Текст книги "Кумач надорванный. Книга 2. Становление."
![](/books_files/covers/thumbs_240/kumach-nadorvannyy-kniga-2-stanovlenie-257709.jpg)
Автор книги: Игорь Бойков
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
– Со-вет-ский Союз!!!.. Со-вет-ский Союз!!!.. – заскандировали вокруг грузовика, и клич покатился по площади, быстро набирая зычность и мощь.
На продолжительные совещания с предводителями депутатов времени не было. Анпилов знал, что решения о низложении правительства съезд не принял. Не оставив окончательно надежду, он с жаром втолковывал депутатам своё.
– Народ собрался! Народ ждёт! – повторял Анпилов, простирая в сторону людского столпотворения руки. – А с чем вы к нему явились?
– Ну как низлагать-то?.. Без кворума, без большинства, в каком-то совхозе при свете свечей… – глухо оправдывался Макашов. – Смешно же, право…
– Низложите прямо здесь!
– Что значит «прямо здесь»?
Махнув рукой, Анпилов шагнул к борту грузовика, сдёрнул с головы кепку.
– Товарищи! Я счастлив видеть такое огромное количество людей! Я верил в наш великий советский народ! – кричал он, жестикулируя. – Три месяца назад, два месяца назад мы радовались, когда нас собиралось на улице по десять – по пятнадцать тысяч. Девятого февраля, здесь же, на Манежной площади нас были уже многие десятки тысяч. Антинародная власть решила нас запугать. Варварское избиение ветеранов в День Советской Армии было акцией устрашения! Но власть просчиталась! Сегодня нас вышло полмиллиона!..
Площадь ревела, торжествуя от своей небывалой, неслыханной многочисленности.
– Советский народ желает жить в единой советской стране! Он заявил об этом год назад, на референдуме. Он подтверждает свой выбор сегодня в Москве! Воля народа священна! Мы добьёмся того, чтобы эта площадь, именуемая теперь так называемыми демократами Манежной, стала опять носить гордое имя Пятидесятилетия Октября…
Анпилов кричал и кричал, то грозя кулаком на башни Кремля, то славословя собравшийся народ. Ему легко давалось с ним говорить, потому как он говорил просто: и когда старался распалить в манифестантах гнев, и когда внушал им веру. Поднимающийся ветер колыхал полотнища флагов, раздувая их, точно паруса в предштормовом море.
– Как думаешь, прямо сейчас начнут объявлять правительство? – толкнул Валерьян Мельтюхова локтем. – Или ближе к концу?
Речь Анпилова проняла и его:
– А чего тянуть? Собрались-то ради чего?
– Народное правительство объявить – и на Кремль! Вот он, вот он, рядышком, – пробасил стоящий слева густоусый мужик, недобро зыркнув на кремлёвские стены.
Однако Анпилов, прокричавшись до хрипоты, никакого правительства не объявил и к приступу не призвал. Заканчивая говорить, он передал слово депутатам:
– Товарищи, союзные депутаты прямо сейчас дадут вам – своим избирателям – подробный отчёт о прошедшем сегодня шестом внеочередном съезде. На съезде обсуждалось будущее нашей страны.
«Значит, сейчас объявят», – решил Валерьян.
Выступления депутатов, против его ожиданий, вышли половинчатыми и путаными. Депутаты ругали Ельцина, новый курс, малодушно попрятавшихся и не прибывших на съезд делегатов, жаловались на угрозы милиции, прокуратуры…
– Да знаем мы это всё, знаем! – раздалось поблизости от Валерьяна раздражённо-нетерпеливое. – Д елать-то что?
Провозглашённый в Вороново разрыв Беловежского договора депутаты преподнесли как исторический акт.
– Советский Союз будет восстановлен! – кричала Умалатова, прижимая руки к груди. – Советский Союз жив!
Площадь шумела, подхватывая бросаемые лозунги.
Выступления продолжались. К микрофону вставали ораторы не из числа политических активистов.
