Текст книги "Живая вода времени (сборник)"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zhivaya-voda-vremeni-sbornik-47581.jpg)
Автор книги: Коллектив Авторов
Жанр: Современная русская литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +12
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
В этот момент двери троллейбуса открылись и выпустили Коромыслова наружу. В раздумье он постоял на тротуаре и с удивлением угадал станцию метро Кропоткинская и тот же Гоголевский бульвар. Улицы, здания, памятники, книжный и продуктовые магазины постепенно стали на свои места. Прямо перед ним в прозрачном воздухе с невыразимой благостью сияли золотые купола храма, а в некотором отдалении, сверху, с гранитного постамента глядел на него несокрушимый бородатый анархист. «Надо же: бегал, бегал по закоулкам и опять воротился на бульвар!» – подумал он о себе.
У пешеходного перехода малиновый огонь светофора сменился на зеленый. Собравшаяся толпа хлынула к метро, увлекла за собой Алексея Романовича, как-то жалко притихшего, потерянного. С лотка он купил полиэтиленовую сумку, с облегчением кинул в нее сверток, туда же сунул бейсболку – без головного убора его труднее вычислить – и начал спускаться к эскалаторам.
В свой дом Коромыслов не вошел сразу, а погулял независимо у подъезда, огляделся, нет ли поблизости переодетого опера, не увязался ли за ним поджарый делить добычу. Небось, рыскает где-то и злится, ведь унесенный им портфель с валютой не равноценен целому состоянию в свертке.
В подъезде было тихо, на лестнице ни одной живой души. Коромыслов на цыпочках поднялся на верхний пятый этаж, бесшумно вставил в замочную скважину ключ, тихонько открыл дверь и так же тихонько притворил ее за собой.
Боже, наконец он дома. Нервы совсем сдали, Алексей Романович почувствовал острую, знобящую боль в сердце, кинул под язык таблетку нитроглицерина и, затолкнув сумку под диван, в чем был прилег отдохнуть. Слава Богу, операция завершена, хотя и с досадной потерей, но с крупной компенсацией. Вряд ли его отыщет поджарый. «Ох, Ксеня, – мысленно обратился он к своей будущей невесте, – знала бы ты о моем приключении, обхохоталась бы!.. Могу я, могу еще бегать молодым лосем!» И стал думать, как бы понадежнее спрятать прибыток. Осторожность не помешает, вдруг нагрянут с обыском, найдут улику – и пропадешь ни за что.
Боль, кажется, отлегла. Он достал сверток – посчитать купюры и одному решить, сколько баксов выделить на путешествие, сколько отложить в запас, на квартиру. С благоговением и страхом развернул упаковку и замер: кукла! Неужели кукла?! Да, так и есть: сверху уложены рядком две фальшивые стодолларовые купюры, под ними несколько наших десятирублевок и две стопки аккуратно нарезанной бумаги.
События этого дня вихрем пронеслись в голове Коромыслова, и он понял окончательно: поджарый и оранжевый, подставной милиционер, надули его как глупого провинциала. Махинаторы действовали заодно и по отработанной схеме разыгрывали спектакль. Нутром он чувствовал подвох, недаром же хотел увильнуть, скрыться в подземном переходе – и все-таки клюнул на дешевую приманку. Алексей Романович не мог простить себе детской оплошности, лег на диван, сжал виски ладонями – и так пролежал недвижно всю ночь.
В понедельник Коромыслов не вышел на работу. С ним случился приступ, он успел вызвать «скорую», после чего две или три недели провалялся в больнице. Медсестры рассказывали, что в бреду он все звал к себе Ксению и грезил островами Кука.
Узнав о его несчастье, Донская опечалилась и сказала своей подруге Эльвире: «Ну и нашла ты мне кавалера… Вахлак вахлаком да еще сердечник!»
Спустя несколько дней по туристической путевке она улетела с каким-то молодым боксером в Турцию. Боксер занимался перепродажей краденых машин, еще не разбогател, но как уверяла Эльвира, был перспективен и подавал хорошие надежды стать богачом. Пока Коромыслов копил деньги на увеселительную поездку, Ксения страшно мучилась, колебалась между ним и бритоголовым парнем – и наконец сделала твердый выбор.
Сергей Соколовский
Недопетая любовь
Отзвенит Судьбы вечный колокол,
Приготовят меня ко сну,
Но душа моя белым облаком
В неземную рванет весну.
