Текст книги "Королевский дракон"
![](/books_files/covers/thumbs_240/korolevskiy-drakon-3009.jpg)
Автор книги: Кейт Эллиот
Жанр: Зарубежное фэнтези, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 30 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
– Научишь меня джиннскому? – спросил он. Мягко произнесенные слова звучали не как вопрос, заданный из любопытства, и не как приказ господина и победителя. Он был скорее удивлен происходящим.
Она кивнула. И в этом кивке было все. Конец сопротивлению в том числе.
– О… – только и сказал он. Затем замолчал.
Она наконец подняла глаза, ибо молчание его было странно. Он же изучал ее. И теперь лицо его было лицом голодного волка.
– Ты даже не знаешь, кто ты на самом деле? – спросил он. – Сокровищница, как говорится в священной книге. «Невеста моя – сад закрытый, сокровищница запечатанная. Я пришел в сад, дабы есть свой мед и пить свое вино. Ешьте и пейте, друзья, покуда не будете от любви пьяны».
Непрошено в ее памяти возник стих, словно чей-то голос нашептал: «Сплю, но сердце мое пробудилось. Приди, любимый, я отворю врата».
Она сидела внутри, холодея не меньше, чем от резкого ледяного воздуха за окном. Она смотрела, как он раздевается. Тело согрелось и, может быть, как сказано в книге, пробудилось, но сердце осталось ледяным. Она просто смотрела, неспособная чувствовать, до тех пор пока Хью не разделся совсем. Тогда она покраснела и отвернулась. Это насмешило его. В одно мгновение он оказался рядом, обхватил ее одной рукой и медленно увлек в роскошную перину. Сняв с нее одеяло, он укрыл им себя и Лиат.
– Тебе все еще холодно, – прошептал он, сжимая ее руки, лаская живот и грудь. – Лиат, скажи мне что-нибудь.
Находясь так близко, он полностью подчинял ее волю. Она с трудом набралась мужества глянуть ему в глаза. И то, что она увидела, окончательно сломило бывший между ними барьер. В глазах его стояли слезы. Она отвернулась, закрыла глаза и неподвижно лежала, не пытаясь вырваться или убежать.
– Я знаю, чего ты хочешь, – мягко сказала она. – Но это закрыто для тебя. Навсегда. Ты никогда ее не получишь.
– Не будем больше о книге. Хорошо, милая? – Он был удивлен. И обижен. Но вновь потянулся к ней, обнимая и горячо дыша. Неожиданно она почувствовала жар его тела. Он говорил так тихо, что едва слышны были слова: – Ты восседаешь в моем саду, возлюбленная. Дозволь услышать голос твой.
Голос дрожал от переполнявших его чувств, не страсти, не похоти, а более сильных и более пугающих. Ему нужны были не ее тело и не книга. Ему была нужна она сама. Только теперь она поняла, в чем дело. Она, дитя двух волшебников, глухая и неспособная к магии, но прячущая в себе то, о чем не знала сама. А вот он знал. И если раньше Лиат его просто боялась, то теперь… Теперешний страх не шел ни в какое сравнение с прежним. У него было достаточно силы и знаний, чтобы видеть . Его взору было доступно то, что было недоступно другим. И именно сейчас, когда Хью лежал рядом с ней и окончательно овладевал ее телом, Лиат узнала правду.
Все эти годы отец скрывался из-за нее . Прятал ее . Прятал от того, что убило ее мать. Она была бесценным сокровищем, за которое боролись. Вот только не знала, почему и кто.
Хью прерывисто дышал, его дыхание согревало лицо. Она крепко зажмурила глаза.
– Не бойся, – говорил он ей. – Я не обижу тебя. Больше никогда.
Он знал, что делал.
Она нашла свой город, по первому зову памяти. Она стояла у озера на белом песке, на который набегала вода. Набегала в том же ритме, что и удары ее сердца. Она поднималась по спиралевидной дорожке, выложенной плиткой так аккуратно, что казалась сплошной и бесконечной поверхностью, извиваясь, она узкой тропой уводила ввысь. Все выше поднималась Лиат, проходя через каждые из семи ворот и закрывая их за собой – одни за другими. До тех пор, пока не дошла до вершины.
