Текст книги "Хроники Дерябино в трёх частях. Часть 1. Эффект Малевича"

Следователь прокуратуры Бессмертный спал тревожным сном похитившего кошелек бюджетника карманника. Ему снился Васнецов в костюме банана, который с эротической жадностью заталкивала в рот Ковалёва. Пётр Ефимович горько плакал во сне. Он понимал, что Иван на роль маньяка годился так же, как курочка Ряба на роль кондора. Но сограждане требовали действий, и от этого он плакал ещё горше. Санитар местного морга Дим Димыч мелким яликом плавал по криминальным волнам Дерябино, то погружаясь в них с головой, то выныривая на свет божий. И только к утру понедельника уловил едва осязаемую речную рябь – что-то очевидно знакомое просматривалось в мотивах действий бананового маньяка, как просматривается хорошенькое личико под густым слоем макияжа.

Так же очевидны для дерябинцев, по мнению подпольного издателя городской газеты «Вилы» товарища Кротова, стали потуги Запада оседлать Россию, кто бы не восседал на её седловине – просвещённый монарх, недоучившийся семинарист или бывший разведчик. А в программном документе изолированной от общества избирательной комиссией партии верных ленинцев он высказался ещё жёстче: «Англосаксы тужатся гнать, гнать православную Русь шпорами в загон, на конюшню, дабы прикрыть ей глаза демократическими шорами и сунуть под нос либеральную торбу. Чтобы мирно стояла в стойле, хрустела оранжевой морковкой, радовалась голубой попоне и розовому плюмажу на конской сбруе, как десятки других лошадей и пони. Не дождётесь – только обгадитесь!».

Глава 11

Утро понедельника началось для редакционного коллектива газеты «Особый путь» с летучки. Валерий Иванович Гудков не любил этих посиделок, так как не имел внятной текущей политики – терялся без четких идеологических установок попавшей на липкую ленту мухой или посаженным в клетку соколом. Открытый им накануне утром закон о двоичности миропорядка требовал большого мужества для придания его широкой гласности в редакторской колонке. После тягостного размышления, барометр общественного настроения решил отказаться от своего открытия до лучших времен. В расстройстве чувств Гудков был безжалостен и суров к сотрудникам.

Ещё вчера примерявшая под себя кресло заместителя редактора Алиса Ковалёва была убита им замечанием о строящих из себя старушку Марпл дилетантах. Эта порка позволяла Валерию Ивановича воздержаться от публичных обвинений в адрес Васнецова и на всякий случай ставила на место бойкую девицу – оная не могла не знать самого короткого пути к редакторскому креслу через мэровский гарем.

Экономический обозреватель Пряхин пал ниц перед редакторским посылом со страниц издания начать массированную атаку на разгильдяев и тунеядцев. Борьба с ними прямо витала в воздухе и чуткий гудковский нос её тут же уловил. Эта тема была актуальна для всех слоев дерябинского общества – праздность отдельных несознательных граждан оскверняла общественную ауру трудового порыва.

Направив посуровевший взгляд на Чижикова, Валерий Иванович любезнейше рекомендовал тому впредь воздерживаться от посещений Сиреневой поляны под угрозой увольнения и вплоть до особого распоряжения. Причём, Гудков не сомневался – оно скоро не замедлит быть: замысел бананового маньяка ещё не окончен. И посему проявил милость к папарацци и больше ничем ему не грозил.

Редактор газеты «Особый путь» оглядел поверженные ряды сотрудников, с хрустом откинулся в своем кресле и с удовлетворением выполнившей свой долг гильотины спросил оных:

– Ну-с, и каковы настроения в обществе?

Вопрос был принят камнем из пращи политобозревателем издания Гладышевым Аркадием Самуиловичем. Тот коснулся губ руками, приподнял брови пирамидой Хеопса и в благоговении узревшим оазис среди пустыни погонщиком верблюдов с готовностью доложил:

– Социология знает всё. Маятник общественного сознания качнулся влево. Замеры показывают – дерябинцы готовы затянуть пояса, дабы поднять вверх достоинство страны.