– Все помнят, как Ельцин обещал лечь на рельсы, если от его реформ ухудшиться жизнь простых людей. Сегодня на мою зарплату медицинской сестры я едва могу купить пачку макарон и буханку хлеба, но Ельцин ни на какие рельсы ложиться не собирается, – звенящим от ярости голосом восклицала желтолицая женщина в скошенном на бок берете. – Вместо себя он решил бросить на рельсы русский народ…
В словах репортёра Невзорова, подтянутого, фотогеничного шатена, сквозил упрёк:
– Мы очень долго раздумывающий народ! Народное вече надо было созывать ещё в августе прошлого года. Если бы все те, кто стоит сегодня на Манежной площади, вышли на неё двадцать второго – двадцать третьего августа, Ельцин и его банда не захватили бы власть. Сегодня мы жили бы в Советском Союзе.
Писатель-эмигрант Эдуард Лимонов, писавший хлёсткие статьи в «Советскую Россию» и «День», предостерегал:
– Либерально-компрадорский режим пойдёт на всё, чтобы удержать власть. Одними лишь постановлениями съездов этих деятелей не скинешь, – стоя перед громадной толпой, он в волнении ежеминутно поправлял крупные очки. – Борьба с режимом будет долгой и трудной. Внутри оппозиции следует прекратить все дрязги, собрать волю в кулак.
Слово получил и Геннадий Зюганов из Общенародного Союза – дородный широколобый вельможа, бывший член ЦК. Валерьян помнил его по случайной встрече в августе, в редакции «Дня». Теперь, на вечевой трибуне, Зюганов держался твёрже:
– Усевшийся в Кремле режим с первых же месяцев проявил себя как компрадорский и антинародный, – рявкал он, точно серчающий медведь. – Режим обобрал до нитки простых тружеников. Своими так называемыми экономическими реформами режим лишает их самого главного – права на жизнь. Режим должен, наконец, услышать свой народ…
– А Жириновский где, не пойму? – вытягивал шею Мельтюхов. – Или нарочно не пускают его на трибуну?
В кузов взбирались военные: подполковники и полковники из «Союза офицеров», отставные генералы. Говорили они кратко, но о бедственном: армия разлагается, солдаты дезертируют, на окраинах расхищаются армейские склады, в Таджикистане и на Кавказе банды националистов нападают на военные городки, надругаются над офицерскими жёнами и детьми.
Один из бывших командиров рижского ОМОНа, курносый, обритый в кружок крепыш, прорычал с ненавистью:
– Прошу вече об одном: назначьте меня после победы начальником литерного состава! Даю слово, что ни один из них, – он поглядел волком на Кремль. – Не доедет до места заключения живым! Все гады до единого словят свои девять грамм «при попытке к бегству»!
Меркли солнечные отблески на зубцах-бойницах кремлёвской стены, кровавились в темнеющем, обрызганном ранними звёздами небе рубины на башнях. Сгущались сумерки, сиреневые и влажные, затеняя притомлённую толпу. Речи произносить ещё продолжали, но пресытившийся ими народ отзывался на них уже вяло. Прорывалась и досада:
– Болтают всё, болтают…
– Как грабёж народа остановить? Об этом скажите!
Начальный энтузиазм манифестантов иссяк. Более чем стотысячное скопище, явившееся на зов Анпилова, Терехова, депутатов в центр Москвы, начинало испытывать разочарование. Идя на Манежную, люди верили, что вече сумеет повернуть течение жизни, но с грузовика продолжали звучать одни слова.
Валерьян заметил, что толпа вокруг редеет. Час назад его окружала плотная масса, участники вече стояли впритык, соприкасаясь плечами. Устав слушать и ждать, народ потянулся с площади. Масса рассыпалась, будто тающая, дробящаяся льдина.
– Что же, всё? – обескураженно развёл руками Мельтюхов.
Внезапно на краю площади возникло движение. Засипел мегафон:
– Граждане России! Русские люди!.. – взывал кто-то, захлёбываясь.
Разбредающиеся манифестанты встрепенулись.
– Это Жириновский! Жириновский… – заговорили вокруг.
Оживившийся Мельтюхов повлёк Валерьяна за собой:
– Ага!
Жириновский, не допущенный на трибуну, легко собрал вокруг себя плотное кольцо слушателей.