А когда родня перекрестится,
Предрекая мне упокой,
Я вернусь к тебе ясным месяцем,
Подожди меня за рекой.
Жизнь – бескрайняя. Память – светлая.
Погрустим с тобой у воды.
Ты – любовь моя недопетая,
Отраженье моей звезды.
Тропа неисповедимая
Горит полночная звезда,
Горит во мгле, не догорает.
Куда зовет меня, куда? —
Один Господь об этом знает.
И я, отверженный Судьбой,
Иду, как инок нелюдимый,
Пред тем, как стать самим собой,
Тропою неисповедимой.
* * *
Опрокинулось ясное солнышко.
Из потемок доносится брань.
«Сторона ли моя ты, сторонушка,
Вековая моя глухомань!»
Закатилась надежда-горошина.
Накопились земные грехи.
Позабыта душа, позаброшена,
И остались нужда и стихи.
С изможденным лицом, как уродина,
Где давно ни купить, ни продать, —
Глухомань моя, вечная Родина,
Вековая моя благодать!
* * *
Мне б родиться сотню лет назад,
Пробудиться в запахе весеннем,
Окунуться в яблоневый сад,
Где закатом догорал Есенин.
Мне б разбить тоталитарный лед
На глазах невыносимой скуки
И рвануть на тыщу лет вперед,
Где любовь опережает муки.
* * *
Отшумел камыш последней пьянки.
Отгуляла молодость моя.
Не слыхать есенинской тальянки.
Только грусть да крики воронья.
Только жизнь беспомощно бледнеет,
Да костер давно минувших дней
Одиноко светит и не греет
На опушке памяти моей.
* * *
Там вдали, за каменной грядою,
Зеленеют хвойные леса.
И туман, склонившись над водою,
Поднимает руки в небеса.
Затаив надежду и тревогу,
В предрассветной зыбкой тишине
«Выхожу один я на дорогу»,
Что, как ветка, тянется ко мне.
Вдалеке, за черными холмами,
Слышу песню тихую твою.
Но любовь и пропасть между нами,
И один, как проклятый, стою.
* * *
Жизнь откровением чревата,
И дни отсчитаны Судьбой.
Где правых нет и виноватых,
Есть право быть самим собой.
Но посмотрев на вещи здраво,
Какое счастье – в землю лечь,
Где виноватых нет и правых,
Где права нет себя сберечь!
* * *
Положи мне цветы в изголовье,
Поцелуй на груди Божий крест.
Я с тобой исцелился любовью
И теперь дотянусь до Небес.
Пожелай мне светлейшего края
И о прошлом одна не грусти.
Я при жизни тебя выбираю,
А за то, что не вечен, – прости.
Ангел-хранитель
Друг мой единственный, ангел-хранитель,
Криком души раздели мою боль,
Может, услышит Небес Повелитель
И разрешит не расстаться с тобой.
В пекле страдания сердце пробито,
Вскрыты глубокие вены дорог.
Сколько еще здесь тоски пережитой,
Сколько терпенья испытывал Бог?!
Ангел, прости мне молчанья минуту,
Слезы скупые надеждой утри.
Видно, душой я предчувствую смуту:
Смуту снаружи и смуту внутри.
Владлен Дорофеев
Из цикла «Покоритель Москвы»
Джохар
Боль обожгла глаза, пронзила насквозь, и душащая теплая кровь обагрила грязно-бурый заплеванный привокзальный снег.
Падая, Джохар понял, что проиграл эту схватку какому-то уроду. Хлопнувшись в холодное снежное месиво, он завыл от всепоглощающей, бессильной боли, но не телесной, а той, что внутри, где-то в самой глубине, в сердце, вне сердца, в душе. Завыл, заскулил, завизжал так, что противник застыл на мгновение.
Этого оказалось достаточно. В безумном прыжке Джохар выбросил тело вперед, и как остервеневшая дворняга, оскалив окровавленные клыки, вцепился ими что есть силы в оголенную и смердящую ногу бомжа. Тот только охнул, присел и, с шумом испортив воздух, рухнул, глухо ударившись затылком об оледеневший асфальт.
Джохар вскочил, харкнул горечью на поверженного, ринулся в толпу бродяг. Те испугались, расступились и еще долго смотрели вслед улепетывающему со всех ног Джохару. Он спиной чувствовал ненавистные взгляды, понимал, что силы на исходе, и бежал, бежал, обливаясь слезами обиды и страха.
