Читать книгу "Цвет полевой. Книга I. Табия"

Ошалевши смотрел на блаженного хворый. Смутно соображал: почему Гамаюн молился на пустой угол, отчего проснулся медвежатка и кто такие Леший, Лесовик и Змерзла, и где не должно шастать людям? Хотел было спросить, да опомнившись, остерегся. «Как бы пупок или что – еще целовать не заставил.» – со страхом подумал и поковылял к печи, за кушаньем гостю.

Когда Гамаюн прихлебывал, из широко глиняного блюдечка, пятый стакан травяного чая с медом – в избу вошел Веденей. Через открывшуюся дверь – пахнуло холодом. Морозный дух клубами пара осел в светелке. Через слюдяные окна заползали сумерки и будто стайка пугливых соболей – суетливо искали место потемнее, да поуютнее. Антипыч зажег лучины, подбросил дров в печь. Мир и покой ощущались явственно, охраняемые треском дров. Только затаившиеся секреты – пронизывали воздух, проявляясь над лучинами голубыми огоньками.

Веденей нисколько не удивился божевольному, блаженно щурящемуся за столом. Приветливо улыбнулся и одобрительно похлопал Ачипа по плечу, пока он занимался чаем.

– Гамаюн, рад тебе, рад! Будь здрав! Угощайся, чем Бог послал. – сказал Веденей, усаживаясь за стол напротив гостя.

Старцы монотонно говорили о своем, страдалец «клевал» носом, но крепился. Ждал, когда будет «тайное». Было уже за полночь и болезного окончательно сморил сон – рука болела, нога ныла. Он отправился на свое ложе. Лишь положил голову на подушку – заснул крепко, до утра.

Проснувшись – не нашел в светлице ни юродивого, ни хозяина дома. Оделся – вышел во двор. Куры – закрыты в сарае. Только Полкаш – дворовый пес, сидел на привязи.

– Что, Полкаша, опять нас с тобой одних оставили? – ласково заговорил мужичок, поглаживая по холке серебристого волкодава.

Собака повиляла хвостом и мордой поддела культяпку.

– Не разберу, что хочешь – то? – спросил вслух, по своему обыкновению, Антипыч. Он верил, что все твари живые, растения и даже камни – имеют ум, память, и возможно душу. А потому, когда его никто не видел – часто разговаривал с животными. Почему-то представлялось, что все они супротив человека – дети малые. Тепла и заботы требуют, доброе человеческое слово чувствуют.

Полкаша вылез мохнатой головой из ошейника и схватив гостя за подол платья – потянул на улицу.

– Да тихо, тихо! Иду. – домохозяин послушно заковылял за псом.

Странное дело. Вот уже месяц, как Ачип в деревне, а по улице – ни разу он не проходил и ни одной живой души в окошко не видел. Домишки были заброшены. Но в четырех – дым шел из трубы. Окна занавешены, и во дворах – никого. Дойдя до конца улицы – пес затащил его в жилой двор и глухо тявкнул.

Из дома «выкатилась» маленькая, круглая старушка, в цветастой шали с белой бахромой. Только платок да старушечье личико кружилось возле Антипыча вперемешку со снегом, поднимаемым вихрем от ее лапотков, с широкими оборками.

– Их, касатик! Вот уж диво! Жив, здоров. Ах Веденей, басурман, какого гостя прятал! – строчила бабуся, отплясывающая вокруг пришлого.

Но Антипыч знал точно – староверы гостей не привечают. Застеснялся, ведь и объяснить не сможет, зачем пришел. Сказал:

– Доброго здоровьица! – кашлянул для порядка.

– Гуляю с Полкашей. Веденей велел. – зачем-то добавил, смущенно.

– А. – равнодушно ответила хозяйка.

– Я – бабушка Матрена, за коровами хожу. Вон, через двор – старички Дубки. Они у нас за коз и баранов отвечают. Дальше – колодец с петушком видишь? Это Бабка Горечиха с дедом своим. Они прядут да шьют. Тот белый домик с ветлой – бабка Усиха. Знатные хлеба да пироги печет – у нее наш сарайка с зерном. Ну а ты, таперича – за кур да яйца отвечаешь. – старушка хохотнула, уперев руки в боки.

