– Я уверен, что мнение генерала Потемкина будет ценно для нашего решения; ведь он принимал достойное, хотя и подчиненное участие в блестящих военных подвигах фельдмаршала Румянцева и будет иметь возможность точно и подробно ознакомить нас с положением войск на театре военных действий.
– Начнем, – быстро сказала императрица, в то время как Потемкин, краснея, закусил губы. – Вам известно, – продолжала она, – что фельдмаршал Румянцев стоит у Яблоницы, в Валахии, на берегу Дуная, в то время как на другой стороне реки расположился лагерем великий визирь Моссум-оглы.
Граф Чернышев встал, взял карту со стола, находившегося в стороне, и разложил ее пред императрицей, причем указал места, о которых она только что говорила.
Екатерина Алексеевна дружелюбным кивком поблагодарила его и продолжала:
– Я недавно отправила к фельдмаршалу Румянцеву курьера с приказанием спросить его, почему он не вынуждает неприятеля перейти через Дунай и принять сражение, вместо того чтобы столь продолжительное время пребывать в бездействии.
– А-а, – вспыхнув, протянул князь Григорий Орлов, – я ничего не знал об этом.
– Я считала своим долгом, – гордо возразила Екатерина Алексеевна, – предварительно самой точно осведомиться и составить себе свое собственное суждение, прежде чем пригласить вас сюда на совещание.
– И что же ответил фельдмаршал? – спросил граф Чернышев.
– Мой курьер вчера возвратился, – сказала Екатерина Алексеевна. – Фельдмаршал коротко сообщает, что в распоряжении великого визиря втрое больше солдат, чем в его армии, и что благодаря этому обстоятельству благоприятный исход сражения весьма сомнителен.
– Фельдмаршал прав, – сказал Потемкин, – он вынужден был отдать часть своих войск для Польши, а турки в то же время получили подкрепление; силы неравны, турки обладают значительным превосходством.
– Так что же делать? – спросила Екатерина Алексеевна, впервые обращаясь к князю Григорию Орлову.
– Румянцев возможно скорее должен получить подкрепление, – ответил тот, – и в столь достаточном числе, чтобы в его распоряжении были по крайней мере равные турецким силы, тогда, я уверен, он победит. Я полагаю, учитывая, что поляки разбились на партии и начали борьбу друг против друга, из Польши можно совершенно спокойно оттянуть несколько корпусов, чтобы отправить их в Турцию. Быстрое окончание этого турецкого похода, стоящего все новых и новых жертв и деньгами, и людьми, очень желательно, и после одного сражения, которое спасет честь нашего оружия, султан решится на мир, который избавит также графа Панина от дипломатического поражения, – с усмешкой добавил он.
– Я вполне присоединяюсь к мнению брата, – сказал Алексей Орлов.
– Если то обстоятельство, что нам не удалось еще до сих пор заключить почетный и выгодный мир с Портою, может быть названо дипломатическим поражением, – сказал граф Панин, – то вина в этом падает никак не на меня, а на вас, князь Григорий Григорьевич.
– На меня?! – воскликнул Григорий Орлов, вскакивая с места. – При чем же тут я? Разве я веду внешнюю политику государства?
– Нет, – возразил граф Панин, – но я только министр и не могу быть повсюду; я должен полагаться на уполномоченных, которых наша всемилостивейшая императрица имеет милость выбирать для ведения дипломатических переговоров. Вы помните, ваше императорское величество, что именно князю Григорию Григорьевичу было поручено вами вести мирные переговоры при Фокшанах. Тогда турки еще трепетали под тяжестью поражения, нанесенного им победоносным фельдмаршалом Румянцевым; они были бы принуждены согласиться на все, что требовали от них, но князю Григорию Григорьевичу угодно было покинуть конгресс в Фокшанах и внезапно появиться здесь, в Петербурге.
– Я сделал это потому, что был необходим здесь, – горячо обрушился на него князь Григорий Орлов, – чтобы помешать здесь недомыслию и нерадению испортить те выгоды, которых мы могли бы добиться в Турции.
– Я не сомневаюсь, что у графа Орлова были важные причины для того, чтобы так внезапно покинуть свой пост, – проговорил Панин, причем легкое дрожание губ выдавало его волнение, – но факт тот, что возвращение графа затормозило дело переговоров, бывших уже близкими к окончанию, и дало туркам возможность подкрепить свои военные силы. Среди армии Румянцева свирепствуют повальные болезни; кроме того, значительная часть его войска отозвана в Польшу, так что ему бороться с неприятелем довольно трудно. Прекращение Фокшанского конгресса является главной причиной нынешнего печального положения вещей.
