Читать книгу "Б."

***

Не будем томить читателя, переключим внимание на хозяина гаража. Звали его Василием Тяжёлым. Ему действительно показалось неправильным, когда он мог получать больше.

Жадность, как и наглость, – второе счастье. Надо иметь нахрапистость, силу воли и отсутствие способности стесняться, тогда всякая ситуация становится временным затруднением.

Если Трудин не пожелает платить, с ним придётся говорить старым проверенным способом. Для этого Василий позвал сына и, для твёрдой уверенности, Виктора. Им будет проще оказывать давление. Василия не смущала противозаконность задуманных мер. Трудин обязательно обратится в полицию. Значит, задуманная воспитательная беседа должна быть на сто процентов эффективной.

– Слушай, сын мой Геннадий. Умом ты у меня не блещешь, но хоть сейчас постарайся уразуметь. Кому я сдал гараж, мне не доплачивает. И если сегодня вновь не заплатит, тебе придётся с ним беседовать. Будешь доходчиво объяснять необходимость платить. Можешь бить, угрожать, но деньги он мне обязан заплатить именно сегодня.

Сможешь с этим справиться один? Не сможешь. Поэтому тебе поможет Виктор – тот ещё дуболом с опилками в голове, лишних вопросов задавать не станет, уломает парня. После ничего от тебя требовать не стану.

И запомни, Геннадий, излишнего усердия я не требую. Вообще не хотел применять подобные меры. Да и не применял бы, согласись он заплатить. Эта птица посмела искать несостыковки в договорённости. Кто он такой? Червяк! Раздавить, и дело с концом. Так нельзя! Он должен платить, и заплатит.

В дискуссии с ним не вступай, он знатный любитель поговорить. Понял меня? Виктору можешь ничего не сообщать, всё равно до него не дойдёт. Впрочем, как и до тебя, Геннадий.

Надеюсь, трудностей не возникнет. Просто заставь щуплого шкета заплатить положенное.

Запомни, мы с ним условились на шесть часов вечера.

– Отец! Отец! Что ты меня за малое дитя держишь? Сколько уже говорил, перестань воспринимать меня ребёнком, чей интеллект ниже плинтуса. Против твоей воли не пойду, тебе это известно. Потому давай без создания особой важности.

Не знаю, чего вы не поделили с Трудиным, платил он по сроку, выплаты не задерживал. Дело твоё, определённо. Не стану вникать в ваши разногласия. Есть причина – причина есть. Этого вполне достаточно. Исполнять твоё желание, отец, буду, к чему бы оно не вело.

Никогда не подводил, а сегодня выясняется – отец мною недоволен, старается разжевать и в рот положить. Спасибо за отсутствие пошаговой инструкции.

Ох, отец. Не папа Карло – ты, я – не Буратино. И не программный код с урока информатики, где нас учили заставлять двигаться существо на экране монитора с помощью буквенного массива.

Эх, отец. Ума во мне с избытком. Жаль, найти применение не сумел. На роду мне написано быть на посылках. И это с тобой я такой разговорчивый. С остальными – рыба, не способная слова проронить.

Ведь понимаешь, отец, за какие качества меня ценят. Не стесняясь говорят: «Геннадий молчалив, памятью природа не наградила».

Мда, отец, создавать образ дурака – моя судьба. Обидно, не хочу прозябать на таком положении. Но куда деваться?

Окажу тебе услугу, отец, хоть попытайся меня отговорить. Побеседую с Трудиным так, чтобы он к тебе всегда относился с уважением.

Как поступлю, не твоя, отец, забота. Даже благодарен за предоставленный шанс. Надоело прозябать, сделаю своё весомое дело. Хватит считать меня дураком. На-до-е-ло! В последний раз поступлю по-дурацки. Твёрдо говорю: в последний раз.

– Языком молоть, Геннадий, не твоё. Тебе вредно языком молоть. Вёл бы себя с другими подобным образом – давно бы похоронили. Поэтому правильно поступаешь, предпочитая молчать.

Делай, что требую, не спрашивай о последствиях. Не ищи выгоду, тогда будешь жить самым счастливым человеком. Должен понимать, кто мало желает, тот живёт безбедно. В иных случаях придётся быть излишне расстроенным.