И все-таки он выжил! Если бы. если бы он остался лежать в том дерьме, забили бы до смерти. Да, да. Они-то видели, как он выхватил у вьетнамца баксы – плотную пачку «зеленых». За нее забили бы. Без передыху… Насмерть!
Джохар долго еще бежал. Так ему казалось. На самом деле он плелся, еле передвигая ноги. Брел по темным переулкам и дворам, поминутно оглядываясь, боясь, что ведет за собой «хвоста». Нервная дрожь в коленях мешала ходьбе. Перехватывало дыхание. И голова кружилась, как будто снова он в горах скрывался от бомбежки.
Давно надо было уходить. Все соседи, побросав квартиры, подались к своим, за Терек, в Россию, еще полгода назад. Но мать все чего-то ждала и продолжала стеречь картинки в музее. Кому они нужны, тряпки расписные! Видел он, как горел музей. Хорошо горел. Даже мокрый снег, валивший с чадящего неба, не мог затушить огонь. Джохар только и успел в этом пылающем аду слегка присыпать острыми осколками оплавленного кирпича, еще обжигавшего сбитые в кровь ладони, остывшее тело поседевшей вмиг матери. Из соседних развалин заработали снайперы. Забавлялись, наверное. Уходить надо было. В горы. Не до похорон.
Ему везло. Набрел на расстрелянный взвод пехотинцев. Автоматы брать не стал – тяжелые. По вещмешкам собрал провизию: банки тушенки, сгущенки, галеты, спички. Новобранцы, наверное. У обстрелянных, что давно в бою, иной раз по три дня жратвы не было, сам им картошку носил по вечерам. А эти еще при сигаретах. Нашел шапку, почти новую, офицерскую, опаленную только слегка. Снял штык-нож. Так и вышел ночью из города. Не стреляли почти.
Вообще, ему повезло в жизни. В Грозном уцелел, в горах не замерз, с голоду не подох. И сегодня вот выжил. В Россию вышел и теперь год в Москве обитает. Любой бомж, мент, шлюха каждая на Курском вокзале знают – нет среди них ему ровни. Оттого и прозвали его так гордо – Джохар. И хотя хрупок и мелок, бил всех. Хитростью бил, сноровкой. Жестоко бил, коротко, быстро, наскоком.
Дрожь улеглась, но осталась разбитая вялость в теле, тяжелый гул в голове, и вновь четко обозначилась острая боль в носу.
Загреб в пригоршню свежий снег. Оттер грязные ладони, запекшуюся кровь с лица. И только тут понял, что руки свободны! А ведь он потому и драться толком не мог, что зажимал все время в правом кулаке те самые доллары. И когда бежал. Да, да. Всю дорогу они были при нем!
Разбитые губы безвольно затряслись, мутный взгляд заметался по сторонам. Еще мгновение – и он забился бы в истерических конвульсиях, как вдруг ощутил, что что-то пружинит под левой ногой. Осторожно, будто наступил на гадюку, перенес грязный ботинок в сторону и сквозь пелену слез разглядел знакомый сверточек заветных долларов. Вот они, родненькие, хорошие такие! Целехоньки!
«Значит не зря все, значит, все не зря», – шептал он, направляясь на свет торговой палатки.
Долго изучал за заиндевевшими стеклами скудный товар в ярких упаковках.
– Ты че там хлебальник раззявил? – начала разминаться базарным рыком продавщица.
Джохар только улыбнулся в ответ:
– Пакеты есть? Чтобы много выдержали.
– Даже с девками голыми, – примиренчески ответила она.
– Два, – твердо произнес Джохар.
– Деньги гони, – радостно донеслось из узкого окошка.
Джохар с трудом снял резинку с тугой пачки. Смахнул грязь с верхней купюры и поднес ее к освещенной витрине. Сто! Он немного полюбовался серо-зеленой бумажкой с портретом незнакомого длинноволосого мужика и покрутил ею перед окошком.
– В общем, так. На все. Сама знаешь чего. В два пакета.
Обалдевшая баба долго не могла сообразить, с чего начать. Сто долларов! Без сдачи!
Она перебирала бутылки, двигала ящики, выуживая оттуда ананас, банку мидий. Замершие скрученные пальцы не слушались ее, и она с трудом выбивала на калькуляторе очередные цифры.