– Оставим прошлое, его поправить нельзя, – возразила Екатерина, – теперь вопрос в настоящем и будущем; нужно придумать, как выйти из затруднительного положения. Каково ваше мнение на этот счет, Никита Иванович?
– Я вполне согласен с графом Григорием Григорьевичем, – с легкой иронией ответил Панин, – что необходимо послать фельдмаршалу Румянцеву подкрепление, чтобы сравнять его армию по количеству войска с турецкой. А затем позвольте мне, ваше императорское величество, высказать еще одно соображение. По моему мнению, следует послать в Константинополь доверенных и ловких людей; мне кажется, что это средство будет самым действенным. Я знаю из достоверных источников, что трон султана Мустафы сильно колеблется. Его брат Абдул Ахмед имеет многочисленных приверженцев среди янычар, желающих низвергнуть Мустафу и посадить на престол Абдула Ахмеда. Со своей стороны султан ежедневно посылает наемных убийц для умерщвления брата, против которого не решается выступить открыто ввиду настроения янычар. Если ловко воспользоваться этой распрей, то мы легче всего достигнем своей цели. Абдулу Ахмеду, несомненно, нужно много денег, чтобы расположить в свою пользу большую часть войска и нанести решительный удар султану. Если мы таким образом дадим ему возможность овладеть престолом, он согласится мирным путем удовлетворить наши требования, следовательно, цель будет достигнута затратой известной суммы денег, во всяком случае меньшей, чем при ведении продолжительной войны. Кроме того, нам не придется губить людей, а человеческая жизнь дороже всяких денег.
– Ваш совет очень хорош, Никита Иванович, – заметила императрица, – но чересчур сложен. Кто же нам поручится, что Абдулу Ахмеду удастся выполнить свой план? А если нет, то легко себе представить, как озлобится султан, когда узнает, что Россия состояла в заговоре с его братом. Кроме того, нельзя с уверенностью сказать, что Абдул Ахмед, достигнув власти, действительно исполнит свое обещание, данное нам в безвыходную минуту. Это все вопросы, требующие серьезных размышлений. Но, помимо всего только что сказанного, я не могу последовать вашему совету вот еще почему: недостойно русской императрицы поддерживать мятежника, посягающего на законного монарха. Никогда я на это не соглашусь, хотя бы дело касалось иноверного государя.
Граф Панин побледнел и опустил голову, а Григорий Орлов взглядом поблагодарил императрицу за нотацию, прочитанную министру иностранных дел.
– А вы что посоветуете мне, Григорий Александрович? – мягким, ласковым голосом обратилась Екатерина Алексеевна к Потемкину.
– Я уже имел счастье докладывать вам, ваше императорское величество, что турецкая армия действительно значительно сильнее, чем войско фельдмаршала Румянцева, и потому присоединяюсь к мнению князя Григория Григорьевича, что нужно как можно скорее послать подкрепления фельдмаршалу. Помимо этого я предоставил бы обширное поле деятельности дипломатическому искусству графа Никиты Ивановича, но избрал бы местом действия не Константинополь, а турецкий лагерь, где вам, ваше императорское величество, не пришлось бы принимать участие в деле, недостойном русской императрицы, как совершенно верно вы изволили выразиться, ваше императорское величество. Мне известно, – продолжал Потемкин, обращаясь к Екатерине Алексеевне, внимательно слушавшей его речь, – что дисциплина в турецкой армии сильно подорвана. Все подчиненные великого визиря Моссум-оглы очень недовольны им. Каждый из его генералов с удовольствием изгнал бы визиря и занял бы его место. Все они желают ему неудачи, и потому подкупить генералов очень легко; здесь русские деньги сыграли бы большую роль. Я советую вам, ваше императорское величество, послать ловких агентов в турецкую армию, и тогда, несмотря на большее количество войска, визирь не будет иметь никакого успеха. Пусть сидит на троне в Константинополе Мустафа или Ахмед, для нас безразлично; нам важно обессилить турецкую армию и подписать мир на наших условиях как можно скорее, чтобы не дать туркам времени пополнить свое войско.