Зачем тебе такое? И сейчас поступи по воле отца. Выгод не получишь, полезного не приобретёшь.

Не для того я жизнь давал, чтобы сын мне перечил или поступал самостоятельно. Должен являться неотделимой от меня частью, быть моими руками, не проявляя право на самостоятельное суждение.

На мою беду вырос сын чрезмерно умным. Да лучше Виктора мне в сыновья, молчаливого и исполнительного.

Глядя на тебя, Геннадий, я испытываю сомнения насчёт умственных способностей Виктора. Вдруг окажется, вполне себе умный товарищ, решивший прилюдно молчать, благодаря чему и казаться умным.

Не про Виктора это всё. Он молчанием вид умного никак создать не может. Даже молча можно умный вид иметь. Он же дуболом… и только.

Не отвлекайся, Геннадий. Сегодня поговоришь с Трудиным. Обязательно нужно добиться согласия рассчитаться. Стоит сомнению продлиться дольше приличия – действуй.

Крайних мер лучше избежать, не надо создавать шум на пустом месте. Гораздо проще в нашем гаражном кооперативе другого найти, на кого без проблем можно наехать, пригрозив расправой. Но за такие дела теперь не прощают. Нет ныне в людях понимания. Оттого и необходимо выбить мне нужное из Трудина.

Всегда смогу доказать правоту своих слов.

Кто хозяин гаража? А кто отказывается платить? Ведь очевидно, правда на моей стороне.

Трудину такое не понравится. Нам его предпочтения интересны быть не должны. Заплатит непременно! Выбить надо всего-то пятьдесят тысяч. Где хочет, там пусть и ищет.

– Пятьдесят тысяч? Не переоцениваешь ли, отец, гараж? Под открытым небом за эту сумму получится оплачивать место в течение двух или трёх лет. А Трудин арендует гараж не более года. Дураком надо быть, соглашаясь добровольно расстаться с подобной суммой. Трудин непременно откажется. Без вариантов.

Не проще ли автомобиль отжать? Поставит машину, мы замок ночью поменяем, либо сами ночью машину изымем, а он пусть ищет, кто угнал. Найти никогда не сможет. Сразу сдадим знакомому на разбор. Искать уже будет нечего. Сделаем в спокойной обстановке, навар получится солиднее.

Если явится ночью, тогда сам виноват. Без крови не получится обойтись.

Как, отец, не передумаешь выбивать долг? Хорошо, тогда я дождусь Виктора и к восемнадцати часам подойду… окажу воздействие на Трудина.

Ладно, занимайся угодным делом. Прежде мы с Виктором скоротаем день за обдумыванием совместных действий. Не приходилось мне раньше лично озадачивать людей необходимостью соглашаться с моими доводами, не имея права на раздумия.

Трудина ожидает тяжёлый вечер, иного я не допускаю. Он непременно откажется платить, переубедить его окажется невозможно. Значит, предстоит принимать меры. Тогда он, конечно, согласится.

Как бы обойтись без лишних потерь? Мы его прижмём к стенке, он огрызнётся. Вдруг Трудин не настолько прост? Вдруг держит камень за пазухой? Причём, камень увесистый, измеряемый в калибрах, способный нас с Виктором уложить одновременно. Либо камень иного свойства, чёрт знает какого.

Нет у меня желания подвергаться опасности, к которой я не готов. Будь моя воля, сперва бы проверил Трудина на вшивость. Достаточно взять на испуг – и посмотрим. Если ничего не противопоставит – будем действовать.

Подошёл Виктор, обозначил присутствие приветствием, и, привычно, отошёл в сторону.

Прежде читатель видел многословных героев повествования. Виктор к разговорам склонности не имел. Он выбирал право на действие, предпочитая давать волю рукам и ногам. Пока другие будут беседовать, Виктор успеет сломать не одну вещь, если таковая попадёт к нему в руки.

Поэтому Геннадий прекратил разговор с отцом, вместе с Виктором вышел из помещения. Следовало объяснить, чем предстоит заниматься вечером.

– Ну, зачем звали? – спросил Виктор, отразив на лице гримасу из непроходящих тиков. Руками он крошил зубочистку, которую секундой ранее разгрызал зубами.