Будучи безнадёжным импотентом в глазах женской части редакционного коллектива, Аркадий Самуилович почему-то после сказанных слов смутился и опустил глаза долу. Гудков скривил губы от ностальгирующей боли в давно вырванном резце и прервал эту идеологически выверенную речь словами:

– Что ты как на трибуне всесоюзной партийной конференции! Я тебя по-человечески спрашиваю – чем дышат люди?

– Вот именно! – торжествующе вскричал ещё не добитый общим патриотическим порывом редакционный либерал Мошкин Игорь Антонович.

Тот осознанно «сидел» на письмах читателей, с упорством золотоискателя собирая в них крупинки негодования горожан и «срывая» гроздья общественного гнева. Самородки или бочонки забродившего вина ему не попадались, но Мошкин проявлял настойчивость и терпение. Игорь Антонович был уверен – до бунта пустых холодильников и рваных ватников осталось чуть-чуть. Посему в меру покидающих его сил всячески поощрял обзорами писем озлобленных бытом горожан к ревизии существующего строя. А сейчас с ахеджаковской убежденностью в голосе «раздавить гадину» и, упорно смотря в верхний левый угол, он выспренно закончил:

– Социология, милейший Аркадий Самуилович, «кухарка» государственной власти. И она варит только то блюдо, которое ей заказывают. И рейтинги Первого лица государства так высоки, что потребности нашего народа ниже амёбного. Но дайте срок!

– Вечно вам наш народ не нравится. Нет у нас для вас другого, понятно? И какой срок вы хотите – 20 лет с конфискацией имущества? – скоморохом прервал того Гудков, колыхнувшись статным телом в удобном кресле.

Встав в полный рост и глыбой нависнув над редакторским столом, Аркадий Самуилович Гладышев с «милоновской» убеждённостью в голосе воскликнул:

– Вы, дорогой Игорь Антонович, серьёзно полагаете, что, если бы Первое лицо России презентовало Америке Крым в обмен на англосаксонское о*кей, то его рейтинг взлетел бы до орлиных высот?! Как же чужды вы народу… Как чужды!

Припечатал эту непрошенную дискуссию дланью к столу Валерий Иванович, решительно встав с кресла и смахнув на пол визитную карточку «иностранного агента». Гудков оглядел сотрудников воспламенённым взглядом, упер побагровевшие ладони в настольное стекло, отчего оно треснуло и разбежалось линией Керзона, и «выдал»:

– Социология, чтоб вы все знали, царица государственной власти. Там, на верху, это понимают. Российская лодка временно легла в дрейф в ожидании наполнения паруса восточным ветром. Штурман под влиянием команды отказался вести её прежним курсом. Не сегодня-завтра будет проложен новый путь и мы двинемся вперёд!

Штормовой ветер пахнул из открытого окна и обдал всех морским вихрем. Только Мошкин промямлил под нос ему вслед: «Ага, вперёд – на рифы и скалы! И как бы западный айсберг не впился в наш борт…».

Но Валерий Иванович этот афронт уже не услышал. Воодушевлённый им самим же нарисованным маринистским пейзажем Гудков отпустил собравшиеся «каравеллы» по рабочим гаваням. Он знал о чём напишет в редакторской колонке и это примирило его с существующей действительностью.

К вопросу о воодушевлении здесь уместно будет представить отклик рабкора издаваемой ручным способом дерябинской газеты «Вилы» на выступление признанного всеми реформатора на одном из телевизионных ток-шоу: «С ещё большим воодушевлением ошпаренный Бессмертным полком закостенелый либерал Гозман вещает на федеральных каналах. Под впечатлением о наличии в России внушительного легиона некоммерческих организаций с западным щитом, сей господин воинственно успокоил своих сторонников – скоро они будут на коне и едва удержался от призывов смены существующего строя кавалерийской атакой. Строя, в котором, по его мнению, облечённые законодательной властью „подлецы“ принимают законы в защиту российских детей и национального суверенитета. Видимо, примятый патриотической пятой Гозман располагает какой-то информацией о всеобщей мобилизации „пятой колонны“ на достижение лелеемой реформаторами цели по добиванию России».

Тем временем реальность грубо вторглась в кабинет начальника дерябинской полиции в лице призывающих к отмщению и решительным действиям безутешных отцов. Она же материализовалась пропустившим вперёд буйное бизнес сообщество опером Валентином Валентиновичем Пекшиным. Сам он несмело десантировался на стул в углу кабинета и прикинулся парашютом.