Она нашла замерзшую башню своего сердца и укрыла ее от посторонних глаз виноградными лозами, терновником и железной оградой. Она вошла в единственную дверь, поднялась по лестнице – в самую высокую комнату, в палату с дверьми, что подарил ей отец. Эту комнату он когда-то нарисовал для нее: четыре двери – на север, юг, запад и восток. И пятая дверь в центре комнаты, закрытая даже для нее. Каждую дверь заперла она изнутри медным ключом и стерла из памяти. Только дверь, ведущую на север, оставила едва заметной, как потайной ход в пустыню. Там была маленькая тропа, через испытания великие и малые, через темные леса и загадочные пути, чтобы скрыть все от чуждого взгляда, чтобы пройти по ней мог только тот, кто истинно знал и понимал ее сердце. В этой пустыне нехоженой и в путях ее запутанных оставила она ключ. И тот, кто пытался бы его найти…
Она прибегла к этому видению, чтобы спасти себя.
Хью был ласков и нежен. Говорил ей теплые слова. И наконец заснул. Она лежала, открыв глаза, запечатав накрепко город своей памяти и укрепив его стены так, чтобы быть в безопасности, недосягаемой, оставив одну тропинку. Тропинку, по которой в ее сердце могла войти Ханна. Лиат позволила себе расслабиться, хотя Хью все еще обвивал ее своей тяжелой рукой. И наконец она заснула в роскошной теплой и мягкой кровати.
4
На следующий день Хью нанял двух слуг – женщину и мужчину из деревушки поблизости от замка графа Харла, чтобы они приходили и делали всю работу по дому.
Они послушно вычистили келью, в то время как сам Хью обшаривал чердаки и наконец нашел стол и один сломанный стул, который починили. Нанятый мужчина, Ларс, зарезал гуся, и, пока Дорит его готовила, Лиат заточила его перья для письма. Хью открыл два сундука и достал сокровища: пергамент и чернила, вощеную табличку для письма, стило, другие предметы, необходимые для церковной школы. И два коврика (почти такие же красивые, как и аретузийский ковер в келье).
Лиат училась. Делая это, она сумела забыть обо всем, спрятала свое горе, словно его и не было. Часть дня они вместе говорили по-даррийски. Вторую половину он учил ее, буква за буквой, слово за словом, аретузийскому, а она обучала его джиннскому, странным буквам с завитушками, которые сама выводила с трудом. И наконец, вечером она читала ему вслух те книги, что остались от отца. Она читала о лечебных травах и цветах во «Введении в травы». Читала о знамениях и чудесах, о видениях, о которых повествовали «Сны» Артемизии. Читала хроники испытаний и подвигов святой Теклы, основательницы Церкви Единства в Дарре, первой и величайшей последовательницы блаженного Дайсана и первой мученицы за веру, твердо стоявшей против преследований языческого императора. Читала о ранней истории Даррийской Империи и ее великих победах, описанных Поликсеной, придворным имперским историком, желавшей показать в своих книгах, «что даррийцы, как известно, не люди, но подобные им, всего лишь за пятьдесят три года сумели подчинить свой власти почти весь универсум».
Вместе они продирались сквозь мудреные дебри «Деяний магов». Однажды Хью зажег свечу без помощи спичек. Однажды предсказал ураган. Она оставалась глухой и безучастной ко всему, кроме значения слов. Она переводила ему с джиннского и сама начала разгадывать смысл букв и слов в той колонке из книги, что была написана по-аретузийски. На этом она сосредоточила свою жизнь. Все остальное происходило как в тумане. Особенно то, что было по ночам. Лиат отстранилась от себя, изменилась, разделив свою суть на две разные личности: одна жила постылой жизнью, другая смотрела на это из замерзшей башни.
Иногда Хью уходил, чтобы провести ритуал над усопшим, благословить новорожденного или вылечить больного. Первое время, когда он отсутствовал, она пыталась выбираться по утрам на улицу и побыть там, пока Дорит заканчивала печь хлеб в большой печи, выстроенной рядом с кухней. Но холодный ветер и хлеставший снег вселяли такой ужас, что она убегала в дом и наконец перестала выходить совсем.