– Понимаешь, Виктор, моему отцу не отдаёт деньги один парень. Отец просит посодействовать. Просил позвать тебя. Ты внушаешь ему большую веру.

– Ну, помогу. Когда? – Виктор обладал абсолютным нетерпением. Он ценил в людях единственное качество – быстро и доходчиво объяснять, чего Геннадий как раз и не умел.

– В шесть часов вечера…

– Когда???

– Совсем скоро, Виктор. Нам надо всё подготовить…

– Ну, разве нужно? Дадим ему по морде.

Разговор с Виктором не складывался. Геннадий оправданно полагал – проще справиться самостоятельно. Так он и поступи, если бы не характер Трудина. Справиться в одиночку не получится.

Виктор не станет объяснять, переломает Трудину рёбра. Вполне может избить до смерти, вовремя не вмешайся. С таким оружием требуются навыки дипломата.

Геннадий осознавал невозможность контролировать Виктора, но другого человека в качестве помощника он не имел.

Вот и сейчас Геннадий смотрел на Виктора, наблюдая, как тот методично бил кулаком по железной двери, словно не чувствовал боли. С такой же методичностью Виктор изобьёт кого угодно, нисколько не понимая, в какой момент следует остановиться.

– Виктор, не колошмать по железу, ещё руку сломаешь.

– Руку… сломаю… Кому?

– Себе, Виктор. Свою руку ты сломаешь…

– Руку… сломаю… себе… – Виктор старался расхохотаться, чему мешали постоянные тики. – Не сломаю!

Перестав бить рукой, Виктор начал пинать дверь. Он и вправду мог её выбить, оставь его за этим занятием на день. Можно быть вполне уверенным, если Виктор не найдёт другого занятия, остановиться не сможет.

Казалось, мысли не посещали Виктора, он оставался человеком инстинктов. Если чего-то захочет, тут же исполнит. Именно поэтому его среда обитания имела определённые границы. Позволь ему за них выйти, очень скоро им заинтересуются органы, отвечающие за соблюдение порядка в городе.

Удивителен сам факт нахождения Виктора на свободе. Это пациент психиатрической лечебницы, должный пожизненно находиться в отделении для буйных. Сомнительны едва ли не все средства к возможности его исправления. Без медикаментозной терапии или радикальных операций с ним психиатры не справятся.

– Виктор, пошли посмотрим надписи на стенах, – Геннадий полагал, что сможет отвлечь внимание.

– Ну, пошли.

Не в том причина, будто Виктор любил смотреть. Ему ничего не требовалось. Когда его звали, он всегда соглашался. Допустимо это принять за переворот в сознании.

Можно думать, Виктор являлся большим ребёнком, чьё развитие остановилось при возникновении необходимости осознавать ответственность за совершаемые действия. Такой чертой характера Виктор не обладал.

Ответственности для него не существовало, раз он без раздумия крушил всё на своём пути, словно пытаясь познать мир самым доступным ему способом.

Разве не следует признать за способ познания мира методичные удары по железной двери? Иного объяснения найти не сумеешь, пытаясь объяснить почему Виктор был способен бить железную дверь, ни о чём не задумываясь.

***

Наступило время перейти к новому лицу нашего повествования. Зовут его Семёном Бессмертным.

Грустный юмор заключается в диагнозе, ставшем сегодня известным Семёну.

Ещё вчера он жил полной жизнью, ни в чём не зная нужды.

Он никогда не задумывался, какими делами занимается отец. Знал лишь твёрдый характер родителя – тот ни с кем не желал соглашаться.

Как раз от отца Семёна зависела судьба Смарагдового парка. И кто бы не просил посодействовать, то получал ответ: «Всё пустое, не ваша печаль!»

Теперь Семён вовсе не думал об отце. Он поставлен перед фактом – полгода… и не больше. Даже немного меньше.

«Где она вообще находится, поджелудочная железа?» – оставалось ему думать.

Семён просил вырезать, ведь проживёт и без.

«Дело не в ней, – отвечали Семёну. – Заболевание слишком распространилось по организму». Приходилось искать примирение с неизбежно должным наступить.