– Слышь? «Колу» или «Спрайт»?
– И то, давай, и то, да шампанское «Советское», а не «Спуманту».
Дожахр балдел. Не зря все, не зря! Он выжил и теперь не торопил продавщицу. Наслаждался ее смятением. Сегодня его день!
Наконец сбоку заскрипела дверь. Баба появилась в клубах пара, выволакивая за собой пакеты. Она долго гладила бумажку. Придирчиво подносила к свету. И успокоившись, поинтересовалась:
– Дотащишь?.. Ну, давай, фартовый!
Метров пятьдесят, напрягая жилы, он еще тащил мешки-пакеты по безлюдному переулку. Но выдохся возле притулившейся к забору хрущобы. Недолго думая, побросав покупки «на авось», зашел в подъезд. Потом в другой. Вот то, что надо! Вскоре загрузил в детские санки свои мешки и споро двинулся в путь.
Он торопился домой. Потеряв настоящую семью, он теперь создал свою, за которую думал и решал, которую кормил и воспитывал. Он мнил себя главой семьи, большой, дружной и сильной семьи, где каждый за всех и все за одного, а он в ответе за всех.
Остановился. Порылся в пакетах, выудив оттуда бутылку и сигареты. Прикурил и тут же сделал несколько обжигающих глотков из горлышка, глубоко затянулся на закусь. Через мгновение повело.
Повод сегодня был. И не из-за того, что выжил, нет. К тому Джохар уже привык. И куш здесь ни причем – бывали и покруче. Главное что уходил этот проклятый год. тринадцатый год его жизни. Джохар был суеверен и мечтал быстрее разменять «чертову дюжину».
Щелчком указательного пальца он привычно отбросил в сторону дымящийся «бычок». Санки легко побежали за ним.
Джохар торопился удивить и порадовать своих и вместе с ними отметить свои четырнадцать лет.
Там, в подвале старого заброшенного особняка, где пол с подогревом от проходившей под ним теплотрассы, его ждала малышня с Урала. Петька, Юрка и Роберт, наверное, пригорюнились уже вокруг Верки. «Интеллигенточка» из Питера, самая старшая среди всей братвы, по привычке, голосом отгоняет тревогу. И только молчаливый Игорек Тираспольский, наверное, «ломится на «Моменте», развалившись на горячей крышке люка. Иногда он снимает с головы целлофановый пакет, смотрит по сторонам выпученными красными, ничего не видящими глазами, подхихикивая. Он сейчас обалдеет. Все обалдеют! Всю ночь пировать будем!
Вот она – родная дыра в заборе! Он уже почти дома.
Но что это? Что?! Сквозь деревянный скелет открывалась удивительная картина. На залитом светом многочисленных фар дворе дома суетились люди. Их силуэты то появлялись, то исчезали в клубах пара, что валил из подвала. Две машины «скорой», включив иллюминацию, умчались в ночь.
Вмиг отрезвев, Джохар понял: случилось страшное. Этот трижды проклятый год, тринадцатый год его жизни, никак не хотел отпускать.
Опомнился, когда услышал рядом похрустывание снега под чьими-то тяжелыми шагами. Метнулся в тень, рывком вытянул санки.
В дыре появился мужик-пижамник из соседнего дома.
Джохар сделал шаг на свет:
– Дяденька! Что там?
– А ты откуда пацан взялся?! Не оттуда? – он кивнул в сторону заведенных машин. – Беда там. Обварились все. Трубы прорвало. Кипяток. Девка спасала. Так насмерть. Остальных увезли. Так ты оттуда?
– Не-е-ет. – еле смог выдохнуть из себя Джохар.
Инстинкт самосохранения
Что за сила пробудила ее среди ночи, вышвырнула из постели, заставила мчаться в аэропорт? Татьяна не узнавала себя – нечто подобное чувству звериного гона подчиняло ее волю бессознательному стремлению домой, в Москву. Привычка к жесткой отработке графика репетиций и выступлений давно застраховала ее от неожиданностей. За двадцать лет гастрольных мытарств она так и не научилась терпению транзитного пассажира и постояльца заштатных гостиниц. Теперь каждое новое предложение встречала в штыки, соглашаясь только на хорошо спланированные гастроли, степенно вживаясь в роскошь дорогого номера, негу курортного пляжа, респектабельную нарядность вечерних моционов. И, вдруг, сорвав программу, она мчалась в душный город, хватая случайный билет, продираясь сквозь толпу, вскакивая в отходящий в аэропорт автобус, едва успевая на самолет – скорее домой, домой! К себе домой! От этой лощеной стандартной гостиничной обстановки в свое огромное кресло, на свой пушистый ковер, в теплоту любимых мягких тапочек, в свой просторный халат.
