Читать книгу "Цвет полевой. Книга I. Табия"

XI. Долгожданное богатство

Запасся Максим Федорович провизией, порохом и отправился в гости к бывшему холопу своему – в Потьму. Подкатил на одноколке ко двору Веденея рано, еще роса не сошла. Уговаривал бывшего своего возницу, ласково:

– Ты Ачипушка не серчай, любезный, что не знались мы до поры. Почитай полгодика, как ты, болезный, маешься. А я то – за тебя свечки ставил, молебны за здравие заказывал. Не уж-то откажешь мне в просьбишке малой? Нужен ты мне, ой как нужен! Задумка у меня есть. Всего-то – недельку по лесу поездить, да места подходящие присмотреть.

Антипыч, по старой привычке – мялся возле возка, теребя в руках картуз. Почитал он барина, спасителя своего. Если бы не доктор, что вызвал Максим Фёдорович в ту злополучною ночь, почитай и не свиделись бы боле.

Потупясь, ответил старичок:

– Отчего же, барин! Я завсегда. Только на кого хозяйство оставить? – показал на подворье шершавой рукой.

Барин опечалился, платочек в руки взял. Взмолился:

– Ачипушка! Ты ж мне родной – сколько лет вместе! Не уж – по миру пустить хочешь? Вот, скоро спупостаты из Столицы понаедут – за каждый сучек да за травинку драть будут шкуру с любого. Только что, деньги для казны их только и порадуют. Коли погибели моей хочешь, так давай, убивай сейчас своего милостивица! – барин прослезился, сморкался в платочек грустно.

Антипыч почесал затылок – не выдержал, махнул рукой:

– Эх, барин! Разве я тебя брошу. – вскочил в возок.

Заехав к бабе Матрене, с просьбой позаботиться о хозяйстве, Антипыч умчался с куркулем – в леса.

Благодетель не сразу показал вознице карту. Первые два дня – блуждали они наугад. Пробирались через заросли девясила, через речки, обходили крутые берега холодных ручьев. Потому пришлось оставить возок Шли пешком. Лишь подходя к предгорьям, открыл ему купец карту старинную. Тут помощник и обомлел. Вспомнил ночной рассказ Аннушки про камушек, печь с парсуной и порушенный наказ Видинея – из деревни «ни ногой». Теперь – деваться некуда, пришлось искать ящеркино богатство. Боялся, безропотный, признаться барину в подделе. На шестой день, излазив все пещерки с западной стороны, что были нанесены на карте, Антипыч обреченно взмолился:

– Все, барин. Нет здесь никакого богатства. Нам бы ноги унести. Почитай, в неделе пути от дома и провизия заканчивается. Сыро здесь – кости старому ломит.

Но упрямый господин, ничего не хотел слышать. Потому, в который раз, пошли они на обход молчаливых, каменных пещер. Вдруг, старичок заметил на отвесной стене над головой – солнечный лучик играет. Тоненький, еле заметный – выхватывает блестяшки в щели. Силился дотянуться, прыгал, цепляясь за камушки – не смог. Позвал барина. Тот – в азарте, подставил плечи и посадив на загривок – поднял помощника. Долго мужичонка возился, постукивал, бормотал. На зипун и плечи Максима Фёдоровича сыпались острые осколки. Он плевался недовольно, отгоняя от лица каменную пыль, задирая голову кричал :

– Эй, заботник, полегче. Чай не на казенной серке6666
  Серка – лошадь.


[Закрыть] сидишь.

Антипыч только отшучивался:

– А ты барин терпи. Вишь, как камень трудно идет – на отлет.

Тот поморщился:

– Осторожней ты, пень старый. Язык попридержи. Больно воли много брать стал. Возьму да и отправлю тебя по Приказу… Кому ты кроме меня нужен? Плешивый, калека бедовый. – ударил подельника по искалеченной коленке.

Старатель – ничего, стерпел. Откликнулся бойко:

– А тому, кто золотишко и камушки ищет, да слеп. Ты как скаредная баба: затеяла кума трубицы6767
  Трубицы – тесто из ржаной сеянки.


[Закрыть], а ни соли, ни крупицы. Ищешь чего, а как выглядит не знаешь. Хоть бы знающих кого вызвал. – выругался забористо.

Купец только кряхтел, да маялся, подкидывая иногда тельце мужичка.