«Поджелудочная железа, – усмехался Семён. – Поджелудочная. Под желудком. Желудком! Будь он неладен… желудок. Вместе с этой железой. Жить хочу, не жил ещё. Не начинал жить, и не начну. А жить хочется!

Кто повинен? С кого спрашивать? Куда врачи прежде смотрели?

Врачи… кроты слепые. Умеют врать, толком не ведая ничего о людях».

И Семён погрузился во мрак, не имея сил достойно встретить конец жизни.

*

Не станем говорить, что знание о должном произойти – это и благо, и проклятие. Но есть ли дело до того Семёну? Точку ему ставить негде. Только и остаётся умереть.

О нём будет помнить мать, может быть и отец, да и то по причине, что ребёнок в семье один – Семён. Но думать об этом Семён не мог. Он не умел думать за других. Оставалось думать о возникшем заболевании.

Читатель должен отметить в той же мере, раз жил Семён Бессмертный бесцельно, то, даже умирая, он не имеет цели. Так зачем ему продолжать держаться за жизнь?

*

– Я умру, мама. Нечего мне бояться. Бессмертный… Ха! Лучше зови меня бесстрашным. Страха теперь не имею.

Могу напиться. Могу накуриться. Могу с моста прыгнуть. Чего мне бояться?

Пусть боятся другие. Пусть другие умирают вместе со мной. Почему я должен умереть, а другие – жить? Нет уж… и другие пусть умирают.

Да мне бы ядерную ракету – утопил бы всех в крови. Это идея! Найти оружие и проявить себя…

Представляешь, поступлю так, что я буду в земле гнить, а моё имя продолжат вспоминать, не способные забыть.

Отлично, мама. Отлично, мама. Мама… отлично я придумал.

Остаётся найти такое, отчего все выжившие ужаснутся.

Как мне поступить, мама? Я не хочу сойти за террориста. И за безумца сойти не желаю. Обо мне должны говорить с трепетом… с уважением… с пониманием необходимости совершить то, чего никак не могу сообразить.

Как же быть? Под поезд кидаться – нужно быть идиотом. Да и любая другая форма самоубийства – кретинство. Вот убить другого человека, чтобы и он меня успел убить – оптимально. Как считаешь, мама?

Или, может, мне перебить родню?

Сама посуди, не станет меня, куда вы с отцом денетесь? Нового сына родите? У вас получится?

Об этом точно везде будут говорить, представляешь? Так и напишут в газетах, что сталось с человеком, загубившим Смарагдовый парк.

Точно! Кара настигла. Сын стал оружием возмездия. Всё-таки есть на земле справедливость. Представляешь, мама?

Я – оружие возмездия… или… Погоди-погоди…

Я – оружие возмездия??? Или… я – и есть возмездие отцу за им совершённое???

Не может быть. Я – баран… агнец, которого режут мусульмане, без вины виноватый. Меня постигла кара за грехи отца.

Я того не заслужил! Почему не отец???

– Семён! Ребёнком был, ребёнком и остался. Постарайся хоть теперь наверстать упущенное. Ничего не поделаешь. Так зачем совершать сумасбродные поступки?

Не лучше ли смотреть на происходящее трезвым взглядом? Хоть сейчас откажись от эгоистических порывов.

И не говори мне о тщеславии. Оно тебе не требуется. Всё получал по первому требованию. Кто-то переходил дорогу – с ним разбирались. Нравилась девочка – она же сама прибегала. На прошлой неделе купили автомобиль. Тот самый, с порядковым номером «Семь».

Легко тебе досталось и заболевание. Лучше без него, но кто знает, отчего оно прилипает к людям. Перед ним все равны.

Попробуй провести время с пользой, сделай полезное.

Ты обвиняешь отца? Решил считать его причиной? Так может нужно взяться за восстановление парка?

Это не настолько тяжело, справиться сможешь без чужого участия. Привлеки общественность, коли нуждаешься во внимании.

Выбор останется за тобой.

Я собиралась лить слёзы, но ты, своей речью, основательно выбил меня из колеи.

Знаю, умрёшь. Почему же ты не думаешь о людях, остающихся после тебя? Думаешь, они счастливо будут жить дальше? В чём тогда счастье заключается?