Сначала Татьяна была уверена, что решила это давно. Что ж тут такого? Она все подгадала, как когда-то со свадьбой. Сегодня их годовщина и ее день рождения! И они отметят этот двойной праздник по традиции втроем – с мужем и сыном. Она испечет свой фирменный «Наполеон». Ребята всегда его уплетают за обе щеки. И сделает салат обязательно из печени трески.
Но что-то мешало ощутить радость возвращения. Уверенность таяла под нарастающим ожиданием беды, причина которой. Причина? Вчера. На фестивале! Но не из-за девчонки же этой! Сколько их. Так и дышат в затылок! У одной голос, у другой фигура! А у кого из них характер, чтобы бороться, как боролась она?! Эстрада – ипподром, только круги – по спирали. И чем выше, тем больше надо работать. локтями. И никто, никто не протягивает руку, а ногу норовит подставить каждый. Что голос, фигура? Выживает, как в любом деле – характер. Что они знают об этой борьбе? Да и хотят ли знать? Нет, они обречены! Обречена. Вот запала девчонка в душу! Татьяна в голос спросила себя: «Все-таки, почему я проголосовала против? Одна из всего жюри?»
Таксист растерянно взглянул на Татьяну, она незаметно сменила напряженную позу.
Черт ее дернул согласиться возглавить жюри! Впрочем, она только высказала, что думает. Но она так не думает! Девчонка была лучшей. Это понятно. В ней есть зерно. Талантлива. Впрочем, талант – это труд, лучше сказать – даровита. И все-таки, почему она в последнюю минуту вместо «да» сказала «нет»? Неужели испугалась? Верно. Ошибки быть не может. А девчонка даже не расстроилась. Взгляд уверенный, спокойный – это уже характер. Характер! Тем лучше. Такая чем позднее появится. Но не из-за девчонки же все это?
Вот и приехала. Дома! Да, она давно уже называла московскую, а не родную киевскую квартиру, домом.
Всякий раз Татьяна с особым чувством переступала порог своего подъезда и замирала, переводя дух. Ласково проводила рукой по стенам старого парадного, ощущая их прохладу, их шершавую близость. Потом, не вызывая грохочущий лифт, медленно поднималась по высокой крутой лестнице на четвертый этаж, бросала взгляд на дверь и робко нажимала кнопку звонка. Дверь обычно открыть было некому, и она долго шарила рукой в большой дорожной сумке в поисках ключа. Но сегодня все должно быть иначе! Сегодня ее день рождения и годовщина их свадьбы – Виталий должен быть дома.
Зажмурив глаза, нажала кнопку звонка.
Действительно, дверь быстро распахнулась, и в рассеянном полумраке проема Татьяна увидела широко раскрытые глаза с остатками вчерашней косметики на бледном, заспанном лице молодой женщины. Удивление пришло потом, когда Татьяна рассмотрела свой домашний халат и любимые тапочки, отороченные рыжим мехом, на незнакомке.
Кто это?! Родственница, знакомая? А может, подружка сына? Для Алешки старовата. Татьяна, теряясь в догадках, стояла на пороге своей квартиры, прислушиваясь больше к сердцу, чем к мыслям. Сердце-вещун противно заныло сейчас, предсказывая опять что-то неприятное, ненужное ей, но уже неминуемое в своей страшной разрушительной откровенности. В этот момент она почувствовала себя незваным гостем, нарушившим покой хозяев. Захотелось немедленно перенестись обратно в сочинскую гостиницу, а сюда приехать через положенные два дня, открыть ключом дверь в пустую квартиру и привычно распластаться в кресле, осмотреться. Ну, нет, чепуха! Она родственница или соседка. Татьяна поверила бы сейчас во что угодно, только не в то страшное, что твердило ей сердце.
– Вы Таня? – спросил ее низкий волевой голос, совсем не вязавшийся с этим юным созданием. – Здравствуйте. Так неожиданно все. Мы с Виталием вас не ждали сегодня. Мы. Вы проходите.