Раз в неделю народ из деревни собирался послушать проповедь. Раньше она никогда не уклонялась от ее посещений, теперь же – боялась. Но стоило только сказать об этом Хью, он избил ее и пригрозил отправить в свинарник. Он хотел, чтобы все ее видели, и она понимала это. Он спрятал ее старые одежды, заставив носить красивые платья. Лиат боялась с кем-либо заговорить, и все теперь думали, что она возгордилась своим новым положением.
В редкие минуты, когда удавалось побыть одной, она преклоняла колени в пустой церкви, не молясь и обычно не думая даже, а просто отдыхая в молчании Господа и Владычицы. Иногда вспоминала об отце.
«Лиат, можешь поиграть с буквами. О даррийских школах каллиграфии написаны целые трактаты. Изучай старые рукописи и, когда рисуешь розу, делай так, будто творишь новую. Не нужно усложнять. То, что выводит твоя рука, – всего лишь схема, до тех пор пока не исчезнет нужда в физической связи между мыслью и бумагой. Позволь творению жить своей жизнью. – Он говорил всегда твердо и ясно, но теперь его плечи поникли, лицо погрустнело, и он вновь казался уставшим старцем. – Анна бы научила тебя лучше, чем я».
Лиат положила руку на его рано поседевшую голову. «Не надо так. Ты же сам говорил, что я должна учиться, дабы знание не исчезло, и никогда не ожидал, что сама я буду обладать этими силами». Он вздохнул: «А ты хотела бы?» Она пожала плечами: «Наверное. Жаль, ты раньше не начал учить меня тому, что умеют маги. Почему ты так долго ждал?» – «Ты еще недостаточно сильна. Это небезопасно, дочь. И пройдет еще много-много времени, пока все это кончится».
Девушка знала, что это не кончится никогда.
– Лиат! – послышался тихий, но резкий шепот.
Лиат вздрогнула, затем поднялась и быстро повернулась. Постояла минутку, пытаясь разглядеть гостью.
– Х-ханна?
– Ты такая… ну, не бледная, а какая-то… серая. – Ханна шагнула вперед. Лицо ее было хмурым. Казалось, от нее исходит не меньший жар, чем от жаровни с углями, которую Лиат, вечно теперь дрожавшая от холода, принесла, чтобы обогреть каменную пустую церковь.
– Говорят, старый Йохан ушел наконец-то в Покои Света. Я видела, как Хью уезжает. Его не будет до вечера, не иначе. Мама позволила мне сюда прийти, а я… Я не говорила с тобой с того самого дня, как… – Она заколебалась. Лиат просто смотрела на нее. Она сейчас с трудом понимала любые слова, что произносились не голосом Хью. – С того самого дня, как он бил тебя в харчевне. Помнишь человека, который был там в тот день? Он проезжал через наши места во Фрилас. После того как Хью забрал тебя, он спрашивал о тебе. И о твоем отце.
– Я его не помню, – безразлично проговорила Лиат. Слова Ханны были бессмысленны. Они относились не к ней, а к кому-то другому. К той Лиат, которой здесь больше не было. – Тебе нельзя здесь быть.
Ханна напряглась:
– Мне уйти?
Лиат покачала головой. Она не хотела этого сказать, но представить не могла, о чем говорить. Да и почти разучилась разговаривать, привыкнув произносить вслух только то, что было написано в книгах.
– Нет. Но тебе нельзя здесь быть. – Вдруг заволновавшись, она оглянулась на вход. – Он придет…
– Когда я его видела, он ехал к реке Бенд. До вечера не вернется точно.
– Он узнает о твоем приходе. Он вернется. Он узнает, что я что-то вижу. Он всегда это знает.
– Лиат! Сядь. Ты вся дрожишь. – Ханна дотронулась до нее. Прикосновение это как огонь обожгло руку Лиат. Ханна усадила ее на скамью, сама присела рядом, обняв за талию. Лиат, не выдержав вдруг, тоже обняла подругу. – Ларс ушел к своим родным, а Дорит спустилась в харчевню, сплетничает с моей матушкой, так что Хью ничего не узнает. Дорит говорит, ты молчалива, как привидение, что бродит в округе. Она рассказывает, что ты никогда не говоришь, пока священник не спросит, а половину времени вы изъясняетесь на каком-то бесовском наречии.