Единственный сын умер – ничего себе счастье привалило. А если единственный сын ещё и имя опозорит, совершив любое из перечисленных деяний, тогда хоть самой в петлю лезь.

Родила монстра. Такого сына надо было удавить сразу, чем выслушивать от него подобное сейчас.

Ты не посмеешь никого тронуть! А если посмеешь, я тебя сама удавлю без жалости.

Нашёлся мне герой греческих мифов: Алкид, стремящийся на Олимп.

Прижмёшь хвост и просидишь, осознавая близкий конец!

Или иди, добейся общественного признания, чтобы вспоминали с сердечным трепетом, якобы – как жаль, такой человек столь рано нас покинул.

– Жизнь прожита впустую. Не стану теперь заниматься её наполнением.

Какие добрые дела, мама? Я полон злобы, хочу разрушать, а не восстанавливать. Нет во мне христианской морали. Уже ударили по одной щеке, улыбаться и выражать благодарность – не буду.

В излечение не верю. Нет такого средства. Осознавать это – невыносимо.

Как я могу не помнить об этом? Какой сон, когда дни сочтены? Нет во мне смирения. Я не должен, и не буду.

Мои мысли полны гнева. Я не знаю куда его девать. Что делать? Куда податься? Как пережить такое, чему суждено меня поглотить?

Не найду покоя, скорее сопьюсь. Верно! Буду топить себя в алкоголе, иного выбора не вижу. Беречь здоровье не требуется, остаётся пуститься во все тяжкие.

Опасаться совсем нечего. Хоть с парашютом прыгай, либо вовсе без. Точно! Легко и чуточку болезненно. Обо мне скажут: «Не раскрылся парашют». Вполне для тебя, мама. Ты этого хочешь?

Растяпа-сын, живший никчёмно, никчёмно и разбился, не разобравшись, как правильно действовать в момент прыжка.

Дурная идея, мама. Я на такое не соглашусь.

Или мне податься в монастырь? Меня закроют в келье, ограничат в питье и свежем воздухе, и я скончаюсь, словно собака, представленная сама себе.

Нет, мама, не согласен. Становиться героем в собственных глазах – явная дурость.

Ещё посоветуй ввязаться в любую авантюру, связанную с человеческой тупостью.

Нет, мама, путь мне во все тяжкие – пойду в отрыв. Можешь не проявлять беспокойства.

И, да, надо было удушить меня в детстве до того, как зажил никчёмной жизнью.

Не стану вас с отцом ни в чём укорять, так как вы укоров не заслуживаете. Наоборот, поблагодарю за позволение жить без осознания необходимости бороться за существование.

В том и есть моя беда, мама, я не научился бороться. Всё мне доставалось легко. Похоже, и смерть я должен принять. Но, точно говорю, на трезвую голову этого не произойдёт.

– Как быть мне, Семён? Подумай сперва над этим. Надолго ли останусь в своём уме? Или мой разум сразу меня покинет? Подумай.

Для чего-то тебе давали жизнь. Люди не рождаются без причины. Они приходят в мир с определённой целью, осуществления которой должны добиваться.

И вот ты мне говоришь, насколько намерен утопиться в алкоголе.

Вроде рожала тебя на трезвую голову, береглась весь срок беременности. Похоже, зря!

Родила человека без принципов, фашиста, скудоумное существо, излишне надменное, не способное забыть про личное и сотворить нечто всем полезное.

Впрочем, к чему это я? Папа родимый – так про тебя стоит сказать. Почему сразу не догадалась, выслушивая твою исповедь…

Абсолютно всё безразлично, значение имеют лишь амбиции, должные возвысить на профессиональном уровне, или, банально, поправить финансовое благополучие.

Таким должен быть и ты. И ты такой, только лишённый стремления. Тебе некуда стремиться, итак имеешь всё необходимое.

Держать не буду. Ступай. Проводи время, как сочтёшь нужным. Не могу ограничивать сына в последних желаниях. А раз ты у меня скудоумен, совершай любые безумства. Держаться больше за тебя не стану.

Должный умереть, ты умер для меня уже сегодня. Переоденусь в траурные тона, приму скорбное выражение лица.