– Хватит нам думать о благополучии разных Таджикистанов и Карабахов! Советского Союза больше нет! – разорялся он, оппонируя почти всему, что прозвучало на вече. – Советский Союз предали сами же коммунисты! Сдали его с потрохами! Надо остановить процесс дробления России! Довольно суверенизаций и самоопределений! Что нам до этой Средней Азии? У нас в собственном доме пожар. Татарстан провозгласил себя суверенным государством! Башкирия, оказывается, теперь суверенное государство! Мордовия – суверенное государство! Карелия – суверенное государство! Дожили… Уже внутри России возводят государственные границы. Уже Россию-матушку на части рвут!
Речения Жириновского сеяли среди манифестантов раздор. Ему и хлопали, и бранили его.
– Ишь, разблеялся, козёл-провокатор… Ты лучше расскажи, как депутатов сегодня утром вместо съезда завёз неизвестно куда, – сердито проскрипел хромой, опирающийся на палку старик.
Жириновский подстёгивал себя собственным криком. Не обращая внимания на реакцию окружающих, он непоколебимо гнул своё:
– Русские люди! Ни Ельцин, ни коммунисты не принесут избавления нашей стране. России нужна национальная власть!..
С грузовика Анпилов начал зачитывать резолюцию. Силясь заглушить производимый Жириновским шум, он поставил микрофон на максимальную громкость:
– Всенародное вече постановило! Советский народ желает жить в едином советском государстве! Воля народа священна! Границы советского Отечества нерушимы! Советские Вооруженные силы должны оставаться неделимыми! Советский народ требует отставки правительства так называемых реформаторов – прислужников американского империализма!..
После оглашения резолюции снова включили союзный гимн. Анпилов, Умалатова, Терехов, прочие, стоящие в кузове, прижали ладони к сердцам.
Вече подпевало, но заунывно, словно тянуло поминальную песнь.
Стемнело. Свет зажжённых в Александровском саду фонарей не достигал площади, чернеющей обширным неосвещённым пятном. Народ разбредался в задумчивости, так в массе и не поняв: кого стоит держаться, за кем идти…
– XVIII —
Валерьян возвратился в Ростиславль один. Мельтюхов увязался за Жириновским и к электричке не пришёл.
Участие в вече оставило в душе Валерьяна двойственные чувства.
Его потряс колоссальный размер толпы, подступившей, словно войско, к кремлёвской крепости, разнообразие флагов, лиц. Наводнивший площадь народ без труда оттеснил омоновские цепи к тротуару Манежной улицы, выдавил за самосвалы и военные грузовики. Валерьяна впечатлила та лёгкость, с какой толпа, сама того почти не замечая, отшвырнула от площади шеренги омоновских бойцов.
В вечевом столпотворении он без труда опознавал школьных учительниц, военных отставников, инженеров, вузовских преподавателей, студентов, рабочих цехов – все, привычные с детских лет людские типы, среди которых он рос, взрослел. Он кожей чувствовал их смятение, надеялся вместе с ними услышать ясный призыв.
Странным казалось ему, что призыв так и не прозвучал. В смущении шагая к вокзалу по пустеющей Москве, Валерьян размышлял над тем, чего же ради добивались устроители вече сбора громадной толпы.
«Ну вышли, обругали Ельцина и реформы… А дальше?» – разочарованно думал он, но не мог найти тому разумный ответ.
Бульвары, которыми проходил Валерьян, выглядели невероятно замусоренными. Он наступал на бумажные клочья, окурки, обрывки газет, перешагивал через вываливающийся из переполненных урн мусор.
Он вспомнил, как месяца четыре назад прочёл в газете, что мэр Попов распорядился раздробить централизованную службу уборщиков улиц, переведя её районные подразделения на самоокупаемость и хозрасчёт. В статье утверждалось, что такая реформа поможет вытравить из уборщиков тягу к халтуре.
«Ну, умник», – словно вымещая накопившуюся досаду, поддал он носком ноги валявшуюся посреди бульвара пустую бутылку.
– Не баклань, – окликнул с лавки разнузданный голос.