Затем лихо нырнув в дом, снова скатилась с крыльца к гостю.

– Вот тебе молочко. Солонина и крупа у Веденея в леднике. Хлеба тебе на пять дней хватит. Ушел твой дружок, по заре. Как погремушку энтово, Гамаюна спровадил, так и ушел.

Вручив Антипычу молоко в глиняной крынке, бабка Матрена, сказала:

– Ну прощевай. А за молочком, как закончится – приходи. Коровки у меня две, на всех хватает.

Побрел, мужичок неприкаянный, в уже знакомый двор. Отлил Полкаше парного молока в миску и отправился в дом. Волкодав залез мордой в ошейник и лакал парное, фыркая на кур.

Весь день, недужный, провел в заботах по хозяйству. Все давалось с трудом: культя никак не хотела держать вилы. Волкодав постоянно вылезал из ошейника и, отираясь возле болезного – ронял его на снег, не рассчитав сил. Куры отказывались заходить в хлев, а снег никак не поддавался калеке лопатой. Выбившись из сил – Антипыч убрал инструменты, положил лохматому ворох свежего сена в будку. Покормил. Потрепал за уши и отправился в дом.

Ночью, бедолага, то и дело просыпался. К полуночи – очнулся, словно душит его кто. Во рту пересохло, вместо крика только и смог произнести:

– Ы-ы-ы! Ы-ы-ы-ы!

Оторопел. Подумал: «Забыл Домовому на стол молока поставить. Первое число ведь.» Собрался с силами – начал молиться. Отпустило. Поднялся в темноте – налил в блюдечко молока. Промаялся еще без сна – так и задремал здесь —же.

И был болезному чудный сон: будто Иона с горы, призывает прийти к нему в пещерку. Вот он собирается в дорогу. Вдруг – все красное, огонь кругом, но сам Антипыч – не горит. Смотрит только, как корчатся в пламени человеческие тела. Ужаснулся потому только, что ни одна его жилка состраданием к грешникам не дрогнула.

Сквозь сон – почувствовал: о щеку его трется шерстяная лапа. «Видно опять Гамаюн шутки шутит». Медленно открыл глаза. Перед ним, на столешнице, сидела пушистая, в широкую полоску, кошка. Шея – длинная, уши и глаза больше обычного. Но всего удивительнее – движущиеся волной и слабо постукивающие о столешницу – два хвоста! Вот один из них, похоже и разбудил соню. Человек зачарованно смотрел на животное, боясь пошевелиться.

– Что смотришь? – спросила кошка.

– Свят, Свят, Свят!.. – очнувшись, часто закрестился мужичок.

– Верно. Пошли, образок покажу. Так тебе спокойней будет. – особо выговаривая «Р», сказало животное.

– Их Веденей прячет, говорит от воров. Мало что ли в наших местах каторжан бедовых шастает?

Кошка ловко прыгнула на лавку и дойдя до «красного угла», указала на верх хвостом:

– В уголке схрон – открой, там иконы и стоят. – сказала и равнодушно облизнулась.

Антипыч пошарил в углу и повернулась к нему иконка с буквами IС ХС, в медном окладе. Облегченно вздохнул, перекрестился.

Тут произошло совсем неожиданное. Видно, от лика Божественного, кошка стала увеличиваться в размере, превращаясь в пушистый шар. Душераздирающе мяукая, беспорядочно махая лапками – беспомощно взмыла под потолок. Бедолага обмяк и закатив глаза, тихо повалился на холщевый половичек.

Время шло – болезный все лежал без памяти. Послышался мелкий топоток и мурчание. Это спустившись с печки, возле Антипыча бегал мужичек, с локоть высотой. Копна соломенных волос, курчавые усы и короткая борода, длинный нос. Лапотки искусно плетеные, льняная беленая рубашка до колен, поясок – таков был человечек, хлопотавший воле обморочного.

Кошка, живая и невредимая, топталась на груди Антипыча, как ни в чем не бывало. Тихо мурчала, перебирая лапками.