Жаль терять сына во цвете лет, но больше жаль иметь сына, мёртвого по убеждениям.

Так скажу тебе: кто жаждет славы Герострата, тот осознаёт присущую ему никчёмность. Он – пустое место.

А что такое пустое место? Это отсутствие чего-то. Тебя нет!

– Хорошо говорите, мама. Прямо слезу из меня выжать пытаетесь. Образумить не получится, полон решимости действовать. Никого трогать по своей воле не стану, так и быть. Обопьюсь до бесчувствия, авось захлебнусь рвотой.

Никак не жил, помру никаким.

Решаю поступить твёрдо. Не переживайте больше, мама. Не тревожьте мысли. Позвольте самому решить, как заканчивать жизнь.

Я не стану дожидаться нестерпимых болей и бессилия. Не нужны мне мучения. Уподоблюсь птицам, в чьём зобу перебродили ягоды. Оно и к лучшему, не смогу осознавать происходящее.

Считайте меня, мама, уснувшим лунатиком под парами хмеля. Лишь бы не открывались глаза для понимания. Надеюсь, не пойму момента помрачения сознания, так как жить уже не буду. Уподоблюсь живому трупу.

Вы правы, мама. Гораздо приятнее и безболезненнее. Никто не возьмётся осуждать. Всем станет понятно, отчего решил спиться. Все скажут: «Сделал то с горя. Так всякий поступит, никто не в состоянии вынести подобных мук. Он ведь не какой-нибудь религиозно озабоченный аскет, способный терпеть за счёт обладания чрезмерной силой воли».

Конечно, так все и скажут. Зато никто не плюнет на моё изображение. Будут точно сочувствовать.

Спасибо, мама. Отговорила от проявления дурости.

Не стану сводить счёты с жизнью, забирая с собой других. Мало ли, сочтут фанатиком. Этого вообще не хочу, не шахид ведь я. Борьбы за святое дело не исповедую. Да и не может быть дело святым, призывающее к уничтожению людей.

Тихо-мирно сопьюсь! Прекрасный выбор смертельно больного человека. Главное начать, контролировать себя после уже не смогу.

Ох, как надеюсь захлебнуться рвотой.

Хоть бы меня – мертвецки пьяного – не беспокоили, дали лежать на спине, не обращая внимания на стекленеющие глаза.

Обязательно нужно поблизости держать заключение о заболевании, чтобы не вздумали реанимировать.

Да, мама, смертельно больных не реанимируют, им позволяют умереть. Настолько гуманны в нашем государстве порядки.

Испиться мне вполне позволительно.

– Осмыслил. Наконец-то! Какой сообразительный у меня сын, оказывается. Столько лет вызывал противоречивые чувства, дабы и теперь я не знала, как воспринимать твоё поведение.

Порядочные матери обвинят меня в чёрствости. По их мнению я должна представлять мать-растяпу, не осознающую, какое у меня славное дитя, заслуживающее только право выгораживания.

Нет уж. Я в своём уме, сохраняю способность адекватно мыслить.

Если мой ребёнок виноват, он от меня же и получит. А если кто опередит, отвесив заслуженных, я добавлю ещё.

Может, сын, ты забыл о моём характере?

Остаётся сожалеть, безучастно смотрела на твои проказы, теперь мне самой сетовать предстоит: откуда в тебе появилась эта смертельная хворь…

Вина моя? Вина отца? Или сам виноват? Сознайся, увлекался чем-то из новоявленных молодёжных штучек?

Нет смысла разбираться. Но как быть с твоим намерением отключиться от проблем с помощью алкоголя? До добра это никого не доводило.

Пусть тебе всё становится безразличным, человеком обязан остаться.

Не позволяй возвыситься скотскому в тебе, возвыситься над человеческим.

Не ты будешь после умирать, а паршивая овца – ничтожное существо, подлинного сочувствия вызвать не способное.

Хочешь к этому подвести? И как в глаза людям смотреть?

Мало мне горя – сына потерять по независящим от нас причинам. Но потерять сына ещё живым, умершим по собственной воле, поскольку сделался слабовольным и не стал бороться за существование, предпочтя самое удобное средство для забвения…

Прекрасно! Только попробуй у меня спиться! Прокляну! Прими за предостережение.