Они с Виталием? Причем тут Виталий? Причем здесь ее муж и эта девочка? Какая между ними связь?
Татьяна криво улыбнулась этому слову – «связь», которое могло оказаться к месту, но тут же прогнала прочь черную мысль.
– Ну, входите же! – приказал все тот же голос.
– А где Виталий?
– Он внизу, что-то там с машиной. Странно, почему вы не встретились. А впрочем, это к лучшему. Он все собирался, да никак, – загадочно пояснила незнакомка, привычным движением поворачивая ручку замка в двери. – Меня зовут Света. Это хорошо, что его сейчас нет. Он все собирался.
Света взяла с зеркальной тумбочки сигареты и пошла в комнату.
– Курите? – и, не дожидаясь ответа, закурила, глубоко затянулась и долго выпускала дым. Татьяна опустилась в кресло и тоже машинально закурила, закашлялась и принялась тщательно тушить сигарету в пепельнице.
– Это хорошо, что его нет, – продолжала Света. И после короткой паузы вдруг твердо произнесла: – Он любит меня. Я тоже его люблю. Это уже давно, с позапрошлой весны. Мы вместе копали тогда сарматские курганы. Виталий жалел вас и не говорил, но так продолжаться долго не могло, вы понимаете. – Она на мгновение замолчала, нервно прикусив нижнюю губу. – Вы разные с ним люди, а нас многое объединяет: вместе работаем, вместе почти каждый день. Он переедет ко мне. У меня квартира. Вы, конечно, сами после сегодняшнего.
Татьяна уже не слушала. Что-то замкнуло в сознании: только звон в ушах, гул в голове и туман перед глазами. Слезы бессознательно навернулись и текли по щекам, предательски размывая косметику. Света все еще говорила, изредка ее низкий голос срывался, иногда она о чем-то спрашивала, прикуривая сигарету от сигареты.
Почему она здесь? Почему она курит в ее квартире? Кто дал ей это право? Ходить в ее халате, в ее тапочках, по ее квартире? Любить ее мужа? Откуда и кто она? Наваждение какое-то!
Постепенно в Татьяне накапливалась злость, как тупая боль распространялась по всем клеткам организма, проникая в ядро каждого атома, но не было сил говорить, думать. Только вопрос: «Кто она и откуда?» – буравил сознание, не приходил лишь ответ. Все, как на экзамене – растерянность от незнания и полное безразличие с неопределенной надеждой на судьбу, которая должна вывезти на всех парах из этой тесноты. Она не услышала своего голоса, спросившего: «А почему ты в моем халате?» Не видела, как упал этот халат и как, играя молодым телом, бесстыдно стояла перед ней Светлана.
Зачем ей мой муж? Что ей от него нужно? Какие радости он даст ей, какое счастье? Год, два, пять, а там Виталий совсем перестанет ее интересовать со своим характером и болячками.
Она жалела мужа, жалела себя, жалела Свету. Все эти чувства – злости, утраты, жалости – возникали и умирали где-то в стороне, вне ее, вместе с мыслями и вопросами.
Сколько это продолжалось, Татьяна уже не знала. До ее сознания не сразу дошел звук открываемой двери, приглушенные голоса в прихожей, почти мгновенный щелчок замка, торжественное своей траурностью светино «Прощайте!» и стук захлопнувшейся двери.
Возможно, она спала или была в другом состоянии, но пробуждение принесло обжигающую головную боль, разбитость.
Неужели Виталий ушел? Татьяна даже попыталась окликнуть его, но никто не отзывался. Значит, ушел. Вот так просто взял и ушел. Но почему? С ним случалось подобное, но никогда он не заходил так далеко, чтобы принимать кого-то дома. Еще в такой день. Ничего не объяснив, ушел! Значит, серьезно? «Он любит меня. Я его тоже люблю.» Что, собственно, возомнила себе эта девчонка? «Он любит меня». Да если на то пошло, Виталий кроме себя вообще никого не любит. Нет, с ней все понятно, но с ним-то что? Испугался? Попался на месте преступления и испугался, убежал. Сейчас прибежит! И как всегда вместо объяснения будет молчать, виновато поглядывая поверх головы. А если не прибежит, не придет? На что можно надеяться после двух десятилетий супружеской жизни, которые каждый из них прожил по-своему? На любовь? Чушь! На привязанность, привычку? Но и это к ним мало подходит. Тогда что же остается? Общий сын, который живет у бабушки?