Ханна замолчала и похлопала Лиат по руке. Так они просидели еще какое-то время.
Вдруг Лиат подняла голову:
– Какой сегодня день?
– Канун дня Владычицы.
– Нет, какой месяц? День? Какое время года? Все еще зима?
Ханна смотрела на нее во все глаза, и Лиат поняла, что она напугана. Но кем или чем?
– Последний месяц перед оттепелью. Зима близится к концу и миновал День святой Херодии. Был хороший урожай, и никто не голодает, даже в конце зимы. Почти вся посеянная прошлой осенью рожь пережила зиму.
– День Марианы, сразу после сева, – сказала Лиат, пытаясь вспомнить что-то важное, о чем говорил ей отец. Или мать? Да, это была еще мать. Они были в саду в этот самый день, пропалывали грядки. И ее мать, с белыми волосами и уверенной осанкой… такая гордая. Но даже вспомнив сцену, Лиат не могла вспомнить, о чем говорили. – Мне будет семнадцать, – проговорила она наконец, ухватившись за единственную мысль.
– Лиат, посмотри на меня. – С усилием Лиат посмотрела на Ханну, ее лицо искажала боль. – Мои родители хотят обручить меня с юным Йоханом. Я сказала, что подумаю. – Она была смущена, и в ее речи появились просительные нотки. – Что мне делать? Я не хочу выходить за него и жить, обрабатывая его землю, вынашивая его детей, всю жизнь, до самой смерти. Я знаю, что эта доля ниспослана нам Владычицей и что я должна гордиться тем, что я свободнорожденная. Но это не то, чего я хочу. Даже если это предназначение. Но я не знаю, не знаю, что мне еще остается…
Ханна нуждалась в ней. Скрытая дверь в ее запертой башне, ведущая на север, открылась, пропуская Ханну из пустоты в крепость.
– Ханна, – в душе Лиат что-то затеплилось, – если бы мы с отцом… Если бы мы только могли вернуться в Отун, где жили до того, как перебрались сюда… Или в Куртубах ко двору калифа, или в Дарр, где жили сперва, мы бы взяли тебя с собой.
– Дарр! Бесовское место твой Дарр. Там ведь всегда жили нелюди…
– Бесовское? Под боком у самой госпожи-иерарха… – Лиат засмеялась. – Ты говоришь об эльфах. Но они не бесы. Даже не демоны.
– Но матерь Фортензия говорит, что они порождение падших ангелов и человеческих дочерей. И поэтому они – бесы.
– Блаженный Дайсан учил по-другому. Отец всегда говорил, что эльфы рождены огнем и светом, померкшим лишь во тьме, пришедшей в мир во времена хаоса. И они жили еще до того, как людям даровали Святое Слово.
Ханна немного испугалась. Будто Лиат призналась в том, что сама была дьяволицей, рожденной от связи женщины и ангела, позабывших про Господа и Владычицу.
– Ты знаешь много странных вещей, – проговорила она наконец.
– Только потому, что я умею читать, Ханна. И ты сможешь, если захочешь.
– Если бы я была при церкви!
– В Дарре! Я вспомнила, Ханна! – Воспоминания нахлынули, словно очистившись от сумрака, в котором доселе пребывали, подобно зернам в замерзшей земле. – Отец говорил, что именно в Дарре король Генрих повстречал эльфийскую женщину, родившую ему наследника.
Ханна смотрела на нее все так же настороженно. Ее беспокоил этот безбожный разговор, но она сумела взять себя в руки и продолжила:
– Так это правда, что принц-наследник – полуэльф? Должно быть, правда. Инга говорит, ее свояченица была во Фриласе в тот день, когда через него проходили «драконы», и она их видела. Она говорила, что принц только наполовину человек – так ужасно он выглядел. У него были волосы чернее ночи, кожа цвета бронзы и зеленые глаза.
Лиат засмеялась. Наконец остановилась, поняв, что не слышала своего смеха вот уже несколько месяцев.
– И как свояченица Инги могла так близко подобраться к принцу? Он был со всех сторон окружен «драконами», а она увидела цвет его глаз?
– У него и вправду зеленые глаза, и он полуэльф, бедняга. Мать бросила его, едва он родился.