– Смирение? Смешно. Кто теперь считается с мнением других? Весь мир ныне – торжество солипсистов. Да и мира не существует. Каждый солипсист – отдельная личность, считающая, что кроме него никого более не существует. Есть я – прочее служит для удовлетворения возникающих у меня потребностей.

Таков современный мир. И я в нём пока ещё живу.

Ты предлагаешь следовать одиннадцатой заповеди, отсутствующей в прежней редакции из десяти пунктов.

Одиннадцатая заповедь гласит: «Воздай всякому, ибо всякие есть».

К чему это мне? И я отчасти солипсист. Всегда считал – мне постоянно будут помогать, я могу творить всё мне потребное. Теперь вижу иное, помогать никто не станет.

За мной выбор – жить прежней жизнью, либо постараться найти способ излечения.

Не хочу! Мне нужно совсем другое. Как бы не хотел, останусь беспечным. Был таким… сейчас иначе.

Нужно совсем отключиться от действительности. Я не могу постоянно осознавать скорую смерть. Как так жить? Какой поступок не соверши – умрёшь. Какую просьбу не вырази – её серьёзнее не воспримут.

Потому и выбираю самый простой путь.

Смирение оставим на удел прочих, кто к нему сможет проявить подлинный интерес.

Лучше не осуждай меня, мама. У нас не существует прочего способа избежать мучений. Могу, правда, отправиться в Швейцарию. Говорят, там удобно поставлено дело, желающий самостоятельно вводит лекарственное вещество, вследствие чего умирает, оставаясь в блаженном осознании окончания мучений.

Нет, ехать далеко. Не желаю! И здоровье моё на текущий момент нисколько не подсказывает мне о наличии смертельного заболевания.

Всё равно предпочитаю думать: врачи ошиблись.

– Вера в лучшее – прекрасная человеческая черта. Без неё мир давно бы перестал иметь для людей значение.

Что же, ты не веришь в существование болезни, полон сил и возможности продолжать жить. К тому же, ты не хочешь пробовать прочих средств, способных помочь.

Знаешь, есть мнение – рак хорошо поддаётся лечению уринотерапией. Не хочешь попробовать? Опорожняешься в ёмкость, ждёшь, когда из мочи выйдет неприятный запах, и припадаешь к чудодейственному лекарству. Важно помнить о запрете на питание. Только моча. Не хватит собственной, мою будем собирать. Отцову. И ты у меня обязательно поправишься.

Метод действенный. Так говорят. Помогает отдалять старость. И, вообще, другие лекарства не потребуются, если с утра натощак пьёшь баночку свежей мочи. Красота, хоть самой начинай, лишь бы у тебя появилась надежда на исцеление.

Более не знаю, как тебя настроить на позитивный лад.

Отчего продолжаешь сопротивляться?

Хочешь, найдём краснокнижный золотой корень. Пусть он отличное средство профилактики, вдруг способен бороться и с уже наступившим заболеванием.

В конце концов, есть гомеопатия. Если заболел, лечиться должен подобным в мельчайших дозах. Ударную химиотерапию врачи тебе делать не желают, так сам ходи в рентген-кабинет. Какая-никакая, а нагрузка на организм вредными веществами – для тебя вполне полезными.

Как видишь, способов борьбы с раком масса. Главное, не терять надежду.

Я бы рекомендовала тебе отправиться в горы на экспедицию. Вдруг воздух окажет целебное воздействие. Ну или посчастливится оказаться рядом с упавшей ступенью от ракеты. Своеобразное лечение получится. Терять тебе нечего, так хоть пользу своим существованием принесёшь.

– Удивительно умеешь убеждать, мама. Умереть в горах – прямо сказочная перспектива. Надоест – волен оступиться и разбиться о скалы, а то и погрузиться в ледяные воды бурных рек.

Пожалуй, не стану самодурствовать. Завтра поинтересуюсь. Буду искать особо длительную экспедицию, чтобы живым не возвращаться.

Город Б. может существовать самостоятельно, ему, как организму особенному, не привыкать к приезжающим и уезжающим, как и ко всему, до чего городу дела быть не может.