По бульвару шатались компании. Парни тянули бутылочное пиво у ночных ларьков, гогоча, швыряли на асфальт дымящиеся «бычки». Вдоль бордюров, вплотную к проезжей части, бродили девицы: простоволосые, яркогубые, с оголёнными ногами, в зелёных или оранжевых лосинах. Иногда возле какой-нибудь из них притормаживала машина, девица подходила к дверце, наклонялась к приоткрытому окну.
Валерьян, проходя мимо, ускорял шаг, прятал в карманы руки, словно уберегая их от соприкосновения с нечистотным.
В ночной электричке безмолвно глядел он на мелькавшие снаружи безлюдные платформы пригородных станций, на металлические фонарные столбы, бетонные опоры электропроводов…
На следующий день Лутовинов, любопытствуя, взялся его расспрашивать:
– Ну как там, в Москве, вече это прошло? По радио передали, будто пошумели маленько да разошлись. Правду сказали? Нет?
Валерьян ковырнул в щели между зубами ногтем:
– Правды по радио в любом случае не скажут. Им лишь бы оппозицию оболгать.
– Ну а всё-таки, как было дело?
– Людей собралось – тысяч сто. Просто тьма. Анпилов выступал, депутаты…
– И чего решили?
– Потребовали, чтоб Ельцин в отставку ушёл.
Лутовинов ругнулся, высморкался в платок.
– Наивные что ли совсем? Это когда ж на Руси руководители по доброй воле уходили в отставку?
– Что потребовали, то и передаю.
– Ну а жизнь как налаживать? Про то шла речь?
Валерьян не смог этого Лутовинову растолковать. Он мялся, злясь на себя и на заводѝл народного схода.
– На вече разные политические силы собрались. Были те, кто за умеренные реформы, были и другие – кто строго за социализм.
– Э-э, и там, значит, раздрай, – заключил Лутовинов расстроенно.
Раздрай начинался и на Металлическом заводе, на котором работали почти все, обитавшие в общежитии.
К концу марта полностью встали два цеха. Предприятия отделившейся Украины бросили поставлять необходимые для сбора гидротурбин детали, и завод не мог завершить начатых партий. Рабочих, ошеломлённых таким поворотом, дирекции успокоить было нечем. Персоналу объявили, что в связи с частичной остановкой завода, произведённой по причине распада системы общесоюзной производственной кооперации, заработную плату разобьют на части и выплатят в назначенный срок не более двух третей от суммы заработка.
Рабочие ожесточённо матерились в ставшие теперь продолжительными и безрадостными перекуры:
– Вот прижимистые хохлы! Нарочно, что ли, напакостить решили?
– А себе-то не пакостят? Ведь и сами из кооперации вылетают.
– Это Кравчук вредительствует, – утверждал сгорбленный пожилой рабочий Васильев, чадя «Беломором». – Он же от Украины в Беловежье договор подписывал. Вот потому и хочет до конца все старые связи обрубить.
– Да что ж такое с людьми стряслось? – негодовал лопоухий токарь Климов, плюясь. – Сами же с голыми задами останутся.
– Про то, наверное, думать не хотят, – прищуривал морщинистые веки Васильев. – Хохлы – у прямый народ…
Беднела заводская столовая. Из меню исчезли борщи, говяжье и свиное мясо, котлеты. Кормили в ней теперь пресными и водянистыми овощными супами да пустыми кашами, в которые не добавляли даже масла. На сердитые вопросы хмурых, раздражённых посетителей буфетчицы сами с раздражением огрызались:
– Радуйтесь и этому. Скоро и на перловку денег не станет.
Исчезала из столовой удобная посуда. Чай вместо гранёных стаканов наливали в четвертьлитровые банки, плохо приспособленные к тому, чтобы из них пить. Люди, чертыхаясь и капая на воротники, с трудом приноравливались отхлёбывать из зауженных, в бороздах нарезки горловин.
С отвращением брали рабочие в руки неудобные банки.
– Раньше мочу для анализов в такие собирали, а теперь пить из них заставляют. Ну, жизнь…
– Хорошо хоть, что наливают не мочу, – схохмил какой-то веснушчатый парень.
– Типун тебе на язык! – прикрикнул на него обрубщик с расплющенным, перебитым у переносицы носом. – И так тошно.