Наконец, старатель крикнул :

– Максим Фёдорович! Счастье то какое – камушек! Ей Богу, вот те крест.

Соратник бережно опустил зубоскала на пол пещерки, отряхиваясь от пыли. Чуть погодя, взял в руки осколок – застыл внимательно изучая. Антипыч суетился возле купца, силясь потереть вещицу рукавом. И так было видно, что напали труженики на жилу. Лучистый камушек весом в два безмена6868
  Безмен – мера веса 1,022кг.


[Закрыть], играл на солнце, проступающими золотыми искорками.

Стяжатель сказал, удивленно:

– Однако! – и скоренько замотал в тряпицу дивную находку.

Антипыч все не унимался:

– Барин, домой? Нашел все ж таки, расстарался для тебя родимый! – ласково улыбался и теребил барина за рукав.

Тот отдергивал руку, осторожно спускался к лагерю, за пожитками. На ходу расхваливал сотоварища:

– Да силен, Ачим! Возвернемся – озолочу! Эк ты горазд на поиск, прямо ищейка! – выдав шуточный подзатыльник помощнику.

Тот и рад, счастливо думал: «Вернусь до прихода Веденея – не подведу. А барину – угодил! Можа и мне что перепадет. Все Аннушке – кусок хлеба.»

Больно скоро барин с горки спускался – не успевал за ним старый. За скалой, на крутом косогоре и вовсе, из виду потерял.

– Ау! Максим Фёдорович, где ты? Погоди милосердно, не поспеваю.

Сзади что-то зашуршало, хрустнуло и темная тишина накрыла Антипыча.

Барин откинул от себя окровавленный камень.

– Прости Ачимушка, да видать время твое вышло.

Утер с лица кровь убиенного и носком яловых сапог6969
  Яловые сапоги – сапоги из шкуры неогулянных телок.


[Закрыть], презренно пнул обмякшее тело старика в пропасть.

Поглядев чуток в расщелину – не шевельнется ли? – пошел к лагерю. Наспех раскидав по котомкам пожитки, стреножил лошадь и поскакал к своему двору.

Растрезвонили Гайдурицкие о находке. Важных людей на прием пригласили – давали камушек посмотреть. Выставляли на норковых шкурках (на собольих страшились – не по рангу), кичились богатством. Только Изя Барух, к новоиспеченным «миллионерам», не поехал. Все смеялся:

– Пустой колос всегда в верх торчит! Верно сказывают, с глупым найдешь – не разделишь.

Как в воду смотрел. Оказалось вскоре, камушек тот – «золото дураков» – пирит. Позорище! Тогда крепко загулял барин. Гневался буйно, челяди искалечил уйму – почем зря. Велел матушке беспрестанно молиться и ладан курить. Обдымились так, что на втором этаже приживалка задохлась. Лютовал скудоумный, покамест Чекан с сотоварищами, в версте от позорной находки – марказит7070
  Марказит – лучистый колчедан.


[Закрыть] не выискали. Укатил тогда ирод в Столицу, через компаньона Александрова – к французами торговать. А все ж, выцепил у Дьявола, переклад.

Напрасно ждал Веденей Антипыча. Чувствовал неладное и молился за душу убиенного. Собрал котомку свою. Раздал имущество соседям и пропал. Только Полкашу с собой и вял.

Алёнка в монастыре прижилась, да и Матушке Софье с ней было сподручно. Умная, смышленая, на речь не охотлива – редкость по нонешним временам. Когда узнала матушка Софья об Антипыче – смекнула, без насилия не обошлось. Чтила она иноческое обещание, но на род купеческий осерчала. Схрон, что Марии Ивановне любезно давала – разорила.

Ругалась тихонько, да зло:

– Ретка вам да хрен, коли во нраве своем живете.

Деньги, что в схроне были, отправила Архиепископу с иносказанием про богомольца убиенного и своим покаянием.