– Что ж ты с ним так… Нехорошо. Молока, видишь, забыл налить… Веденей вот нам задаст… – корил Домовой кошку и бегал с мокрым полотенцем: то прикладывая его к с своему лбу, то опомнившись – махал им на больного.

– А не будет за печкой шарить. Нашел, где иконки искать… – резонно заметило животное, зачем-то дуя человеку в ухо.

– Ты, Кикимора, помогла бы лучше. Неровен час – хозяин придет, хлев выгонит. Вот тогда с Амбарным и повоюешь. – ерничал Домовой, запыхавшись от беготни.

Издавна Амбарный с Домовым да Кикиморой враждовали – каждый защищал свою территорию от посягательств. И ежели, например, кто к кому забредал, здесь визг, гам да беспорядок случался.

Кикимора обреченно выдохнула и лизнула шершавым языком Антипыча в нос.

Тот очнулся и увидев перед собой знакомую морду, взмолился:

– Опять!.. Нет. Хватит с меня!. – медленно поднялся на ноги. Увидев Домового уже не удивлялся, только зло пнул полотенчико к печке. Стал собирать узелок.

– Ой, напугал! – проурчала Кикимора, но насторожилась.

Домовой схватил того за штанину, говорил тихонько:

– Не серчай ты на нас. То не со зла. Все наша духова природа – испытывать веру и морочить божьих людей.

Домовой, отцепившись, махнул ручонкой на кошку, продолжил:

– Вишь, со скуки от рук отбилась. Ей компании не хватает, кошка ведь… – домовой с укором смотрел на человека, снизу вверх.

У гостя что-то в сердце кольнуло – присел. Не успел опомниться – новые знакомые в доме порядок навели, дров натаскали, кашу заварили.

«Чудные дела твои, Господи!» – подумал и сказал:

– Ладно. Чур, не баловать! – и одевшись – вышел на из горенки на мороз.

Прошло два дня, пока вернулся Веденей. Где был – не сказывал. Взглянув на товарища, буравя синими глазами – спросил:

– Видно, с деревенскими и «домашними» познакомился?

Тот молча кивнул в ответ. В маленьком, скромном домишке воцарился мир. Домочадцы улеглись спать. Лишь Кикимора осталась возле топчана с гостем. Видно жалела и теперь, охраняла его чуткий сон.

И не знаемо было Ачипу – в тот день, что уходил от них Гамаюн, вышел у них с Веденеем разговор. Юродивый попросил старого друга, проводить его утром до леса. Шли молча. К лесочку подошли, так он Веденею и выложил:

– Еще два года есть. А помрет он от гиены. Бабонька, что к нему ездит – того же, гиенового семени. И ее он не пощадит, хоть и чина будет ангельского.

Много непонятного было в предсказании Гамаюна, даже для умудренного вечными скитаниями старца. Спрашивать у него было бесполезно. Нужен был ключ к его речам.

Веденей вручил Гамаюну две корзины, что Аннушка привозила и попрощался. Вернувшись в дом – тихонько собрал котомку и отправился к Ионе – посоветоваться на сей счет.

VI. Алёнушка и неведомое сокровище

Крепко засела Максиму Фёдоровичу мысль о сокровище, поведанном Осипом. И верил и не верил купец в эту «сказку». Сердце горело – лихорадочно искал он по знакомым ниточки, стараясь сыскать дочь Потапова. Насилу нашел. Отец, при жизни, позаботился о наследнице – отдал в пансион обнищавшей генеральши Кузнецовой…

Когда матушка Гайдурицкого с приживалками приехала забирать у генеральши Алёнушку – такой вой поднялся! Словно покойника провожают. Только матушка заверила, что уплаченных вперед денег за пансион ей не нужно – генеральша вошла в свое человеческое лицо и утихла.

Алёна Филимоновна Потапова приходилась троюродной племянницей Гайдурицкому. Была взята вдруг купцом на воспитание, когда выяснилось, что она – обедневшего старинного рода наследница. Но богатства за ней не было, кроме шкатулки с драгоценностями, кои накупил на все деньги перед смертью Потапов. Сиротка 15 лет, с круглым личиком, умными печальными серыми глазами, ямочками на щеках. Белокурые волосы – густые, волнистые, всегда убраны в косу, под платочек. Повадки еще ребяческие. В осанке, манерах, пристальном, даже сперва казалось диком «волчьем» взгляде – чувствовалась уже сильная воля и одновременно, всеобнимающая любовь ко всему живому.