Так вот, значит, где крылась причина сегодняшней тревоги! Она чувствовала, что произойдет что-то страшное, непоправимое, и где-то в душе даже знала, откуда придет беда. Девчонка. Опять девчонка! И взгляд тот же, уверенный взгляд голубых глаз. Они ощущают за собой какую-то силу, которая позволяет им вот так спокойно смотреть тебе в глаза в любой обстановке. Нет, такая не отпустит от себя мужика, который бросил жену. Бросил жену. Неужели ее бросили? Оставили одну!
Одиночество! Впервые за много лет она почувствовала себя одинокой, одной на всем белом свете, и ей стало страшно. Это был особый страх покинутого всеми человека. Она, привыкшая сознавать свою необходимость каждую минуту, теперь оказалась не нужна! Ее заставляли бежать по жизни, как по лестнице – все вверх и вверх, убеждая в необходимости успехов. Бросаясь от конкурса к конкурсу, от фестиваля к фестивалю, бороться за звания, призы, дипломы, съемки; вставлять палки в колеса конкурентам или просто делать вид, что не замечаешь, как они наступают тебе на пятки. И вот случайный пассажир резко нажал на стоп-кран, момент. И все полетело к чертям! Теперь она другой, не нужный человек, не достойный любви, а только жалости, и любая соплячка вправе лишить ее простого бабьего счастья! Нет, сейчас только не одна! Кто-то должен быть рядом.
Татьяна бросилась к телефону, набрала первый пришедший на ум номер.
– Алло! Алло!
– Да-а-а, слушаю, – раздался на другом конце раздраженный сонный голос.
– Алло! Маша, это ты?
– А кто же еще?! Танюха? Ты уже вернулась? Который час?
– Кажется, десять.
– Десять! Я всегда знала, что тебе будет приятно, если у меня прибавится пара морщин. Скажи, ты сошла с ума или влюбилась? Мы вчера писали фонограмму в ночную, и я только в шесть легла.
– Маша, у меня.
– Я все знаю.
– Знаешь?!
– Да, у тебя южный роман, и ты не знаешь, как теперь жить. Я тебя научу, если позвонишь часа через четыре. Ладушки?
Татьяна вздохнула, но не спорила:
– Хорошо.
– Ну, вот и умница! Целую, звони.
Она вяло опустила трубку и вдруг бросилась к дверям. Сейчас в любимом подъезде ей показалось душно и пыльно. Неприятно резанули взгляд давно немытые мутные окна. Татьяна настойчиво заколотила в соседнюю дверь. Там жил Толик, что-то вроде детской дворовой дружбы. Простой сердечный парень, холостяк, всегда находил для нее какие-то добрые слова, обычные, но бравшие за душу своей теплотой, а может, чем-то иным. Но где же ты, Толик? Дверь не открывалась, а Татьяна еще долго стучала и нажимала кнопку звонка. Опять нахлынули слезы, и она зарыдала в голос.
Она не помнила, как оказалась в своем кресле, как заснула. Наверное, эти минуты забытья прибавили ей сил. Постепенно приходило какое-то болезненное спокойствие, а с ним и ясность мысли. Тренированные нервы артистки, воля, закаленная в профессиональных поражениях, которых было еще больше, чем побед, возвращали сознание.
Ну, нет! У нее дом, сын, в конце концов – работа, ставшая жизнью. Главное сейчас – не вешать нос. Так уже было когда-то в прошлом.
На заснеженном шоссе машину неожиданно бросило юзом влево, на встречную полосу. Прямо на маленький «жигуленок» надвигалась громада «Икаруса». Она испугалась, очень испугалась. Мгновенно прыснули слезы. В них было все – и злость на машину, и жалость к себе. Вот тут сработали нервы, сработала воля и, уже опережая сознание, руки спасительно выруливали влево, возвращая машину. Еще бы мгновение – и все! Да, но тогда было страшнее!
Решительным движением она вытолкнула себя из кресла, брезгливо, двумя пальцами подняла халат с пола и отправилась в ванную.
Пока Татьяна принимала прохладный душ, халат кипятился в тазу на кухне.