Кабинет начальника полиции Дерябино Стародубцева Сидора Ивановича носил на себе отпечаток монархически настроенного гражданина помимо его сознания и воли. Тщательно скрываемая приверженность дореволюционным устоям «ушами» торчала из группового портрета Романовых под стеклом на письменном столе, из под изготовленного на заказ канцелярского прибора в виде царских вензелей и трогательной фотографии прабабки в пошитом по-марксистски настроенной модисткой строгом платье. Конспиративно повёрнутое к посетителям обратной стороной фото стояло в книжном шкафу сразу за бюстиком Дзержинского.

Сидор Иванович серьёзно полагал, что хорошо замаскировался и его дворянские корни надежно скрыты в осквернённой хамами родовой земле. В глубине души Стародубцев гордился своим происхождением и считал себя последним городовым на страже интересов Российской империи. К выскочкам Дробышеву и Вьюну начальник полиции относился помещиком к застигнутым на воровстве холопам, но был вынужден считаться с существующими реалиями рыночного порядка. Реалии эти живописали гнетущую мозг картину: убиты или пропали две гимназистки с близким всему прогрессивному человечеству мировоззрением, тела которых были похищены самым непотребным образом или оживлены мистическим обрядом. Кладбищенский сторож в ступоре, опера в трансе, у следователя прокуратуры нервный тик, а вся дерябинская полиция в пятой точке.

Не смотря на вопиющую справедливость представленных данных, Стародубцев счел своим долгом поставить капитанов местного бизнеса на прикол подобающего им места. Всем своим жандармским видом демонстрируя равнодушие к насупленным бровям Вьюна и сжатым кулакам Дробышева, Сидор Иванович лихо порубал оных словесной «саблей»:

– Смею вам напомнить, господа хорошие и бывшие товарищи – с момента пропажи ваших дочерей прошло чуть больше трёх суток. Все необходимые следственно-оперативные мероприятия проводятся и вот-вот дадут результаты. Что-нибудь ещё?

С грохотом усевшись за начальственный стол, «пришельцы» поспешили симметрично и адекватно ответить. Аркадий Васильевич Дробышев грубо сдвинул пепельницу на дубовый край и паразитом набросился на возомнившего себя привитым от идеологической заразы Стародубцева криком:

– А вас ничего не «напрягает» в этом деле?! Вызвавшая народный «кипиш» в городе пропажа бананов, массовая «сходка» мирян на Сиреневой поляне, «предъявы» Ваньки Васнецова к нашим девочкам «за бесцельно прожитые годы»… Это дело политическое! Оно бросает вызов местной «кодле» и всем «коронованным» особам города. И мы готовы его принять! А Вы?

Неожиданно для себя вспомнивший азы начального советского образования Дробышев сильно огорчился – крепка и тверда оказалась указка школьного учителя. И как ни вытравливал Аркадий Васильевич из себя всё старорежимное, оно нет-нет и показывалось из глубины сознания и подмигивало ему подбитым глазом. Причисляя же «кодлу» и «коронованных» особ к политическому авангарду, продуктовый магнат сильно погорячился. Сергей Павлович поспешил ему на помощь стоящим на «шухере» подельником и торопливо поправил:

– Мы представляем здесь трудовую интеллигенцию. Конечно, проще Емелей лежать на печи и ждать объедки с государственного стола. А мы «сеем» рабочие места, платим налоги и не ждём милостей от власти. И вправе рассчитывать на взаимность со стороны органов правопорядка!

– Короче, – нахраписто резюмировал Дробышев, – необходимо «зачистить» дерябинское поле от чуждых нам элементов. И начать надо с Ваньки Васнецова…

Внезапно на Стародубцева пахнуло ностальгическим ветром царской охранки. Он с сожалением отринул дух вмиг взбодрившейся было прабабки и вернулся к сегодняшнему дню негодующими словами:

– Господа, вы сошли с ума! Понимаю, горе и всё-такое… Но хватать всех подряд по идеологическим мотивам – не наш метод! И куда, позвольте спросить, делась ваша толерантность, в которой вы клялись заезжему московскому гостю? Впрочем, вы – народец ушлый… Против дерябинского гей-парада так «возбухали», что они все по углам «пылью» притворились. Может быть, оных тоже похватаем?