Противилась отроковица переезду. Подчинилась Марии Ивановне нехотя, лишь из чувства почитания старших. Дико ей было – из пансиона, с рисованием и французским, поехать в лесные чащи, где и зверя найти можно с трудом, а не токмо человека. Для себя рассудила – слушай, наблюдай, будь на страже, как учил тятя: «Настанет время, не будет у тебя заступника, кроме Троицы Святой и тебя самой. Размышляй, готовься, уповай на волю Господа». «Для всех теперь я сирота бедная, мышка серая.» – рассудила девица. Кто же знал, что с малых лет обучали ее шахматам, аглицкому и французскому языкам, арифметике, философии, политесу. Потому Потапов – старший денег не нажил – все на репетиторов для дочери отдал, незнамо зачем.

Время тянулось в доме купца. Вот и весна настала, но с долей свой девица не определилась. «Молчи и выживай!» – крепилась Алёна. Про ящерку она никому не сказывала. Держала всегда при себе – в шелковом мешочке. И что это за драгоценность такая – сама не ведала. Обычная глиняная свистулька, словно сложенная из множества пирамидок – кругляшок утыканный уголками, с головой и хвостом ящерки. Глазки зверька были из яхонта. Делал её дед Веденей. Она сама его видела. Исполнилось шесть лет, тогда в гости к отцу приезжал. Большой такой, добрый. На руки возьмет и подкинет высоко, высоко – дух замирает – смешно и страшно. Поймает и снова подкинет, да приговаривает: «Расти большая, не плошая!».

Теперь, живет она в комнатке, рядом с приживалками. Ни книг тебе, ни забав, ни подружек веселых. Только и есть, что строгонькой Марии Ивановне, узоры на платье вышивать. Что дальше будет – неведомо. Но сердце чует недоброе. Отроковица шила, думу думала: «Матушка барина передо мной расстилается. Никуда не отпускает. Токмо и знает, что в монастырь таскать. Вот Матушка Софья уж как родная. Ох!»

Алёнушка стараясь – укололась до крови, больно. Кинулась скорей кровь останавливать, чистым платком рану укрывать. Погодя, боль утихла. Рука привычно на ткани ажур выстегивала. Девица снова задумалась: «Что они со мной, словно с писаной торбой носятся? Никак в толк не возьму. Приданного у меня нет. Красотой неземной не отмечена. Что с меня возьмешь? А купец с евойной матушкой деньги любят. Она – то, в монастырь чай не молиться ездит. Приедет, в келье приживалок запрет и к Матушке Софье – на поклон. Та ее в подвальчик водит. В том подвальчике – закуток, вот туда купчиха ларец тяжелый тащит. Обратно – пустой несет. Думала – я глупа, не пойму. Только, старая бестия, меня не зря в монастырь возит. Ох, не к добру! Ждут что ли чего от меня? Видать, стрясут все до медяшки, потом в монастырь и спровадят.»

Перестала Алёнка сомневаться, что знают супостаты о подарке отцовском. Да ни она сама, никто наверняка не знал – что это за сокровище такое.

Девонька воткнула иголку в рукоделие, оставила шитье. Тихо, на цыпочках подошла к двери своей светлицы. Открыла и обомлела… Перед ней, на коленях, стояла приживалка. От испуга и стыда, что застали благочестивую за неудобным делом – заорала, похожайка4040
  Похожайка – приживалка.


[Закрыть] скудоумная. Подобрав пыльный подол, матерясь, ковыляла в свою комнату.

Алёнка, в сердцах, топнула ножкой. Закрыв дверь, прошептала:

– Вот ведь, покоя нет от «божьих обезьян»4141
  «Божья обезьяна» – дьявол, бес. Сравнение приписывают Блаженному Аврелию Августину.