Макаровна, узнав о смерти батюшки – в монастыре осталась. Вскоре монашескую схиму приняла. Имя ей было дано прежде – Таисья. Тут, с Алёнкой, приладились они к иконному художеству. Оттого в монастырь потянулись люди, меж собой дивясь: «Иконки чудные – радость в них неземная и тоска по Божьему слову». Когда ответ от Архиепископа пришел, прочла его матушка Софья в беспокойстве. Поразмышляла и написала грамотку Максиму Фёдоровичу, запечатала, было ехать собралась. И тут, чутье Таисьи – подсказало. Явилась к начальнице с поклоном – побожилась письмо доставить, дабы матушка чина своего не уронила. Только прежде, просьба у нее была странная – исповедаться и причаститься перед дорогой. Игуменья не перечила. Схимница давно в миру не была, вот и держит свое обещание, сполна. На том и порешили. Таисья, погрузив оклад для уездной церкви, что в монастыре сусальным золотом положили, отправилась в знакомые места.

Начинались первые морозы. Угасала природа – маясь в пышном багряно-золотом убранстве.

В отчаянии, когда-то, боролось с дьяволом Аннушка, в душе своей. Благо, Матушка Софья – миротворица, путь указала. Не хотела схимница зла супостату. Лишь Любовь свою к люям несла и надеялась, что почувствует душа его стезю родную, дрогнет сердце обросшее грехом. Таисье ли не знать: не было изначально зла в сердце купеческом. Токмо материнской любви, оставления греха, да высшего наущения так и не смогло оно познать. Коли не проснется душа несчастная, так и никто боле на этом свете ее не разбудит. Знала, что ехала по пути единственному и безвозвратному. С тем на двор к купцу и прибыла.

Въехала во двор, привязала поводья к коновязи и взошла неспешно на крыльцо купеческое.

Мавра Лукинична встретила ее на пороге, строгонько:

– Явилась ворона, на чужой пирог. Али милостыню просить пришла? Так мы не подаем. – встала в двери дородным тело, подбоченясь – мешала пройти.

Таисья, глядя ей в глаза, смиренно ответила:

– Ты, матушка, борзоту-то отринь. Просит убогий, а подаешь Богу. С чем пришла – не твоего ума дело. Барину доложи – грамотка ему. А я в сенях подожду, водицы холодной напьюсь. Помню – хороша! – сказала и по-хозяйски, ловко, скользнула мимо ключницы в сени.

Лукинична, от наглости такой, видно онемела. Окинув схимку немилостивым взглядом, все же поднялась к барину. Чуть погодя – позвала:

– Подь сюда, как там тебя!?

Таисья, вошла кротко в купеческую гостиную. Поклонилась на образа, положила крест. Застыла. Молча – ждала.

Баскак7171
  Баска – властелин.


[Закрыть], с матушкой своей сидели за чайным столиком – пили кофей со сливками. На столе пестрели сласти всевозможные: пастила яблочная в фарфоровой баночке, кулага трубочкой, мазуня вишневая, прянички крохотные с медом и имбирем.

Вот уже год, как ожидали они стряпчего с проверкой. Как и обещал компаньон – те всё не могли найти время до купца добраться. Тем временем, согласно моде, бдели хозяева о новизне нравов. Потому, из дома, всю старинную утварь увезли на дальнюю зимовку. В комнатах повесили картинки с изображением заморских, пышных садов. Купец сбрил бороду, сидел на инкрустированном костью и железом стульчике, в голландском тесном платье. Тому положение обязывало – иностранцы не хотели иметь дел с обросшим, неотесанным мужиком. Правда, парик одевать не решался – говорил про иностранцев с досадой: «Чем крашенные бабьи пирамидки на башке носить, лучше б мылись почаще, аспиды бараборские. На одних причесниках пружинных7272
  Причесниках пружинных – парикмахеры, делающие парики на пружине.


[Закрыть] – разоришься.» И то правда. В Европе ходить в баню и мыться считалось нехорошим делом. Кожу скоблили, а от скверных насекомых носили с собой блохоловки. Кто по-богаче – маленьких собачек возил или хорьков, чтобы хоть какое-нибудь облегчение от той напасти было. Глядь, какие гнидки – на звериную шерсть и перескочат.

С тех пор, что наладилась торговлишка марказитом через Москву, пошли дела барина в гору. К тому еще, стал он купцом первой гильдии. В Столице палаты прикупил. За себя на посыльных делах – Пелагею оставил. Сказывали, полюбила она щегольство. С челядью – скаредна стала и пуще тятеньки лютовала. С негоциантами еще по-доброму обходилась, но своим – спуску не давала. Холопы на нее челобитную Великому Князю отправили, мол: «…обманом тащила в заем, потому как жалование положила скудное, а расходы в Столице – не шуточные. У нее в амбаре мыши опухли, обожравшись, а мы голодные ходим, побираемся. Второго дня заставляла нас, холопов, пиво варить в жаркий день. Сама в ледник залезла и кидала в нас ледышками, до крови. Седьмого дня Никишку, компаньона нашего, затравила собаками до смерти. Все за то, что с голодухи – смахнул с барского стола крошки в рот.