Императрица благосклонно смотрела на лицо своего генерал-адъютанта, а когда он окончил говорить, она ласково кивнула ему головой и произнесла:
– Ваш совет, Григорий Александрович, доказывает, что я была права, в точности познакомив вас с положением дел на Востоке. Ваш совет прекрасен, с точки зрения военного генерала, допускающего хитрость во время войны; но императрица не может желать такого успеха, зная, что победа произошла вследствие подкупа неверных слуг врага.
Потемкин покраснел от гнева, хотя Екатерина Алексеевна говорила очень ласково и как бы извиняясь, но он почувствовал в ее словах, насколько она ставит себя выше его.
Орлов взглянул на него с насмешливым торжеством, а Панин сочувственно кивнул ему головой. Он был почти благодарен новому фавориту за то, что и его совет был унизительно отвергнут.
– Я выслушала ваши советы, господа, – произнесла императрица после некоторого молчания, – и приняла решение.
– А что вы изволите приказать, ваше императорское величество? – спросил Орлов торжествующим тоном, так как был убежден, что государыня последует его совету и он снова займет первое место в совещательной комиссии.
Екатерина Алексеевна свысока взглянула на него, и в ее глазах промелькнул своеобразный огонек.
– Фельдмаршал Румянцев должен получить ответ на свой рапорт, – сказала она. – Я сейчас отправлю его.
Императрица сделала знак, что хочет писать. Григорий Григорьевич Орлов поспешил подвинуть ей золотую чернильницу, а граф Панин подал бумагу и перо. Не думая ни минуты, Екатерина Алексеевна быстро набросала несколько строк и подписала своим именем.
– Вот мой ответ, – проговорила она, обводя всех присутствующих гордым взглядом. – Пошлите его немедленно с гонцом к фельдмаршалу!..
– Что гласит этот приказ, ваше императорское величество? – спросил пораженный Орлов.
Панин и Потемкин тоже с удивлением смотрели на это коротенькое письмецо, так быстро решавшее трудное дело, о котором им пришлось долго совещаться.
– «Фельдмаршал Петр Александрович Румянцев, – прочла императрица, – сообщил мне, что силы турок втрое превышают наши. Напоминаю фельдмаршалу, что римляне никогда не спрашивали, силен ли враг, а лишь спешили узнать, где он находится».
Немая тишина последовала за этим чтением. Все были ошеломлены безмерной, почти дерзкой самоуверенностью государыни, как будто вызывавшей саму судьбу на бой.
Граф Панин неодобрительно покачал головой и наконец осмелился сказать:
– Это очень высокие слова, ваше императорское величество, но…
– Но? – переспросила Екатерина Алексеевна.
– Если Румянцев прочтет эти строки, – продолжал Никита Иванович, – то может совершить неосторожность. Он начнет сражение, и весьма возможно, что ему придется потерять всю свою армию, что было бы небезопасно для могущества государства.
– Нет, Никита Иванович, – гордо ответила императрица. – Румянцев победит. Он снова найдет свою богатырскую силу, которую временно потерял, начав считать неприятельское войско. Таково мое решение, и никакого другого ответа фельдмаршал не получит. Прошу вас тотчас же послать это письмо с курьером.
С этими словами Екатерина Алексеевна подала Панину написанный листок бумаги, а затем, сделав знак Потемкину следовать за ней, слегка поклонилась присутствующим и вышла из зала заседания.
– Она с ума сошла! – не помня себя от гнева, воскликнул Орлов. – Она ведет к погибели всех нас и государство. Нет, это письмо нельзя посылать!
Орлов протянул руку, чтобы взять письмо, но Панин не отдал его.
– Я высказал свое мнение, – холодно ответил он, – на него не обратили внимания; теперь я обязан исполнить волю государыни – пусть на нее падает ответственность за дальнейшее.
Сказав это, он сложил листок бумаги, вложил его в конверт и запечатал императорской печатью.
Алексей Орлов почти насильно увел своего взбешенного брата. Чернышев молча последовал за Паниным. Он знал, что раз Екатерина Алексеевна приняла какое-нибудь решение, переубедить ее невозможно. Он не сомневался, что ответ фельдмаршалу уже был придуман раньше и все высказанные мнения сводились ни к чему.
Потемкин проводил императрицу до ее рабочего кабинета, где она занималась днем государственными делами. Обстановка комнаты была самая простая. Несколько кресел, диван и большой письменный стол, заваленный бумагами, составляли всю ее меблировку.
Когда паж прикрыл за вошедшими дверь кабинета, Екатерина Алексеевна протянула руку Потемкину и нежно взглянула на него.