Лиат обернулась так быстро, что споткнулась и упала на колени, да так и осталась, замерев. Она чувствовала, что за спиной стоит Ханна. Смелая Ханна, потому что в дверном проеме показался силуэт Хью. Конечно, он, как всегда, все знал.
– Его мать никогда не говорила по-варрийски или по-вендийски. Она знала язык даррийцев и понимала похожее на него аостанское наречие. Говорят, она пришла из Альбы, где Ушедшие все еще прячутся по укромным закоулкам и выходят погулять при свете луны. Язык, на котором она постоянно разговаривала, скорее всего был салийским, и своего ребенка она назвала тоже по-салийски. – Хью улыбался, довольный тем, что от одного только его присутствия она застыла, как статуя, в ногах у Ханны. – Себя она называла Алия, что по-даррийски значит «иная», хотя принц Генрих не понимал тогда смысла этого слова. Моя старая няня в числе прочих присутствовала при родах. И рассказывала мне, что Алия, глядя на послед, самого новорожденного и кровь, обычно сопровождающую роды, сказала: «Я принесла в этот мир потоки крови. Уберите это». Младенца по ее воле назвали Санглант. – Затем тон Хью изменился, а тяжелый взгляд остановился на Лиат. – С этого дня будешь выезжать со мной. Ты ведь можешь усидеть на лошади?
Она молча кивнула.
– Тогда пойдем.
– Но… Там холодно.
– Иди. Немедленно!
Она поднялась и пошла.
5
Лиат поднялась, не глядя на Ханну и стараясь ее не замечать. Она прошла через боковой неф храма, чувствуя себя куклой, которую дергают за веревочки. Миновала Хью и вышла из церкви.
Когда она исчезла в дверях, Хью не произнес ни слова. Просто принялся разглядывать Ханну, пытаясь понять, представляет ли она для него угрозу. И как-то неопределенно кивнув, повернулся и пошел вслед за Лиат.
– Дурак! – прошептала Ханна, глядя, как его фигура исчезает в полумраке церкви.
Она опустилась на подушечку, на которой раньше стояла коленопреклоненная Лиат. И так стояла, думая о только что виденном.
Выйдя из церкви, она направилась не к себе в харчевню, а по дороге к замку графа Харла. Возможно, ей удалось бы найти способ поговорить с Иваром, которого держали теперь взаперти, а весной собирались отправить в Кведлинхейм. Было много способов поторопить его, как бы ни был он опечален тем, что девушка с юга стала наконец любовницей Хью. Надо было послать с ним письмо, когда он отправится на юг.
Тот человек, проезжавший здесь три месяца назад, носил одежду, не позволявшую определить его положения. Но поздно вечером, когда она разводила огонь в камине, видела, как он что-то пишет на пергаменте. Наверное, письмо, хоть он явно не был священником, так как носил бороду. Скорее всего какой-то солдат. Но кто из них умеет писать?
Она подобралась поближе, пытаясь заглянуть ему через плечо и чудом увидела, что он нарисовал вместо подписи какой-то символ. Она не умела читать, но как дочь трактирщика кое-какие символы понимала. И этот знала хорошо, хотя его редко видели в такой северной глуши, как Хартс-Рест.
Это был значок «королевских орлов».
V. СКРЫТАЯ ГРОБНИЦА
1
– …Ибо сказано в Святой Книге, – заканчивал брат Агиус свою проповедь, – что страдания наши не что иное суть, как кара за грехи.
«Так и есть», – меланхолично размышлял Алан, слушая слова заключительной молитвы. Он никогда не был так жалок и одновременно так счастлив, как в эти полгода. Осень сменилась зимой, а теперь и та, как вся наша жизнь, обреченная из века в век повторяться и исчезать в бесконечном Круге Единства, отступала, давая место весне. Близилось время сева. Юноша учился военному ремеслу, как воины в старинных сказаниях; как всегда мечтал и как ему обещано было на Драконьем Хребте. Однако или из-за того случая с собаками, или из-за того, что сердце его отвернулось от службы Господу и Владычице, к которой предназначил его отец, Алана избегало все население Лавас-Холдинга. Исключая Лэклинга.
– Благослови нас, – повторили, как один человек, собравшиеся верующие.