Накопились по нам недоимки, что одна нам дорога – кабальный путь. Да полистай ты Батюшка за нас Уложение. Заступись за скудоумных. Смилуйся пожалуйста.» Да толку-то, все одно виноваты оказались. Потому, как проведала гордячка о грамотке, так и высекла их на скотском дворе. Отправила домой без гроша, за тысячу верст. С тех пор, никто их живыми не видел.

Теперь, в родном доме купца два дня в неделю – соблюдали рафине. Когда дочь из Столицы наезжала, важная – стремились женихи. Знатные да богатые, порой и иностранцы бывали – по делу. Даже матушка сняла с себя черное платье, сидела за столиком в тройной сиреневой кисее, обмахиваясь кружевным платочком.

Осмотрелась Таисья – подумала: «Видно ослепла я. Вижу корочка у каравая новая, да мякиш из старого теста поставлен.»

Гайдурицкий с любопытством оглядывал схимку, силясь понять, с чем пожаловала? Матушка, учуяв запах от одежды монашеской – фыркнула. Манерно зажала нос платочком, надушенным персиковой косточкой. Воротясь от Таисьи, промолвила:

– Эк, от тебя конским потом несет! Пашут что-ли на вас, монастырских?

Купец снисходительно посмотрел на матушку, тянул к Таисье ладонь, принимал грамотку.

Та подала, ответила:

– Нет матушка, не пашут. За интерес – спасибо. Истинно: рыба рыбою сыта, человек – человеком.

Вот как хочешь ее слова, так и понимай. Больше ничего не сказала. А может и надо было? Давно ли матушка в баньку ходить начала? Почитай до этого года 20 лет не мылась, фефела7373
  Фефела – неряха.


[Закрыть].

Не узнать было Таисью. Строга, говорит иносказательно.

А была ль она такой? Помнится, шустрая, крепкая, задорная, ни в чем ей не было равных. Что сено косить, что коров доить – везде первая. Началось всё с беды – когда купец в их село стал поезживать, да на Аннушку поглядывать. Не нравился ей ни конь его, ни слащавый купеческий род. Хоть батя и был у хозяина в услужении, никогда девка спуску не давала ни отцу в благости его, ни купцу, с ненужными подарками. Насилу от себя отворотила.

Побыла Аннушка за мужем, только супружества так и не познала. Посватался к ней сын кузнеца, рукастый парень. Батюшку и церковь почитал. В день, когда молодые свадебку сыграли, аккурат из свадебного стола молодого – в рекруты забрали. Видать, купец расстарался – в отместку. Так и пропал в окопах, суженный сердешный. Тогда она в первый раз в монастырь и ушла. Почитай, 6 лет до схимы – постриглась в монахини, еще при старой Игуменьи. Да в пух и прах с ней рассорилась – вот ведь грех! Случилось то, когда та начала тайком обозы с рыбой на коптильню отправлять, да пушного зверя через себя скупать и купцам сплавлять. В три шкуры цену задирала. Куда «товарным деться» – угодья монастырские, не переспоришь. Деньги те, в казну не вносила – чревоугодничала тайком. На службе – от нее скоромным пахло. Не снесла Таисья несправедливости – увещевала Игуменью, молила вернуться к обычаю. Та – ни в какую. Вот и ушла тогда снова в мир, но обязанности свои блюла, тайком. Постриг за ней так и остался.

Что б прожить – пошла в услужение к купцу. Она уж из сладкой девичье поры вышла. Высохла от постов, молитв, да сна короткого. Не прельстился больше, охальник. Заодно за батюшкой присматривать стала. А как отошла в мир иной Игуменья, Матушку Софью и прислали. Таилась, робела перед Матушкой, та словно наперед про каждого знала. Впервые Аннушку в монастыре с оказией увидела – в келью позвала, беседовала долго. О чем – только Бог ведает.