Необходимость соответствовать в речи словарному запасу владельца товарной империи сделала тираду Сидора Ивановича гибче шланга. Гуттаперчевый характер начальника дерябинской полиции и здесь показал себя в полной красе.

И тут унтер-офицерским тоном голос с места подал очнувшийся от оперативного забытья опер Пекшин. Чеканя слова парадным шагом, Тин Тиныч бравурно доложил:

– Иван Васнецов задержан органами правопорядка на 48 часов для выяснения причастности к делу! Добровольно и безо всякого принуждения.

Трудовая интеллигенция замерла в немом восторге и встала восклицательным знаком в центре кабинета. Сидор Иванович вскочил с кресла, подбежал к ней, бережно развернул мордой к двери и ласково приобнял оную с выпуклых боков сзади. Засим настойчиво подталкивая к выходу, по ходу движения примирительно заметил:

– Ну, вот видите, господа, всё и разрешилось. Недремлющее око правосудия увидело след на зыбкой почве и в полном мраке. И никого больше хватать не нужно…

Вернувшийся в кресло начальник полиции вперил иезуитский взгляд в торжествующего атеистом опера. Мысленно надев на того «пыточный» сапог, он угрожающе нежно вопросил:

– И как это понимать? Я уже готов был подписать приказ о твоем отстранении от дела. Вовремя же ты подсуетился. Реально Ваньку к этому «падежу» девчонок «прибананить»?

Деликатно не заметивший цинизма последнего замечания Стародубцева, опер Пекшин с энтузиазмом пожирающей кукурузные посевы саранчи пылко ответил:

– Будем стараться!

Он покинул Сидора Ивановича только что вылечившим пяточную «шпору» чесноком пациентом и столкнулся со следователем прокуратуры Бессмертным. Тот шёл по коридору в образе потерявшей мужа в опустошительной войне с материальными трудностями вдовы. Затолкав Тин Тиныча в его кабинет, Пётр Ефимович предложил ему вплотную заняться внезапно обретённым фигурантом бананового дела.

Присевший за свой стол опер перепившим накануне горилки парубком трезво заметил, что не исключает причастности местного папарацци Чижикова к этому уголовно наказуемому деянию. Дабы повысить тираж местной газеты, тот вполне мог таким образом пропеть свою «лебединую» песню. Года идут, а слава всё не приходит, предпочитая ему модных галеристов, бесшабашных селфиистов и разномастных поп-звезд. И финал его фотографической карьеры просматривается глубоко и зримо, как воткнутая в дёрн сухая ветка. Редактор местной газеты «Особый путь» относился к нему терпимо, но гонорарами не баловал. И к обласканной Люси груди не прижимал, когда очередной герой ночных изысканий брезгливо мутузил папарацци по лицу давно нестиранным бельем.

Бессмертный отложил эти оперские соображения в «камеру хранения» и с ещё большим нажимом порекомендовал Пекшину пройтись по вехам васнецовского жития, включая и пионерскую задорность, и комсомольскую удаль, а также пробежаться по ветвям родословного древа. А, вдруг, где-нибудь на повороте Ваньку «сбила» лихая гимназистка, или облаял в соцсетях перекусивший свою цепь либеральный «пес», или именно зов наследственной крови русского художника-передвижника Васнецова сподобил оного на очернение шедевра Малевича.

Сам Пётр Ефимович направился в «предвариловку» для встречи со своим захваченным в ходе боев за сохранение рабочего места «языком». Этим местом следователь прокуратуры очень дорожил. Постоянно терзающее его субъективно неудовлетворённое чувство социальной справедливости и объективная возможность избежать брачных уз в силу перманентной занятости на работе делали Бессмертного жертвой общественного долга и личного эго.

Тем временем Володька Чижиков альбатросом летел над безбрежными дерябинскими мостовыми домой, где ему была обещана романтическая встреча. Мария Ненашева в благодарность за то, что папарацци только с ней поделился «интимной» деталью в виде торчащего банана во рту маринкиного трупа и тем самым подвигнул её отца к решительным действиям против оного, назначила ему свидание в домашнем «порту». Влекомый восставшим либидо фотокор не придал никакого значения звонку именно с таксофона, различиям в социальных маршрутах и тому, что голос звонившей был как будто чем-то придавлен и глух. Чижиков не считал себя Казановой, но высоко оценивал свои сексуальные потенции и на этом основании заслуживал любви и ласки.