Теперь главное – полностью успокоиться. А чтобы успокоиться, нужно что-то делать. Нет, прежде поесть.
На кухню вошла, казалось, уже спокойная, будто вышла на сцену. Открыла холодильник и, словно обожглась, отдернула руку. «Все это не мое! Это она покупала, а может, он для нее! Тогда прочь, все прочь!» С яростью Татьяна принялась опустошать холодильник, отправляя в мусоропровод свертки, кульки, пакеты и банки.
– Все прочь! Все! – повторяла каждую секунду. – Так. Теперь пылесос.
Она везде открыла окна, дверь на балкон, и принялась тщательно пылесосить полы и мебель.
– Чтобы и духу их не было, – объясняла себе каждый свой поступок. Собирала белье в прачечную, покрывало – в химчистку.
Наконец она устала. Вернее, почувствовала это, когда увидела свое лицо в зеркале. Заинтересованно приблизилась. Присела на пуф и вгляделась в отражение. Может быть, здесь иначе падал свет, а может, просто от зазолотившегося густого южного загара в залитом солнцем углу спальни, но в первое мгновение она не узнала этого лица. Чужое, слегка похудевшее, обрамленное выгоревшей копной густых волос, еще молодое, с редкой россыпью веснушек на розовом носу и оттого лукаво-озорное, в этот миг оно понравилось Татьяне. Не хватало только нескольких штрихов. Быстро отыскалась заветная баночка с особым кремом, который можно было приобрести лишь в одном салоне столицы, у некой Ларисы и, конечно же, за бешеные деньги. Крем этот творил чудеса, и, сняв его после получасовой «маски» долькой огурца, Татьяна прибавила сущие пустяки макияжа. Вот оно – кровь с молоком! Да ты, Танюха, еще хоть куда!
Вспомнилось бледное, заспанное лицо юной подружки мужа, молодое, но уже обветренное, с тонкой сеткой мелких морщинок под глазами, с ярко обозначенными голубыми жилками у висков. А главное – помятое, припухшее со сна. Вот что нельзя показывать мужчинам! Это она знала, и как бы ни хотелось, всегда вставала на полчаса раньше мужа.
И все-таки он ушел к другой – не помог ни чудо-крем, ни ранние подъемы! Стоп! А если именно ушел к другой? Не от нее, с кем прожил почти двадцать лет, а просто к другой, к новой, к молодой. Ну что ж, тогда посмотрим, сколько девчонка сможет удержать его рядом. Примет ли Татьяна его потом, вот в чем вопрос?
Такой поворот мысли, казалось, даже развеселил Татьяну, и она уже, кокетничая перед зеркалом, примеряла наряды. Подбадривая себя – как-никак, а сегодня ее день рождения – надо будет отпраздновать на полную катушку!
Когда нашлось подходящее платье, очень скромное, с этакой скрытой изюминкой, которое только она и могла назвать «празднично-выходным» или «коктейльным», Татьяна даже запела. О, ужас! Она же сегодня еще не репетировала! Ноги чуть не подкосились от нахлынувшего страха и стыда. Впервые за много лет она изменила работе, главное, начисто забыла о ней. Еще мгновение, и бросилась в зал к фортепиано. Ее порыв на полпути остановил телефонный звонок.
– Алло?
– Салют! Танька, это ты? Удрала все-таки! Я не поверил, когда мне сказали, – забубнил в трубку директор их концертной группы. – Через два часа буду в Москве и еще выскажу свое мнение. А теперь слушай и не перебивай. Пусти в ванну воду, ибо твой любимый коллектив и многочисленные поклонники высылают тебе самолет роз. Это, конечно, не миллион, и не совсем алых, но хватит, чтобы заставить всю посуду в вашем счастливом гнездышке. Что ты молчишь?
– Сережа. Большое тебе спасибо.
– Вот. Но на спасибо сыт не будешь, а ты нас по ветру пустишь со своими девчачьими выходками. Я не буду напоминать тебе о возрасте, это не тактично.
– Но, Сережа.
– Не перебивай, я же просил. Так вот, коллектив тебя поздравляет с двойным праздником, кстати, и твоего бородача-старьевщика, чтоб ему вторую гробницу Тутанхамона отыскать. Все тебя крепко целуют, настолько, насколько разрешит муж, ну и всех благ. Да, главное, конечно, мы все отметим. Я устрою лучший трактир в столице после концерта.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?