С каждой новой неделей работники начинали ощущать пугающую необратимость свершающегося с заводом и с ними. Застопорившаяся кооперация не восстанавливалась, без неё невозможно было продолжать выпуск газовых и паровых турбин – основной продукции Кузнецовского металлического.
Директор завода Дмитрий Николаевич Шацких, облысевший, страдающий одышкой старичок, начинавший на нём же в послевоенные годы инженером турбинного цеха, выезжал в Днепропетровск, где размещались, связанные с КМЗ незыблемой десятилетиями производственной цепью, изготовители. После Днепропетровска он ездил в Москву, в Министерство экономики, добился назначения на приём к министру Титкину. Незадолго до решительного разговора с министром Шацких созвал в дирекцию руководителей всех цехов.
– Ребята, вы меня знаете. Я сам был как вы. Начинал простым инженером, – страдающий одышкой Шацких закашлялся, прижал ко рту скомканный платок. – За завод, за наш металлический хоть до генсека… то бишь как его теперь…
Шацких, задыхаясь и шамкая ртом, не мог говорить.
– До президента, – поправил начальник механообрубочного цеха Пудышев.
– До президента дойду, если понадобится, – Щацких глотнул из стакана воды, задышал, вздрагивая грудью. – Ребята, я до последнего за завод буду биться. Верьте!
Неловко опускали глаза начальники цехов, тронутые словами своего директора.
О том, что ничего обнадёживающего не нашёл сказать министр Титкин престарелому Шацких, Валерьян узнал скоро, услыхав в столовой разговор за соседним столом.
– …нет поставок из Днепропетровска – нет турбин. Баста, – угрюмо отрубил широкобёдрый мужик в промасленной робе. – Без распределителей частоты хрен ты чего соберёшь.
Рабочие роторного цеха, одного из последних, не остановленных ещё на заводе, доскребали ложками со дна тарелок остатки каши.
– Откуда знаешь, что Митрич наш не порешал ничего? – спросил другой рабочий, отхлёбывая из банки чай.
Мужик в робе сердито звякнул по тарелке ложкой.
– У Нюрки моей подруженция машинисткой в администрации сидит. От неё и пошло.
– А это точно? – примостившийся на углу стола белобрысый парень шмыгнул вздёрнутым, в чёрных точках-угрях, носом.
– Точно. Распределителей не будет. В дирекции сейчас судят-рядят, сколько ещё цехов останавливать. Митрич валидол глотает. Ничего ему министр в Москве путного не сказал.
– Значит, и министр не смог с Днепропетровском договориться, – у ныло произнёс тот, что пил чай.
– Выходит, что так.
– Ну хохлы…
– Да и с деньгами теперь чёрт ногу сломит. Чем рассчитываться – непонятно. У них же там теперь не рубли. Свою валюту вводят – к арбо… как их?
– Карбованцы, – подсказал белобрысый.
– Прямо не выговоришь. Тьфу!
– Дурдом!
– Сегодня дурдом, а завтра могила заводу. Без кооперации встанем намертво.
Отодвинул Валерьян от себя тарелку, услышав предсказание бывалого работяги. Жутью повеяло от его слов.
Рабочие заспорили, имеются ли в России предприятия, способные выпускать к их турбинам детали.
– В Ленинграде, знаю, распределители делают, – сказал мужик в робе. – Но те ли они, подойдут ли нам…
Никто за это ручаться не мог…
Директор Шацких физически страдал, наблюдая погибель завода, которому посвятил жизнь. Он ежедневно обходил останавливающиеся цеха, страдальчески глядел на пустеющие помещения, застывшие, оставленные людьми механизмы. Губы Шацких бледнели, старческие ноги подкашивались, словно вместе с заводом жизнь покидала и его.