Истребителем пролетев мимо живо обсуждающих российские военно-морские учения в Чёрном море соседок, он застыл на крыльце в позе уронившего на землю стрелы Эроса. Намётанным боковым зрением среди неконтролируемо плодившихся кустов шиповника Володька заметил чёрную кроссовку с кокетливым белым бантиком на боку. Сдавленный крик подавившегося орешками клёста ядром прошил полуденную дрёму двора и «упал» на головы оккупировавших дворовую скамейку тёток. Чижиков в обомлении протянул руку в направлении кустов и подбитой вражеским снарядом подлодкой упал на твердь лавки.

Мария Ненашева лежала на земле под зелёным паланкином шиповника и её бирюзовые глаза таяли в безбрежно-синем небе. Ко всем остальным событиям вокруг одеревеневшего девичьего тела папарацци остался совершенно безучастен и только изредка мотал головой в каком-то остолбенении из стороны в сторону, как бы отгоняя обозлённых голодом ос.

Такое же остолбенение, по мнению издателя самиздатовской дерябинской газеты «Вилы» Прокопия Сидоровича Кротова, должно быть испытывает «омайданенный» народ «незалежной» Украины, вкусив плоды инспирированной извне революции «достоинства»: «У пульта государственного управления страны встали спешно сменившие костюмы на жупаны «лучшие» представители чужих наций. А губернатор на атлантическом кормлении Саакашвили уже примеряет на себя мундир генералиссимуса и сверлит дырки на нём для орденов от американского правительства.

Очередной самоубийственный блицкриг Запада на Восток уже на марше! И не важно, что портки одеты задом на перёд, а речь косноязычна и брехлива».

Далее в своем издании товарищ Кротов нелестно отозвался о самой уничтожительной армии мира: «Обама на Аляске, жадно доедая лосося после медведя, подвергал себя, и, следовательно, всё мировое сообщество смертельной опасности. Ведь „вежливые люди“ могли инкогнито завести туда Топтыгина, дабы обезвредить главнокомандующего самой мощной военной армады на свете! Инструкторы оной за десятки миллионов долларов обучили призванных уничтожить ненавистный режим сирийского диктатора Асада аж пятерых сирийцев, а доблестные моряки эсминца тут же списались на берег после пролёта над головами безобидной русской „сушки“ в Чёрном море, как бы подавившись ею».

Глава 12

Известие о гибели третьей жертвы родившимся младенцем у капитана дальнего плавания после длительного океанского похода застигло врасплох следователя прокуратуры Бессмертного в камере предварительного заключения, куда он заглянул в качестве жеста доброй воли. Терзаемый неясными сомнениями в вине лидера молодёжного движения в злодействах Пётр Ефимович решил проверить условия его содержания, где тут же был атакован не избалованным такими визитами риелтором. Модест Петрович Крутиков в стиле кубинского танца хабанеры настойчиво повлёк того в темный уголок для «душедробительной» беседы. Шелудивый шепоток жертвы дерябинского правосудия был неожиданно прерван барабанной дробью телефонного звонка на самом высокопарном месте.

Услышав запинающийся монолог опера Пекшина в трубке на фоне женского гомонка, Бессмертный ощутил признаки метеоризма в желудке. Следователь прокуратуры стремительно покинул камеру и приветственно помахал рукой Васнецову по ходу убытия. Это действие было воспринято Ванькой как знак скорого освобождения.

Прибывшая на место преступления к дому Чижикова опергруппа была деморализована совершенно. Пекшин Валентин Валентинович мрачно не сводил взгляда с кустов шиповника и рассеянно наблюдал за молодецкими действиями опера Лёши Веснина. Тот увидел в апатичном состоянии коллеги возможность обойти старшего по званию аргамаком на всех парах и закусил удила.