– Что ты мне скажешь, мой гордый герой? Доволен ли ты своей Екатериной, своей государыней? – спросила она.
– Я восхищаюсь своей обожаемой Екатериной, – ответил Потемкин, – но что касается государыни…
– Государыней недоволен? – перебила императрица, нежно пожимая его руку.
– Государыня поступила возвышенно, благородно, но…
– Но безумно, не правда ли? – смеясь, закончила Екатерина Алексеевна. – Ведь ты это хотел сказать?
– Да, безумно и в высшей степени опасно, – подтвердил Потемкин. – Румянцев стоит на берегу Дуная, имея на противоположной стороне врага втрое сильнее его. Ему невозможно переправиться через широкую реку на виду у неприятеля, не потеряв при этом половины своего войска. Остальное будет перебито на суше.
– Нет, мой друг, этого не будет, – возразила Екатерина Алексеевна, – так как мой гонец теперь уже в Польше с приказом немедленно послать к Дунаю сильное подкрепление. Ты знаком с Румянцевым?
– Он постоянно оказывал мне честь дружеским обращением, – удивленно ответил Потемкин.
– В таком случае напиши ему обыкновенное приятельское письмо, – улыбаясь, проговорила императрица, – скажи ему, что я жду от него победы и не сомневаюсь в ней, так как к нему спешит сильное подкрепление из Польши. Как ты думаешь, он дождется прихода этой армии?
– Он был бы безумным, если бы поступил иначе! – воскликнул Потемкин. – Впрочем, этого нечего опасаться. Румянцев в такой же мере умен и осторожен, как храбр и решителен.
– Вот и прекрасно! – заметила Екатерина Алексеевна. – Как видишь, я была права, рассчитывая на победу. Да, ты говорил о раздоре в армии визиря, – прибавила она, как бы вспомнив что-то. – Ты знаешь каких-нибудь ловких людей, которых можно было бы послать туда?
– Я найду их, – ответил Потемкин, все более и более удивляясь. – Я готовился представить таких агентов, которые взяли бы на себя вести опасные тайные переговоры, но мой совет был отвергнут, – с укором заметил он.
– Так пошли их, пошли скорее, мой друг, – живо проговорила императрица. – Скажи мне, сколько нужно денег для того, чтобы подкупить генералов великого визиря? Моя казна к твоим услугам – бери все, что нужно, только никто – понимаешь, ни один человек! – не должен ни слова знать об этом. Я доверяю только тебе, потому что люблю тебя.
– О, моя обожаемая Екатерина! – воскликнул Потемкин, заключая государыню в свои объятья. – Ты выше всех героев истории, ты одна сильнее всего твоего государства! Ты победишь, и я теперь уверен, что Византия будет лишь первой ступенью твоего всемирного владычества.
– И тогда, – заметила Екатерина Алексеевна, нежно прижимаясь к своему другу, – мой возлюбленный герой, Григорий Александрович, будет меченосцем вновь воздвигнутой Восточно-Римской империи.
Несколько минут голова императрицы покоилась на груди Потемкина, а затем Екатерина Алексеевна ласково отстранила его, проговорив:
– Теперь уходи, мой друг, оставь меня одну, мне нужно работать. Там, в моей уединенной хижине, я живу для любви, а здесь принадлежу государству. Для того чтобы удержать быстрый бег истории, ежедневно совершающий головокружительный путь, необходимо иметь светлый взгляд и твердую руку. Здесь я должна положить основание нерукотворному памятнику для себя.
Последние слова императрица произнесла с улыбкой на губах, но тон ее голоса был серьезен, почти торжествен.
Потемкин поцеловал ее руку и невольно поклонился особенно почтительно.
«Екатерина представляет собой какую-то бескрайнюю бездну, – думал он, направляясь в свою квартиру с низко опущенной головой. – Только думаешь, что добрался до дна бездны, как снова проваливаешься в бездонную глубину. Как мало места уделяет императрица женщине! Победит ли когда-нибудь женщина императрицу? Нет, этого, вероятно, никогда не будет. На нее нужно действовать чем-нибудь другим. Главное место в ее жизни занимает честолюбие. Она последует за тем, кто представит ей самую заманчивую цель для удовлетворения ненасытимого честолюбия».
Оставшись одна, Екатерина сидела некоторое время неподвижно, как бы погруженная в мечты, затем провела рукой по лбу, покачала головой и позвонила в маленький золотой колокольчик, стоявший на письменном столе.