Брат Агиус воздел руки к небесам. Его сильный голос как будто создан был для долгих проповедей, которые приходилось ему произносить в Лавас-Холдинге после того, как диакониса Вальдрада захворала и говорить могла только шепотом.
– Да помилует нас блаженный Дайсан, что пребывает сейчас под десницей Нашей Владычицы. Пусть святая Цецилия, чей день отмечаем сегодня, и святой Лаврентиус, чей прах покоится в нашем храме, равно и все святые, и наша мать меж святыми, Клементия, вторая с этим именем госпожа-иерарх великого города Дарра, – пусть все они молятся за нас Матери и Отцу всех живущих, ибо милостивы и полны любви к стаду грешному. Аминь.
Алан ждал вместе с остальными слугами, пока граф Лавастин с родней не покинет храм. Он коснулся запястья Лэклинга, но тот смотрел в большой церковный витраж из красного, золотого, лазурного и изумрудно-зеленого цветов. Его голова странно склонилась вправо, и он похож был скорее на дитя гоблина, а не на человека. Почти все верующие ушли. Алан потянул Лэклинга за руку сильнее, неожиданно тот вскочил, дико озираясь по сторонам, вцепившись в его пояс. Затем полоумный вытащил грязную тряпку, развернул ее и извлек оттуда кусок крошащегося сыра и головку луковицы. Он с силой вырвался из руки Алана и, на ходу жуя, убежал в какой-то закоулок.
Алан поспешил за ним.
– Лэклинг! Ты что? Так нельзя!
– Друг мой.
Алан обернулся. Брат Агиус стоял в алтаре и смотрел на него. Его горящие глаза всегда вселяли в юношу смутное беспокойство. Алану казалось, что со времени происшествия с собаками этот взор обращался на него слишком часто. Он кивнул в ответ.
– Госпожа кастелянша говорила мне, что сначала ты предназначался служению церкви.
– Да, брат Агиус. – Алан не поднимал головы. – Я должен был поступить в Монастырь-на-Драконьем-Хвосте.
– Королевский монастырь, не так ли?
– Да, почтенный брат.
– Сожженный дотла варварами-эйка, которые убили всю братию?
– Да, почтенный брат.
– А четыре месяца назад ты не растерялся и спас их вождя от зубов этой твари?
– Да, почтенный брат.
– Почему?
– Владычица учит нас прощать, достопочтенный брат, – он проговорил это быстро, надеясь, что брат Агиус прекратит допрос до того, как обнаружит Лэклинга.
– Так ты не ненавидишь пленного эйкийца? Хотя он, возможно, был среди тех, что убили твоих будущих братьев? Может быть, друг мой, ты был обещан церкви против своей воли?
Алан, покраснев, опустил голову и промолчал.
– А твои родители? – спросил Агиус, спускаясь наконец с помоста и подходя к Алану почти вплотную. Алан почувствовал запах влажной шерсти, пряностей, что добавляли в святую воду, и волнующий аромат розового масла. Руки Агиуса были коричневого цвета и мозолисты – руки человека, привычного к тяжелой работе. Но его произношение выдавало человека благородного сословия.
– Я не знаю своей матери, брат Агиус. Усыновил меня Генрих из Осны, сын Адельгейды. Он тот отец, которого я знаю. Вся моя семья в деревне Осна, тетя Бела, сестра Генриха, ее дети, которые считают меня своим братом. Я вырос там.
– Бела и Генрих? Одно имя – как у короля, а другое так похоже на «Сабела», но в салийской транскрипции. И при этом ты – приемыш? – Острые глаза Агиуса способны были проникнуть в самую суть вещей. Так во всяком случае казалось Алану.
– Да, почтенный брат.
– Здешние люди говорят между собой, что старый граф Лавастин, дед нашего нынешнего господина, заключил сделку с дьяволом из-за этих собак. – Алан волновался и чувствовал, что волнение его подозрительно. – Также говорят, что соглашение между ними скреплено кровью, и поэтому псы подчиняются только графу или его единокровному наследнику. Я спрашивал нашу кастеляншу, возможно ли, чтобы ты был незаконнорожденным сыном графа. По моим подсчетам, он мог зачать тебя примерно в то же время, когда был помолвлен с той, на которой позже женился. Незаконнорожденный, прижитый с женщиной низкого звания, в тот момент был бы некоторой помехой для него, не правда ли? Многих таких бастардов отдают потом церкви, чтобы они не становились на пути законных наследников.