[Закрыть]! Чтоб их разорвало да подбросило! Сбегу. Надоели!

Затушив лучинку, пробиралось чадо к двери. Выскользнув из коридора на лестницу, спускалась осторожно на первый этаж. Тут ее бобылиха и поймала.

– Далеко собралась, красивая? – спросила с издевкой.

Алёнка вздрогнула и собралась удрать. Но цепкая, не по-женски сильная рука Аннушки, уже схватила ее за предплечье.

– Куда, милая?.. Ан нет, не выйдет, заюшка. Не родился еще человек, что меня вокруг пальца обведет. – выговаривала в голос «анчутка», тянула ее по коридору к черной кухне. Тыкала в ребра кулаком, стыдила:

– В своем ли уме ты, девка? От барских харчей, да в леса подаваться?

Алёнка горько заплакала, взмолилась:

– Анна Макаровна, голубушка, отпусти! Лучше сгину в лесу, чем незнамо где окажусь. Хоть сама себе жизнь повершу. Смилуйся пожалуйста.

Аннушка затолкала ее в чулан, не унималась:

– Я вот розги тебе сейчас выдам! Будешь знать, как от добрых людей по ночам шастать. – с теми словами притащила из кухни замоченную в соленой воде розгу, звучно рассекая воздух, с плеча – опустила хворостину на несчастную.

По коридору, от чулана, шушукаясь и пихаясь, спешили на второй этаж вездесущие приживалки – доложить матушке о беглянке.

Злая баба, отложив инструмент, выглянула из чулана в коридор – никого. Обернулась к зарёванной Алёнке. Та сидела на мешке с мукой, удивленная, рассматривая мокрый след от розги на соседней лавке. Бобылиха затормошила девчушку за плечи:

– Ошалела ты – бегать? Здесь везде глаза и уши. За лишнее слово и пришибить могут. Неспроста тебя матушка бережет. Видать свой интерес есть. Тебе, девка, дознаться надо, чего от тебя хотят. Ну, сказывай? – уселась рядом.

Отроковица потупила глаза, дернула плечами:

– Правда, не знаю.

Макаровна, вытирала мокрые рука о передник:

– Дело твое. Одно тебе скажу: в одиночку ты с Гайдурицкмим не сдюжишь.

Бабе отчего-то жаль было девоньку, словно кто нашептывал – ввязаться в заступничество.

– Ну вот, что. Не реви! Утром пойдешь к матушке, в ноги кинешься. Молись, божись, чтобы отправиться в монастырь на послушание – на отмоление греха.

Алёнка, в страхе, судорожно замотала головой:

– Нет! Ни за что. Они об этом только и мечтают. Родненькая, помоги! – упав на колени – вцепилась в ноги бабы, пуще заплакала.

– Господи! Да что ты! Грехи мой тяжкие!

Аннушка усадила страдалицу обратно – на мешок, успокаивала:

– В монастыре они тебя не тронут. А там, что ни будь придумаем.

Здесь, Алёнка, ободренная надеждой и рассказала про ящерку. Шепотом, с оглядкой – вынимала свистульку из мешочка – подавала посмотреть. Макаровна рассматривала безделицу, сковырнула глазки – отдала хозяйке ящерки. Та и опомниться не успела – только рот открыла, и покраснела вся. Аннушка, что осталось от ящерки – швырнула на пол. Свистулька и раскрошилась В черепушках объявился камушек: черный, блестящий, в виде сердечка. Алёнка подхватилась – взяла с пола находку:

– Тепленький какой! – вертела в руках. Рассмотрев, отдала благостной тетке.

– Забери, Христа ради! Что мне с него? От тяти всё память осталась, а этот (он кивнула на ладонь) – только казнит.

Та приняла, затем сгребла черепки в подол – деловито перебрала. Ничего более не найдя – растерла в пыль, кинула в печь на кухне. Вернувшись в чулан, сказала:

– Видно камушек непростой. Достоинство его нам неведомо. Только знающий человек все же есть. – с этими, замотав находку в тряпицу, проводила отроковицу спать.