– Генерал Сергей Семенович Салтыков здесь? – спросила она вошедшего лакея.
– Да, генерал ждет ваших приказаний, ваше императорское величество.
– Попросите его сюда! – приказала императрица.
Через несколько секунд в кабинет государыни вошел Салтыков. Он происходил из древнего дворянского рода, бывшего в свойстве с домом Романовых еще до восшествия на престол Петра Великого. Некоторое время Сергей Семенович состоял при дворе Петра Федоровича, но слухи о его близких отношениях с великой княгиней заставили императрицу Елизавету Петровну воспретить ему пребывание в столице. Сначала он был послан в Стокгольм, чтобы сообщить о рождении великого князя Павла Петровича, там он оставался некоторое время в качестве посланника, а затем, вернувшись в Россию, служил в армии, находившейся вне Петербурга. Ни Петр Федорович, ни Екатерина Алексеевна не позаботились о том, чтобы вернуть Салтыкова ко двору, несмотря на хлопоты его родственников. Единственным доказательством того, что императрица не забыла старого друга, служило то обстоятельство, что она взяла сына Сергея Семеновича к себе, так как мальчик рано лишился матери, и тщательно следила за его воспитанием.
Генерал Салтыков казался гораздо старше своих лет, несмотря на то что был когда-то самым блестящим кавалером при дворе Елизаветы Петровны. Его гибкая, стройная фигура как будто одеревенела в прямой военной выправке, благородные черты открытого, славянского лица погрубели и загорели от солнца и ветра. Прекрасные, выразительные глаза хотя и не потеряли молодого блеска, но смотрели холодно и равнодушно. В волосах, причесанных по-военному и слегка напудренных, виднелась седина.
Генерал Салтыков вошел к императрице со спокойной почтительностью, как бы ожидая от нее лишь служебных приказаний.
Екатерина долго молча смотрела на друга своей юности, стараясь воскресить в памяти давно прошедшее. Ее лицо приняло грустное выражение; протянув генералу руку, она проговорила тепло и сердечно:
– Я очень рада, Сергей Семенович, видеть тебя, моего старого друга, напомнившего мне былое время, в котором, несмотря на многие страдания, было нечто такое, что ничто не может заменить на свете: то есть молодость и юные надежды.
– Надежды вашего императорского величества оправдались блистательнее, чем можно было тогда ожидать, – возразил Салтыков, как бы не замечая протянутой руки государыни. – Если моей ничтожной особе не удалось раньше воскресить в вас эти приятные воспоминания, то во всяком случае не моя в том вина. Императрица была мало милостива к своему преданному другу, – с горечью прибавил он, – она позабыла того, кто со всем пылом юношеского сердца делил горести и радости великой княгини.
– Разве я не доказала вам, Сергей Семенович, что не забыла вас, взяв к себе вашего сына? Верьте мне, что я всеми силами стремилась заменить ему мать, – возразила Екатерина.
Салтыков с улыбкой пожал плечами.
– Признаю высочайшую милость вашего императорского величества, – холодно ответил он, – и приношу вам за это величайшую благодарность.
– Неправда, Сергей Семенович, вы не приносите мне никакой благодарности! – воскликнула Екатерина Алексеевна. – Вы сердитесь на императрицу, которая только благодаря сыну вспомнила об отце, бывшем когда-то ее другом. Однако вы не правы.
– Подданный всегда не прав, когда осмеливается в чем-нибудь упрекнуть своего властелина! – иронически заметил Салтыков.
– Нет, не потому вы не правы, Сергей Семенович, не потому, – уверяла императрица. – То время, которое я никогда не забываю и не хочу забыть, было временем мечты. Начинающееся утро жизни не требует тех обязанностей, которые предъявляются полуденному часу. На заре можно мечтать, глядя на розовые облака наступающего дня, но день принадлежит действительности, работе, борьбе.
– Вы, ваше императорское величество, вероятно, думаете, что я так и остался при одних мечтах? – сказал Сергей Семенович с оживившимся лицом и румянцем на щеках. – Вы сомневаетесь в моей творческой силе и работоспособности? – спросил он.
– Нет, Сергей Семенович, я в этом не сомневаюсь, но я считала своей обязанностью рассеять мечты, рассеять их совершенно, дабы их сладкий туман не затмил предстоящего жизненного пути. Теперь мечты рассеяны!
– Да, – мрачно согласился Салтыков, – мечты рассеялись, и от них остался лишь горький осадок.