Что-то в его тоне заставило Алана поднять глаза и выпалить:
– А вы, брат Агиус? Вы не бастард, отданный церкви против своей воли?
Агиус даже не улыбнулся.
– Нет. Я принял сан вопреки воле родных. Меня хотели женить на женщине, которую я не любил. Это было хорошей партией для нашего рода, но не для меня, ибо тогда я уже отдал свое сердце в дар… – Он запнулся, но после короткой заминки продолжил: – … Нашей благословенной Владычице. – Тут он приложил руку к сердцу. – И Владычица благословила мое служение. У меня был брат, моложе меня на год и более склонный к такому браку. Вместе мы убедили невесту, что с ним ей будет лучше. Поэтому в восемнадцать лет я принес свой обет, а мой брат вскоре женился. Теперь он мертв, убит в одной из войн, которую вел король Генрих.
Агиус говорил об этом спокойно, но Алан видел, как глаза его сверкали гневом и уголки рта кривились от сдерживаемой горечи.
– Но у тебя ничего общего с… Хотя сильная кровь часто делает ребенка больше похожим на мать.
Алан не сразу понял, о чем он. «У тебя ничего общего с графом Лавастином». Вот что имел в виду брат Агиус.
– А что, если я действительно графский сын? – спросил Алан, недовольный тем, что о Генрихе из Осны даже не упоминается в разговоре. – И был усыновлен? Даже если это так, граф, должно быть, хотел избавиться от меня.
– Ну конечно, ты думаешь, что все происходящее сейчас неспроста, верно? И я так думаю. Многие благородные господа выказывают благоволение и поддержку бастардам, рожденным от благородной крови. Если твое сердце в самом деле тянется к церкви, ты можешь подумать о той пользе, которую принесешь Владычице и блаженному Дайсану. Дворянский сын сумеет дать нам земли и доходы, а его родитель, если силен и достаточно любит ребенка, может основать специально для него монастырь или храм.
– Даже если так, – прошептал Алан, – сейчас я всего лишь купеческий сын. Я никогда не докажу своего дворянства.
Даже если бы и хотел, чтобы это было правдой… Но ведь бастард мог не только стать священником, он мог поступить на королевскую службу, мог унаследовать титул, который позволит ему получить военный отряд, а если нет, то вступить в элитную королевскую конницу, подразделение «драконов».
– Я изучил все метрики за тот год, в который ты, скорее всего, родился. Среди детей, рожденных тогда, было лишь трое безымянных, о судьбе которых узнать не удалось. Остальные либо умерли в младенчестве и вошли в Покои Света, и записи об их смерти внесены в приходскую книгу, либо… Тех, кто выжил, я знаю: одна девочка, что рождена была законно – женатой парой, с родителями уехала из этих мест. Остальные были рождены незамужними женщинами, чьи имена не указаны, хотя одна из них понесла епитимью за свои грехи. Увы, диакониса, служившая в те Дни в Лавас-Холдинге, умерла, но у здешней поварихи на удивление хорошая память. Она уверяла меня, что больше никто в тот год не рожал, и не помнит ничего ни о каком другом найденыше.
Алан попытался представить себе, что значит для него быть признанным сыном графа Лавастина, плоть от плоти… Но он видел перед собой только лицо своего отца Генриха, грустное лицо, когда он вспоминал о матери Алана. Женщине, которую Генрих из Осны любил.
– Тебе нечего сказать? Ты честолюбивый юноша, не так ли?
– Наследником будет дочь лорда Жоффрея, рожденная прошлой осенью. Я слышал, они говорили об этом.
– Если выживет. И если не найдется более достойная кандидатура. Госпожа Альдегунда происходит из вендийцев. Здесь у нас Приграничье, но все люди предпочли бы видеть своим сюзереном человека варрийской крови. Законный он сын или нет.
– Этого не доказать, – повторил Алан, чувствуя себя очень неуютно под градом вопросов Агиуса. Почему священник не оставит его в покое? – Я не слышал ни от кого из местных о романе графа со служанкой. Если б такое было, без сплетен бы не обошлось. У графа Лавастина уже была дочь? И пусть она умерла, вскоре наш господин опять женится.