Сама скоренько собралась, помышляя: «Ничего. К утру обернусь.» Уж очень Алёнка напоминала Макаровне себя молодую: надежды несбывшиеся и молодость, злыми людьми, загубленную. Запрягла бобылиха лошаденку и рванула в ночь – к батюшке, да на поклон к Веденею.

VII. Компаньон

Помнил все Максим Фёдорович и случай тот, с волками, не забыл. Разузнал он, что Петр Алексеевич указ издали – заготовить сосны для строительства кораблей. Да вот беда, до Санкт-Петербурга тысяча верст. Накладно на верфи обозы гнать, а цена – беспокойства лошадей не стоила. Но, рассудив некоторое время, все же справил грамотку через нужного человека. Получив особое позволение – вырубил все Юшкино урочище. Тут, как раз и строительство верфи в Воронеже подоспело. Вот и сэкономили: вместо Северной Столицы – древесину в Поволжье сплавили. Обработали «на лес», да выслали досками первые пятнадцать обозов.

Когда подвернулся такой случай, что Максим Фёдорович решил лес по Волге сплавить, улучил нужный момент барин Александров Алексей Алексеевич. Как же, при возможности, случай нажиться упустить? Оба они были давними компаньонами по торговому делу. Подумалось, прохиндею, – свой куш на том деле поиметь.

Двор куркуля – числился в Саратовском крае. Сказывали, будто стяжатель приходился дальней родней Великому Князю – крутенькому, незаменимому помощнику царя, Льву Кирилловичу Нарышкину. Потому – неспроста бескрайние земли Нарышкиных граничили с угодьями Александрова. Еще сказывали – Александров горазд прикинуться бедненьким, а у самого богатств – несметное количество. Стали бы, спустя время, переименовывать угодья с Норовки на Александровку? О ту пору все угодья только именем настоящего хозяина и называли. Видно подольстился, жук, к вельможной особе – золотом земельку выкупил.

Будучи человеком малообразованным, но смекалистым, сколотил состояние на торговле, еще благодаря брату своему, да захвату земель неучтенных. В те неспокойные времена, в Саратовском крае творился бардак страшный. Кто землицу захватит – тот и хозяин. Пока государство было ослаблено стрелецким бунтом, строительством верфей и кораблей – с трудами большими – там, на землях Поволжских, собирался весь люд обиженный. Здесь и разбойники, каторжане беглые, казаки, стрельцы от расправ уцелевшие. Каждый жил сам себе, оборонялся в деревеньках, как мог.

Боле всего, конечно, было крестьян, охотников и служивых. Земли были хлебородными, леса – с пушным зверем не битым. Токмо пропитаться – себе дороже. То – ногайские, крымские набеги покоя людям не давали. Много полоненных было: скот уводили, избы сжигали. Потому Саратову статуса уездного города не давали – числом не вышел. Боялись люди в расход входить – супостатов тешить.

Александров был хитер и увертлив. Со всеми он дружил и разные дела имел. Вот с мурзой бортных людей наймет – мед на восток справит, с казаками договориться – земельку у соседа отобьет, с персами ткань торгует. Связями оброс, сошелся с мелкими купцами и фабрикантами, азартными по натуре людьми. Торговал пшеницу, овощи – получал с северо-востока железом, не брезговал неучтенным серебром.

Весьма часто сетовал он жене своей, за вечерним чаем:

– Да, матушка! Дорог стал хороший лес. Купить бы – да накладно. Хотя, вот дворовым, надо новую баньку справить, и столовую. А давеча, сараюшка у девок – прядильщиц покосилась. А как же! Человече они, али скот? Вот и я говорю…

Жена удовлетворительно кивала, ласково улыбалась и окунала кренделек в фарфоровую чашку. Порой кренделек тот в чашку не лез. Приходилось матушке, оттопырив мизинчик – ждать, пока он в чае размокнет. От того, что этим нарушался заведенный порядок: кивать и макать кренделек в такт монолога супруга, у обоих портилось настроение. Потому, как такое случалось, биты бывали дворовая девка Мунька (что крендельки подавала), ключница Аскарида (что крендельки покупала). Еще бит бывал денщик Митяй, а за что бит – ему не говорили.