Раздвинув кусты шиповника, он увидел сюрреалистическую картину. Ещё не успевшая покинуть юное тело душа Марии застыла в уголках её недоуменно распахнутых голубых глазах. Жёлтая кофточка в чёрный горошек небрежно накинута на плечи и теряется в тени кустов. Юбочка под цвет кроссовок сдвинулась на бок, но не расстёгнута. Замотанные скотчем руки и банан во рту довершали натюрморт последним живописным мазком.

Вежливо оттеснив опера от тела, судмедэксперт Кошкин Борис Петрович участливо склонился над ним и после соответствующих манипуляций обстоятельно ответил на немой вопрос Веснина:

– Предварительно. Убита до полудня в другом месте и привезена сюда в разгар очередной телевизионной серии о перипетиях жизни одалиски в сексуальном рабстве. Время выбрано специально – старушки у телевизоров, рабочий люд соответственно в «шахте». Двор пуст и тать остался незамеченным. Причина смерти та же, что и у предыдущих жертв, – лишилась возможности дышать…

Внезапно Пекшин обратил внимание на безжалостно пойманного в крепкие тенета судьбы Чижикова. Володька сидел на скамейке, раскачиваясь из стороны в сторону, и бормотал: «Это – не я, я здесь ни причём. Как я мог на это „купиться“… Как я мог!». Заинтригованный самобичеванием папарацци Тин Тиныч направился было к нему, но был остановлен прибывшим на место преступления следователем дерябинской прокуратуры Петром Ефимовичем. В глубине своей правоохранительной души тот предвидел появление новой жертвы, но не так скоро и не так демонстративно нагло.

Бессмертный поглядел на ведущего себя китайским болванчиком Володьку на дворовой лавке и на обидчиво застывшего около него безмолвного коллегу. Досадливо вспомнил по недомыслию отложенные им под сукно соображения относительно персоны Чижикова и с решимостью пикирующего сапсана на мечущегося в безводной степи тушканчика устремился к Чижикову. Трепещущим зайцем от неизбежности конца тот вжался в борта скамейки и, мелко дрожа, стал бить ногами гладь асфальта.

Ставший фотографическим свидетельством гибели двух гимназисток один раз случайно, второй – по собственной воле, и «получателем» третьего трупа чуть ли не заказной бандеролью на дом, папарацци уже не чаял помилования от судьбы. Его неприязнь к экзотической ягоде была общеизвестна, а неразделённая страсть к Марии оставалась тайной только для него. Без слов, под бдительным конвоем Пекшина и примкнувшего к нему следователя Володька поднялся в свою квартиру. Замыкавший процессию Лёша Веснин удовлетворенно хрюкнул, заметив поросячье смятение папарацци. Чижиков не нашел в себе силы даже «чирикнуть» про ордер на обыск и только щелкал «клювом», открывая дверь жилища.

Оставленная ему в наследство матерью «двушка» представляла из себя тяготившееся своим положением прибежище холостяка. Внушительный портрет Марии Ненашевой во всю стену и маленькая полочка под ним с подаренными в насмешку над жалким воздыхателем безделушками, казалось бы изобличали Володьку полностью. Но изображений Дробышевой и Вьюн не наблюдалось, как и бананов ни с кожурой, ни без. Честно говоря, папарацци терпеть не мог оные за сексуальный внешний вид для развязных глянцевых моделей, и уж тем более они не лезли в володькин рот после наделения статусом «орудия преступления».

Зримых признаков неуёмной классовой ненависти или недовольства существующим общественным строем квартира также не содержала. Политическая импотенция Чижикова с лихвой компенсировалась трепетно увитыми розочками и васильками альбомами с фотосессиями дерябинских прелестниц на приземистом журнальном столике.

Цепкий «муровский» взгляд Бессмертного прямо впился в расположенную напротив портрета Ненашевой совершенно неуместную в логове бирюка двуспальную кровать хозяина. Сдёрнув покрывало с раскинувшегося вольно «лежбища», следователь прокуратуры убедился в своих искромётных подозрениях. Одна её половина свидетельствовала о ночных битвах Володьки с предъявляющим свои права мужским началом, вторая – была девственно чиста и равнинно покойна.