Максим Фёдорович, сорвал печать с грамотки – развернул. Вглядываясь в черную вязь буков – читал. Все более лицо его каменело. Желваки заходили. Кровь отлила – лицо сделалось бледным, словно испил из мертвенной чаши. Видно было – читая, сдерживал дыхание.

Заканчивал – белки глаз его стали наливаться кровью. Будто гангрена, краснота скоро расползалась по лику его, вплоть до шеи. Вены на ней надулись, вот-вот лопнут.

Купец силой рванул шелковый шейный платок, встал резко и уставился зло на монашку. Тыкая в схимницу скомканной грамоткой, кричал, брызгая слюной:

– Читала? Что про то знаешь? Говори! Я на рясу твою не погляжу, вмиг тебе дорогу налажу!

Плюнул к ногам, отвернулся и дал грамотку матушке. Та, неспешно расправив, разбирая по слогам – прочла. Отложив листочек – встала. Оскорбясь вскричала, за сердце хваталась, тряся припадочно головой:

– То что пишет Матушка – все навет. Все злые языки стараются! Как наш род за силушку взялся – словно черти завидущие, голытьба нас со свету сживает – баламуты.

Марья Ивановна, закатывая глаза, сокрушалась:

– А Игуменье надо самой приехать было. – она, вытянув шею, замолчала. Переведя дыхание от рыданий, присела. Отхлебнув кофею из китайской расписной рыбкой чашки, продолжила:

– За разоренный схрон ее прощаю, так и передай. Для того его и берегла. – Матушка затихла и переводила дух, хватая ртом воздух.

За дверью слабо позвякивали колокольцы. То – оттаскивали друг друга от щели в двери, пыхтя, дрались приживалки. В ту пору, что случилось с семейством разбогатеть, матушка разодела их в расшитые зипуны, на голову венцы с бубенцами навесила. Велела белить лицо и румянить щеки, словно ярмарочным девкам. Мол, скажут люди: «юродивые, что с них возьмешь» и не тронут. В ту пору, приживалок, пуще самих купцов ненавидели – за доносы и наветы. Увещевала старушек в светелки елейно: «Вы, бабушки, не серчайте. Так и народу спокойнее и мне не накладно. Место за вами останется.» Оттого еще страшнее стало челяди под купеческим оком. Сновали тут и там бабки намалеванные, осмелели, сморчки разодетые. Вечерами, к Марье Ивановне с докладом приходили. Ступали по светелке тихо, в ушко шептали – все что видели и слышали.

Моду взяли, на зазевавшихся холопов страху нагонять. То за ноги цепляются – проходу не дают; то в кружок возьмут – хоровод водят и голосят по нему, упокойно, словно плакальщицы7474
  Плакальщицы – специально нанятые женщины, выражающие скорбь по умершему.


[Закрыть]. А то и вовсе юродствовали открыто – задрав юбки до обветшалого исподнего, валялись на дворе, опившись вина. Орали: «Убивают!», «Держите насильника!», «Воры!». Хихикали и кидались друг в друга комками спекшейся грязи. Собаки бесились на привязи. Лошади беспокоились, иной раз от криков, выбивая копытами колоды. От того крика Чекан, выбегал во двор. Видя, в чем дело – плевал на пьянчужек и пинками загонял по комнатушкам, отсыпаться.

Мария Ивановна, отстрадав, продолжала мученическим тихим голосом:

– Коли денег надо – то на богоугодное дело не жалко, дала бы. Ведь не по людски она с нами поступает: аркуду7575
  Аркуда – медведь.


[Закрыть] к медоносным пчёлам подсылает! Совести нет! Ты вон, «анчутка», поди рада – радешенька, дерьмом нас поливать. А мы сирые, не знамо куда и деться, от зависти человеческой. – сказав, уперлась лбом в скрещенные на столе руки. Зарыдала громко, чтобы слышали злющие псы ее – приживалки.

Таисья честно сказала:

– Что в грамотке сказано – не ведаю. Коли ответа не будет – Господь с Вами.

Развернулась и выйдя из гостиной, встретилась там с шайкой гиен разодетых. Те – толпой наступала ни нее, готовясь разорвать обидчицу благодетельницы их, в клочья. Таисья, воспрянув, сильной молитовкой вслух, отчитала погремушек. Скудоумные, услышав голос строгий да слова незнакомые – с перепугу венцы побросали и скрылись в чулан, дальше подглядывать. Схимница, более без препятствий, прошла знакомым путем – на выход.