Значит, мама, завтра моя жизнь переменится. Но не сегодня. Планы на вечер менять не стану. Хочу основательно напиться.

Надеюсь, мои пессимистические желания не сбудутся. Когда отойду, выберу экспедицию позанимательнее, с этим я пока твёрдо уверился. Если ещё чего-нибудь позанимательней не услышу. Горы всегда можно заменить чем-то другим.

Нет, решение принято! Отправляюсь в горы. Окажется, именно этого мне не хватало, тогда как давно следовало забросить кутежи в стремлении демонстрировать красивую жизнь.

Сейчас понимаю, не к тому стремился. Уж… да! Дешёвыми понтами это называется. Если не отец, чем мне тогда хвалиться? Машины, одежда, наличность – бессмысленная мишура, которой я не имел права распоряжаться. Лучше мне было бы с юных лет быть ближе к настоящей жизни.

В самом деле, ничего не поздно. Вот отправлюсь в горы, мне там понравится. Вдруг выберу место, где пожелаю скончаться в тишине и покое.

Спасибо, мама, за идею. Открыла глаза на для меня полезное. Почему раньше тем не озадачивала?

Да-да, я бы слушать не стал. Никто в здравом уме не согласится менять сытую жизнь на прозябание вдали от цивилизации. Так я думал прежде, теперь склонен изменить ход мысли. Я уже его изменил.

Надо посоветоваться, какое снаряжение потребуется.

– Значит, буду за тебя спокойна. Смогла убедить в необходимости жить хотя бы с целью сиюминутной пользы. Уже хорошо. Раньше не могла внушить тебе и этого, когда ты прожигал жизнь, ничего на память от тех дней не оставив.

Больно и обидно должно быть, совсем нечего вспомнить. Разве только твои юные и школьные годы, когда можно было возлагать на тебя надежды.

Всё приходит в упадок. И прежде прочего – наша семья.

Будь тут отец, он бы многое сказал об отсутствии перспектив. Но для него всё равно это станется безразличным. Он ведь не ради ребёнка старается, ему бы жить красиво, на широкую ногу. До прочего ему дела нет.

Надеяться на иное не следует. Твой отец, конечно, уступал моим требованиям, соглашался тебя баловать.

Знаешь, делал он то без какой-либо радости, скорее со злобой перетирая зубы.

Такой вот он человек – самодостаточный.

И от меня он волен избавиться в любой момент. Управу всегда сможет найти. На этот счёт иллюзий не питаю. Теперь он точно укажет мне на дверь.

Жил человек, завёл семью, вырастил сына…

Продолжать не следует. Проще начать с начала, времени должно хватить.

Твой уход, сын, станет неприятным шансом легко покончить с прошлым.

Про твоего отца скажут, мол, не справился со внезапно свалившимся горем, не умеет жить воспоминаниями, решил оборвать все нити, связывающие с былым. Он в очередной раз выйдет сухим из воды. А вот я… мокрая курица, чья жизнь не стоит и копейки.

Кому из нас тогда тяжелее?

– Не ворочай мешки словами, всё равно бесполезно. Жить и жить ещё. Не настолько стара для уныния.

Убиваться из-за меня не следует. Надо было не останавливаться на одном ребёнке, ограничений к тому не было. И я мог вырасти тогда другим. Будучи старшим, обязывался бы принять ответственность на плечи и следить за младшими.

Того не произошло. Вот и рос единственным ребёнком. Тем, кто не будет обладать умением приспособиться в жизни. Разве не так?

О чём не говори, а я эгоистичен сверх меры. Всё мне… и только мне, ни с кем не буду делиться.

Можешь возразить, якобы нет более враждебных людей, чем близкие родственники. Не буду спорить, таковых у нас словно и нет.

Придётся смириться мне со всем этим. Буду стараться наполнить существование другими мыслями. Лучше вовсе отключиться от всего – надоело думать. Хочу просто отдохнуть душой и телом.

Придумаю себе легенду: есть в горах чудо-источник с ледяной водой, дарует он всякому исцеление, кто испьёт из него, но заберёт тот источник здоровье, если не знать меры, излишне жадно припадая к нему губами. На его поиски я и отправлюсь.