– Нет, Сергей Семенович, от них осталось все самое лучшее, самое благородное, самое прекрасное: сила, мужество и возвышенные стремления. Этим стремлениям откроет широкий путь императрица, не имеющая права предаваться тем мечтам, которые волновали великую княгиню, – с подкупающей искренностью возразила Екатерина Алексеевна.
– Я не понимаю вас, ваше императорское величество, – заметил Салтыков. – Впрочем, это и неудивительно после столь долгой разлуки.
– Вы меня поймете, Сергей Семенович, – успокоила генерала государыня, – твердый, гордый мужчина поймет так же императрицу, как когда-то пылкий юноша понимал мечтательную великую княгиню. Выслушайте меня! Судьба моего государства, того самого государства, о будущем которого мы когда-то думали с великой надеждой, находится в крайне серьезном положении. Если мне не удастся решительным ударом сразить турок, то слава русского оружия и то выгодное положение, которое заняла Россия по отношению других европейских держав, будут надолго утеряны.
– Я это знаю, ваше императорское величество! – воскликнул с гневной горечью Салтыков. – Хотя я был далеко, но все время следил за тем, что касалось чести и славы русской императрицы. Мое сердце сжимается от боли, когда я представляю себе, что турецкие варвары будут оскорблять Россию под злобный хохот Европы или что они могут беспрепятственно ворваться в наши пределы: Румянцев слишком слаб, чтобы одержать победу над ними.
– Мне это известно, – живо проговорила Екатерина Алексеевна, – но решительный, уничтожающий удар должен быть нанесен Турции во что бы то ни стало. Я за тем и пригласила вас, чтобы вручить в ваши руки честь, славу и величие Российской империи. Мною послан приказ в Польшу выделить из стоящих там войск значительную военную силу и двинуть ее ускоренным маршем к берегам Дуная. Вы поведете эту армию, Сергей Семенович. Составляйте полки, выбирайте офицеров и идите на помощь Румянцеву. Передайте ему мой приказ: дать врагам решительное сражение и победить во что бы то ни стало.
– О, ваше императорское величество! – с юношеским жаром воскликнул Салтыков. – Если дело обстоит так, то нам нечего тревожиться. Я знаю войска, стоящие в Польше, я долго просидел там в бездействии, и если мне представляется право по своему усмотрению выбрать для Румянцева армию, то я убежден в успехе.
– И я в нем не сомневаюсь, – заметила Екатерина Алексеевна, – я потому и остановилась на вас. Вы спасете честь русского оружия, и громкая слава имени вашей императрицы и друга заглушит насмешливые голоса недоброжелателей Европы. Я знаю, что вы первый нанесете смертельную рану в самое сердце неприятеля.
– Клянусь вам, ваше императорское величество, что я так именно и сделаю! – воскликнул Салтыков. – Я прошу позволения отдохнуть армии лишь один день по приходе к берегам Дуная, а затем мы переправимся – уничтожим турок и заставим склониться пред знаменем святого Георгия Победоносца.
– В таком случае отправляйтесь немедленно, – сказала Екатерина Алексеевна, – молитвы императрицы будут сопровождать вас: вы убедитесь, что я права, говоря, что светлый блеск дня гораздо лучше бледной утренней зари. Идите с Богом, Сергей Семенович!.. Хотя вы будете под начальством Румянцева, но обладаете большими полномочиями императрицы, которая одобрит все, что вы сделаете.
– Каждый военный с удовольствием подчинится великому Румянцеву, – заметил Салтыков. – Мне не придется подталкивать его на активную деятельность, и, затем, он не такой человек, чтобы завидовать чужой славе и ограничивать деятельность своих подчиненных. Благодарю вас, ваше императорское величество, за милость, которую вы оказываете мне. Да, – прибавил он, подавляя тихий вздох, – вы правы, эта минута искупляет годы страданий.
– Надеюсь, Сергей Семенович, вы теперь не откажетесь протянуть руку своему другу юности, – проговорила Екатерина Алексеевна, – ведь этот друг помнит о том, что императрица не имеет права так мечтать, как мечтала, будучи великой княгиней.
С этими словами она снова протянула руку генералу. Салтыков опустился на колени и прижал пылающие губы к руке государыни.
– Все темное исчезло, – горячо проговорил он, – тихий свет прошлого соединяется с блеском настоящего дня.
Государыня медленно отстранила руку от губ Салтыкова и, как бы забывшись, провела ею по его лбу.
Правообладателям!
Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.