Таисья и правда не знала что в грамотке. И знать ей не хотелось. Понимала только: что-то смертельное в нем, с прежней её жизнью связанное. Надеялась на разрешение давнего, неведомого, что чувствовала она и тяготилась. Иначе, не стала бы она нарушать правило, да Игуменью уговаривать – письмецо свезти.

А было там и тайное, что знали единицы, да помалкивали. Матушка Софья призывала Гайдурицких к покаянию. Что, хоть и злато их из схрона передано в Освященный Синод, молит их в отместку, не отворачивать лик от церкви. Пишет, кровь их – не проклята, Бог все видит и ждет дел и молитв от чад своих.

Знает и про то, что Аннушка – тот дитёнок, которого Антипыч у церкви нашел. То биш – сестрица она Максиму Фёдоровичу. Просила окститься, не попирать несчастную. Ибо теперь, обрела она семью истинную. Богатство отринула и молится за них денно и нощно. Знает и про суть смерти невинного Антипыча. Призывала простить все и примириться, вспомнить Слово Божье.

Марья Ивановна конечно про страшное, что в письме сказано – знала и сынок ведал. И разговоры челяди никуда не денешь. Только одно никто не скумекал – как мамка Аннушки сгинула. Про то купчиха одна понимала. Но и при последнем причастии, о могилке несчастной, священнику не поведала.

Смекнула семья только свое – наследница появилась, свидетель ненужный. А позора сколько будет? Мало им про себя слухов, да россказней? Ещё и байстрючка прибавиться.

Настиг барин Таисью у подводы. Выхватил нагайку из-под оклада, что на телеге лежал. С оттягом хлестнул по спине монашку так, что ветхое платьишко, с одного удара разверзнул.

– Так простить, говоришь? Вот тебе, прощенье! Вот тебе, молитовка и покаяние, ведьма проклятая! – не помня себя, со всей мочи лупил по расплывающемуся темному пятну.

Таисья только охнула и напрягаясь, ухватилась за край телеги. Холопы оторопели, видя такое. Смотрели, пока хозяин не выдрал нагайкой клок плоти у монашки. Тут, мужики очнулись – к барину кинулись, связали. Чекан, к сумеркам, телегу с страстотерпицей к монастырю отогнал. Оклад зарыли близ кладбища. Мол, пускай Полицмейстер мается. Разбойников в тех местах хватает, разве сыщет – кто монашку обидел? Рассуждал: «Пятнадцать ударов нагайкой не каждый мужик сдюжит, а тут баба полуголодная… Не жиличка она боле.»

Около полуночи, монашка, что дежурила ночью у ворот, телегу с лошадкой впустила и находку кровавую нашла. Тут, конечно, сколько людей по Приказам таскали, да руки выворачивали. Никто на лихоимца не указал. Пригрозил им барин крепко, головой бы расплатились, предатели, а не побоями.

Схоронили Таисью, на третий день. Шептались сестры: «Схимница все знала и на смерть пошла, ради спасения души убийцы батюшки своего нареченного. Только, кат7676
  Кат – заплечный мастер – палач.


[Закрыть] и не понял дара бесценного.» Игуменья слез себе не позволяла, крепилась сердцем. Алёнка, беззлобное дитя, плакала украдкой. По ночам, помолившись, думала: «Бросили меня все, кто дорог был. За что, Господи, лишил меня радости? К чему опять готовишь?». И не получив ответа, забывалась в коротком, беспокойном сне.

Однажды, по заказу паствы местной, заказали монастырю иконку. Доставили девятерик из ольхи. Радовалась Алёнка – ладная доска, ровная. Но видать, мастер, что ольху работал – плутоват был. Один участок пропустил – рубчик оказался с заусенцем, да конским навозом перепачкан. Отроковица исправила.

Взялась за работу – трудилась девица второй день без сна, без отдыха. Лишь на молитву и отвлекалась. На третий день, после Вечерней, брела девица задумчиво по небольшому, ухоженному трудолюбивыми сестрами фруктовому саду. Мощенные булыжником дорожки были тщательно выметены. Деревья – прорежены и являли здоровые, отягощенные плодами ветви. В воздухе витал аромат поспевшей «бели» и вишневого варенья. Видно, сестры сегодня собирали урожай и делали заготовки на зиму. Девица вдыхала изливавшийся по монастырю аромат. Присела на досчатую лавочку, поблагодарить Создателя за его милость. Сумерки тихо окутывали деревья, делая их все загадочнее, массивнее и темнее. Воздух наполнялся новыми духом травяного аромата, а августовский туман добавлял вечерней росы на Богородскую траву, высаженную возле дорожки.