– Возможно. Сейчас о смерти его жены и дочери говорят только то, что это, дескать, ужасное событие. Да и бог с ними. Без сомнения, если граф захочет узнать обстоятельства твоего рождения, он это сделает. И это не мое дело. Он не мой родственник, и, как человек церкви, я не очень интересуюсь мирскими делами. – Он заговорил быстрее и казался поглощенным своими делами. – Я поговорю с сержантом Феллом и мастером Родлином. Хотелось бы, чтоб ты каждый день уделял мне около часа времени, все же ты был предназначен церкви. Обучу тебя письму и чтению.
Агиус резко повернулся к алтарю, опустился на колени и начал молиться. Алан осторожно спустился с помоста и попытался выйти. Слишком поздно! Одетая во власяницу, с волосами, посыпанными пеплом, Види стояла коленопреклоненная, на холодной земле перед входом в церковь, и прошло уже десять дней с тех пор, как капитан видел ее на сеновале с молодым Эриком. Капитану не хотелось давать ход делу, но… Были другие свидетели, и не оставалось ничего, кроме как потребовать, чтобы девушка принесла публичное покаяние. Брат Агиус всегда желал, чтобы грешники несли полную епитимью, без всяких послаблений. Эрика удалось отослать в родную деревню, где диакониса могла проявить по отношению к нему большее снисхождение.
Итак, Види плакала, и глаза ее, полные слез, уже не были такими красивыми, как раньше. Кожа на лице потрескалась от холода, а руки покраснели и покрылись ссадинами. Свои сыр и лук Лэклинг оставил на виду как приношение для нее, хотя и знал, что на время епитимьи девушка посажена на хлеб и воду. Сам он прятался по-прежнему в углу церкви. Увидев Алана, кинулся к нему. Его речь звучала как рычание лесного зверя. Види всхлипывала от стыда. Проходившие солдаты остановились, чтобы поглазеть на нее. Алан быстро подошел и спрятал сверток с едой под полу ее власяницы.
Она проглотила слезы, а рука сжала сверток.
– Ты принес это мне? – прошептала она. – Грешно помогать тому, кто присужден к епитимье. Ты же не священник, чтобы отпускать грехи.
– Не такой уж великий грех, – быстро проговорил Алан. Он не мог не пожалеть ее. Лэклинг что-то заурчал позади. – И это не я, а Лэклинг.
Она подняла голубые глаза на Алана.
– Я этого не забуду, – сказала она, обращаясь к Алану, а не к Лэклингу.
Урод скорчил рожу и попытался что-то выговорить. Она вздрогнула и отвернулась, а тот всего лишь хотел произнести ее имя.
В дверях появился брат Агиус.
– Друзья мои, – он подошел к ним, – сострадание есть добродетель, но наказание очищает душу. За то, что ты, Алан, остановился и заговорил с ней, будешь поститься весь следующий день Владычицы и размышлять об уроке, что я преподал сегодня. И да помилует Владычица твою душу. Аминь. Теперь пойдем. Я поговорю с обучающими тебя.
Как и все, Агиус не обращал внимания на Лэклинга. Алану не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться. Что он мог сделать для Види? Она, как и все, избегала его после возвращения графа и случая с собаками, но ему было больно видеть плачущую девушку перед входом в церковь. Диакониса Вальдрада никогда не была столь жестокосердной. Лучшее, что можно было сказать об Агиусе, что к себе он был так же суров, как и к окружающим.
Лэклинг покрутился около Види, но та упорно его не замечала. Наконец он потерял терпение и побежал за Аланом. Это существо было таким же верным, как и собаки, но в отличие от них содержали его куда хуже. Он совсем не получал мяса, даже по праздникам, слишком расточительно было тратить дорогие продукты на его кормежку. Кроме странно перекошенного лица, он был наделен редкостной худобой, низким ростом и смешной походкой: переваливался, как утка на кривых ногах. Даже жуткие псы, готовые загрызть кого угодно, проявляли к нему полнейшее безразличие, хотя, конечно, он не мог повелевать ими, как граф или Алан. Алан жалел его и по возможности защищал дурачка от злых насмешек и жестоких выходок со стороны молодых обитателей замка.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?