Узнав от государевых людей об особой купеческой грамотке компаньона – поторапливаясь, выехал сам, и через десять дней, прибыл на подворье Гайдурицкого.

Гостя радостно встретили, в баньке напарили так, что выбегая из предбанника и плюхаясь речку всем тучным телом Александров визжал: «Уй! Уй! Убили, уй убили!». Выбираясь на берег, голенький, бежал к бане, закрывая срам. И снова, денщику своему, подставлял под веник жирные бока.

Напарившись вдоволь, Алексея Алексеевича отвели в покои и положили на перину пуховую – отойти на обеденный сон. Проспав до пяти часов, гость проснулся и сладко потягиваясь, силился поискать колокольчик. Не нашед, оделся сам, бубня под нос невразумительно. Справившись с одеждой – вышел в гостевую горенку.

Хозяин сидел за длинным столом, накрытым холщевой скатертью, вышитой по краям красным меандром4242
  Меандр – орнаментальные узоры славянской вышивки. Название идет в честь древнегреческой, извилистой реки Меандр.


[Закрыть]. На столе, в глиняных мисках, фарфоровых подставках, деревянных плошках было все, что родит земля: орехи в меду, репа тертая, яблоки маринованные брусникой, грузди соленые, капуста с клюквой, икра паюсная, «заливное» из налима, белуга отварная, сметана, травы свежие, хрустящие «поддымки», расстегаи с разной начинкой и румяный каравай. В красном углу висели иконы, особо Троица в золотом окладе и лампадка. Гость перекрестился, поклонился иконам. Зевнув, ленно перекрестил и рот. Поеживаясь, сел на лавку у стены.

Максим Фёдорович кушал капусту щепотно, отложив на блюдечко. Завидя гостя – налил «красного» из штофа в хрустальные рюмки, «по маленькой». Откушав закусок, пережидали горячее, заведя теперь разговор.

– Друже! Лесок в долг нужен. Лето настает, сам понимаешь, «амбарный» по углам крошки доедает, а мильонов мы еще не заработали… – Александров вопрошающе кряхтел, ерзая на лавке. Утирая со лба, шелковым именным платочком, выступивший от волнения пот, осторожно продолжил:

– Слышал я, в скорости к вам проверяющий поедет. Лесок то на верфь поставили, да видно по дороге растащили. Ведь от пятнадцати возов только восемь дошли. Мужики сбежали, лошадей увели, да к раскольникам поди подались. Ты бы, Максим Фёдорович мне лесок сплавил, а я за тебя похлопочу. За денежки не беспокойся. Все тебе поставлю, как договаривались.

Хозяин молчал. Гость сокрушенно, продолжил:

– Никак в толк не возьму, чем не угодили: денег на войско собрали, людишек в строгости держим. Беглых в Приказ отправляем. А тут проверять решили… – Александров нетвердой рукой приложив платочек к губам, выжидательно замолчал.

Михаил Фёдорович крякнул:

– Сколь надо?

Гость плеснул вина в опустевшую тарелку, помедлил и пальцем старательно вывел букву: Ñ4343
  Ñ – 50 в исчислении по кириллице..


[Закрыть]Показав, затер хлебным мякишем.

Глянув на кириллицу, хозяин почесал нос, отряхнул с отрастающего пуза крошки и уже хмельной, отрезал:

– Буде с тебя 30. Бери. Про деньги помни, да смотри мне… – он ударил увесистым кулаком по столешнице. Глаза его сверкнули по-звериному. Посуда на столе подпрыгнула, поддакнув: «З-з-ди-инь!».

На том и порешили. В седьмом часу, оба добренькие – горланили песни, дурачась. Мальчонка, из дворовых, подыгрывал на балалайке.

Подойдя к окошку, Гайдурицкий сложил кукиш, высунул руку в окно по локоть, крича:

– Вот! Вишь! Чья взяла? Выкуси! – И так грозил он то ли лесу, то ли вырубленным соснам, то ли волчице, оставшейся без приюта.

Напугал челядь. Разбежались по углам, набожно крестясь: «Опять лютует, окаянный! Управы на него, беса, нет!»