Почудилось ей – вот кто-то мелькнул вдали… Вгляделась сквозь белесую мглу – ни кого. Снова присела девица на лавку – творила молитву. И тут, краем глаза, сквозь листву росшей рядом раскидистой, низкорослой яблони – увидела девочку. Та, медленно приближалась к отроковице, проходя сквозь свисавшие до земли яблоневые ветви, отягощенные налитыми спелыми яблоками. Аленка, привыкшая к монастырским чудесам, лишь застыла, наблюдая за действием. Дитё, одетое в цветастый сарафанчик, в шитых узорами туфельках, с двумя русыми косичками положенными на груди, держало в руках букет фиалок. Воздух стал редким, ледяным, словно ломающимся. По низу потянуло холодом. Стало страшно оттого, что в августовский день – морозный пар пошел изо рта. Девочка смотрела на Аленку жалостливо и печально. Ручки ее бледные, освящаемые бесстрастной, холодной Луной, покоились на свежем цветочном букете из желтых фиалок. Чуть тонкий аромат их повеял между деревьев, разгоняемый западным ветерком. Алёнка поежилась от холода, словно оказалась в старом склепе. На бледном личике существа, отразилась слеза. Послушнице подумалось на миг, словно видение это про нее все знает и понимает. Еще страшнее мысль мелькнула в ее голове: будто это и есть – она сама, в далеком детстве. Оторопев, с трепетом ждала, приближения этого неземного, как чувствовалось, существа.

Чу! Снова послышались звуки! И послушница разглядела в дальнем углу аптекарского садика – женский силуэт. Та, не замечая девицы, приближалась и звала девочку по имени. Послушница силилась его расслышать и не могла, будто разучившись складывать звуки в слоги, а слоги в слова. Женщина подошла к девочке и взяв за руку, легонько потянула ее в самый темный угол сада. Существо, перед тем как послушаться, положило на лавку, где сидела отроковица, благоухающий букет. Тени исчезли, а свидетельница ночного чуда, в изнеможении, тут же заснула, неудобно. Проснувшись, она не нашла ничего, что бы говорило о ее ночных посетительницах и фиалках. Спросив у Игуменьи, та махнув рукой, обыденно ответила:

– Черти.

Алёнка поверила. Потом, подумала другое. Осевши в монастыре, просиживала подолгу в церковной библиотеке. Первым делом, вычитала все о Рае и аде. Молодой, не тронутый догмами ум, рассчитал свое. Виделось ей так, будто Ангелы, отказавшиеся спуститься на Землю оказать помощь Человечеству, за непослушание – были низвергнуты. Ибо посчитали они Человека несовершенным и будто чин позволяет им право выбирать. Оттого теперь, из десяти заповедей – гордыня считается одним из страшных грехов, как убийство. Бывший Ангел, теперь предводитель агелов (демонов Ада) – Князь Тьмы – Сатана, властвовал на Земле. Появившись на ней, он был так очарован ею – Творением Божьим, что не захотел помогать Человеку пробудиться: осваивать Божий подарок и применять свой разум. Нет, дарением мощи своей, совратил он других ангелов и стал Князем Земли. Власть его здесь безмерна и полна чудес, умеет он и миры создавать и умерщвлять, колдовать. Под руководством его и духи низменные. Помощники его: Вельзевул – «Повелитель мух», питающихся мертвой плотью – демон Власти, гордыни и честолюбия. Левиафан – Чудовище земное, змей извивающийся, секретарь морской. Астарот – первый из всех, красив и статен, умен и бывает невидим, герцог Западных районов. Бегемот – известный обжора, песенник, страж и устроитель пиров. Велиал – имеющий власть над злом, ложью и болью. Аббадон – Властитель Бездны и разрушения. Асмодей – великий развратник и игрок. И еще, столь же могущественные демоны и сущности. Люцифер – «сын утренней звезды Венеры», пав, взял имя себе – Сатана. Теперь – он Повелитель восстания, гордыни и познания. Не зря же он считался покровителем мирских художников и поэтов. Что до дьявола, то Аленка твердо верила, что его создал сам человек, дабы оправдать свои пороки.