В отчаянии он снова поехал в Москву и, не добившись приёма у Ельцина, прорвался-таки к первому зампреду демократического правительства Егору Гайдару. Тот встретил директора неприветливо, а, услышав сетования, грубо погнал прочь:
– Все эти турбины – на хрен ненужный хлам! Такие бессмысленные заводы и есть убийцы экономики. «Чёрные дыры», сжирающие ресурсы и средства, – оборвал он Шацких, зыркая на него со смесью гадливости и злобы, словно на вызывающее отвращение существо. – Запомните, рынок не нуждается в неконкурентоспособном металлоломе. Всё действительно стоящее давно создано на Западе, и если турбины вдруг и потребуются, мы купим их там. Лучше учитесь азам нормальной экономики, а не обивайте пороги…
Из кабинета Гайдара Шацких вышел ни жив – ни мёртв. Шатающегося, его пришлось под руки сводить по лестнице вниз секретарям…
Рабочие остановившихся цехов собирались в рюмочной «Клён» – полуподвале под жилым домом, стоящим напротив центральной проходной. Водка в рюмочной оставалась дешёвой, за картофелины и варёные яйца – единственную в заведении закуску – просили гроши. В затемнённом помещении с грязными, чуть выше уровня мостовой форточками звенели стаканы, хрипели пьяные голоса.
Следующая обескураживающая весть разнеслась по заводу в начале апреля. Первой принесла её в общежитие Елизавета Захарчук. Повстречавшаяся с ней в коридоре Ольга Корнеева отшатнулась:
– Ты чего, Лизка? Аж белая вся…
– А то!.. Получки пятого не будет! Побелеешь тут…
Корнеева открыла от растерянности рот.
– Как это – не будет? Отчего?..
– Оттого!.. Кирьяниха, начальница нашей бухгалтерии, в заводоуправлении сегодня была. Вернулась и объявила всему ДК: ни пятого, ни вообще в ближайшие недели денег не будет. Цеха стоят, продукцию не отгружаем. Всё! Нечем платить.
Ноги у Корнеевой подкосились.
– А как же люди… – п рошептала она жалобно.
– Х-ха! А что люди? – Елизавета залилась истеричным смехом. – Ты до сих пор не поняла, что ли? На людей всем плевать!
Елизавета понеслась к кухне, словно ища, кого бы ещё оглушить вестью, а Корнеева, глотая слёзы, побрела в свою комнату.
– Господи, да что ж это… То цены вздули, то денег платить не хотят… Что ж делать-то, Федь? Как выживать? – запричитала она перед мужем.
Крановщик Фёдор поначалу тоже опешил.
– Да погоди ты… – бормотал он, пытаясь успокоить жену. – Может, зря Лизавета панику разводит? Взбалмошная она бабёнка… Что цеха стоят – сам знаю. Но чтоб людям зарплату не платить… Нет, не могу поверить.
Их десятилетняя дочка приподняла над детским столиком ржаную голову, ловя родительский разговор.
– А что килограмм говядины будет сто девяносто рублей стоить – в такое ты поверить мог? – вскричала вдруг Ольга, озлобляясь от вида боязливо притихшей дочери. – А вот стоит она столько – и хоть ты тресни! И ведь вздорожает ещё!
Фёдор почесал низкий, пропаханный морщинами лоб.
– Ты погоди кричать. Устроится всё как-нибудь. Есть руководство области, государство… Выручат, не бросят завод.
Перед датой получки среди работников плодились несуразные слухи. Люди до последнего не хотели верить тому, что не получат плату. Валерьян ещё раз, на всякий случай, пересчитал имеющиеся деньги, отложил на макароны и пачки дешёвых круп.
Лутовинов, увидев вечером закупленные им продукты, закивал одобрительно:
– Правильно. Лучше сейчас, пока есть на что.
Валерьян замечал, что в последнее время Лутовинов говорит с ним всё уважительнее и более не пытается подшучивать или поучать.
– Значит, тоже думаете, что не заплатят?
Лутовинов сел на кровать, опустил понуро голову.
– Было б с чего платить…
Дурное предчувствие их не обмануло. В день получки над запертыми окошечками заводских касс повесили объявление: «Выплаты зарплаты сегодня не будет. Денег нет».
Новость об отказе в выдаче получки разлетелась среди заводчан моментально, но они всё равно шли к кассам, останавливались, ошеломлённо глядя на приклеенный к стене листок. Иначе им не удавалось принудить себя поверить в немыслимое – в лишение трудового человека средств к существованию.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?