Еще, рассуждала она: коли Сатана так всемогущ – наделил бы всех дурных людей богатством. Так нет же – избирателен он. А сам, нищий, за душой – ни гроша. Ведь все злато – Земле принадлежит. И уж он точно, ради мелких людишек, разрушать ее не собирается. Откупается подачкой от алчущих.

К тому же и среди состоятельных господ, приличные люди есть. Их-то пожалуй по-боле будет, чем Гайдурицких. Нет, точно Сатана не владеет недрами. Он только соблазняет возможностью и опасен тем, что искусно прикрывается за спинами людей разумных и творит беззаконие под личиной порядочной. Так дурной человек никогда о себе такого не скажет, потому как он уже раб дьявола. Но будет морочить всех своим прилежным видом, попирая рачителей устоев и веры. Всмотрись в ревностного до порядочности и трудолюбия поборника, твердящего везде о своем успехе – и увидишь порок скаредности, безделия, стяжательства и мздоимства.

Еще, верилось ей, агелы – сокрушаются о содеянном. И совершают Покаяния о прощении. Потому, порой, не только по велению Божьему, совершают они добрые дела. Может это было их послание – букет скорби – анютины глазки?

И пришла она к выводу, что Сатана Землю любит, а людей ненавидит. Все равно ему, что будет сними – хоть потоп. Главное – останется его Земля и его на ней власть. Потому, не заботиться он о смертных подданных своих. Достаточно того, что свита возвышает его, сеет и пожинает плоды грехов среди беспрестанной, жаждущей толпы.

Пока, страшилась сказать мысли свои Матушке. Смущали они ее саму. Так, в Первом послании Петра, вычла: «Ибо всякая плоть – как трава, и всякая слава её – как цвет на траве; засохла трава, и цвет ее опал». Верно то подмечено. Антипыча взять – всем он люб, да себе не хозяин. Кто добрым словом ободрит, кто поколотит сироту, за бедную одежку и беззлобие. Так и любой человечек, в жизни себе – не властен. Ибо, кто говорит – я хозяин, мне все ведомо, то от оскудения ума. Господь отходит, уступая нашим желаниям. А куда нас они заведут – ему и то ведомо. Но дает он нам свободу, грешным. А мы и рады – творим безобразие, не чувствуя на себя Огненного Меча.

Лишь знающий, молча, печалиться о нас, не выпячиваясь на людях. И кричат они на него, и требуют чуда, неразумные. День и ночь одолевают его заботами своими. А он, сильненький – крепиться. Да вот одно, что сами же эти радеющие к нему – его же палачами и являются. Сего им не понять, но светлые – творят добро каждому, кто просит. Каждому – даже тем, кто может и не заслужит сего никогда. Эти пречудные люди видны в любой толпе. Их, как светоч, боится нелюдь – порочит, убивает, втаптывает в грязь. Другой – с почтением заговорит и утвердиться в разумении своем.

Рассуждала так Алёнка о Добре и зле. На другой день, после видения ночного, приснился ей сон. С Ангелами красоты неземной. Улыбка их всеобнимающая, пронизанная любовью – очаровывала и сердце от благоговения, затихало. Открылась ей Великая тайна. Отворилась последняя завеса и познала она смысл жизни. Нет, не Человечества, но лишь части пути – жизни на Земле. Проснувшись, побежала к Иегуменье – исповедоваться. Причастившись – ушла тихонько. А Матушка Софья заплакала, не сдержавшись: «Малая, сподобилось тебе!..»

Вскорости, Алёнушка заболела. Мышцы лица ее одеревенели так, будто не человек она, а чучело застывшее. Даже доктор Бузенцов понять не мог историю той немощи. Кровь пускал, пиявок в банке привез. Но они просто отказывались впиваться в тело послушницы, соскальзывая с застывших в судороге рук на льняные простыни. Это событие сделало его более озабоченным, он пробормотал: «Неужто „Tetanus“7777
  Tetanus – столбняк (латынь).


[Закрыть]? Откуда?».

Через недельку, аккурат, как Таисью схоронили, Аннушку на погост и отвезли. Кто ведал, что с ней приключилось? Сказывали, купец людей нанял – девятерик ядом протравили. Кто говорил – от тоски отошла девонька.