Никаких следов преступления в квартире обнаружено не было. Ни обрывков скотча, ни едва уловимого запаха любимых ненашевских духов, ни обломанных женских ногтей в борьбе за профуканную жизнь. Ничего! Однако, следственная машина уже не могла дать задний ход и по инерции «наехала» на поверженное обстоятельствами тело папарацци. Незримая тень Чижикова витала над всеми жертвами бананового маньяка, что давало ощутимый повод заключить оного под стражу до выяснения всех обстоятельств дела или до появления четвёртого тела.

Очередная жертва дерябинского правосудия имела законное право знать об инкриминируемых ей деяниях, и Пётр Ефимович не замедлил выступить с обвинительной речью в центре спальной комнаты:

– Значит, так. Во-первых, ты первым обнаружил все жертвы. Во-вторых, твоя сексуальная жизнь примитивна, бедна и могла найти своё удовлетворение подобным образом. В-третьих, не без твоего участия тираж дерябинской газеты вырос. И, наконец, ты являешься автором всех фотосессий гимназисток. Возможно, они узнали о тебе что-то такое…

Тем временем молодой опер Веснин вскрывал «отмычкой» ноутбук папарацци на гостевом столе. И вдруг тянущей репку из земли Жучкой оглушительно «гавкнул» восклицанием:

– Да, он поклонник танцев попа-верх, тверкинг – по-научному! Он пятьсот восемьдесят раз просматривал неистовых пчёлок!

Чижиков повис куканом в крепких руках завязавшей глаза Фемиды.

Крайне раздосадованный вмешательством молодого бойца в построение каре володькиной вины, Бессмертный внезапно вспомнил о завершающем аккорде преступной фуги и приблизился к столу в зале в обморочном состоянии духа. Открыв страничку Марии в социальных сетях, он высоким дискантом констатировал:

– Так и есть! Слова скорби под фото и голубой квадратик внизу…

Опергруппа во главе с Петром Ефимовичем покинула холостяцкое пристанище папарацци в авангарде с будто бы объевшимся икотником хозяином – тот, заикаясь, что-то бормотал себе под нос. Находящийся до сих пор как бы в оркестровой яме следствия Пекшин злобно на него прикрикнул: «Чердак закрой!». Выдвинутая им в пику следователя версия о причастности папарацци к преступлениям вроде бы подтверждалась, но не очень уверенно и ощутимо. И посему дезориентация вообразившего себя мачо «недоделка» была нелишней. К тому же имелись косвенные признаки того, что он являлся поборников модного нынче веяния – депривации сна. Стол на чижиковской кухне был уставлен «энергетиками», а сам Володька напоминал засыпающего на лету кузнечика с подёрнутым изумрудной ряской лицом.

Зияющая пустота на месте бывших кустов шиповника свидетельствовала о решимости аптечного барона Ненашева немедленно найти и обезвредить преступника. Демьян Сергеевич уже нанял частного детектива Поветкина, чья розыскная деятельность началась с вырубки кустов и подробного опроса свидетелей с «толчённым» напором. Тут же «колготилась» одетая в знак особого расположения к последней убиенной в траурные колготки ведущая криминальную хронику Алиса Ковалёва. «Пером» в бок оная была призвана сюда искренним охранителем правопорядка уголовником из седьмой квартиры, который был освобождён из острога год назад за примерное поведение. Тот жгуче завидовал папарацци, в чей скворечник периодически залетали жёлторотые жаворонки. Он и не подозревал – они проникали к Чижикову отнюдь не за любовью.

Под предлогом опроса свидетелей Лёша Веснин отстал от основной группы правоохранителей, дабы засвидетельствовать своё почтение прессе. Последняя бурным потоком снесла все плотины тайны следствия, а заодно и самого почитателя. Ещё долго после этого молодой опер ел мороженое и жадно пил воду из-под крана в туалете дерябинской полиции.

Уже к концу рабочего дня в Дерябино местная блогосфера кипела, надувая щёки горячим паром. Содержание социальной странички Марии Ненашевой не оставляло никаких сомнений в её участи. Ретивые блогеры строили догадки о личности бананового маньяка и «арлекинили» над не сумевший предотвратить собственную гибель воображающей себя Матой Хари жертвой. Самые циничные из них даже предложили создать тотализатор на перспективы убийства считающей себя Сарой Бернар четвёртой гимназистки. Через час гнусная акция была прекращена побитием инициаторов нукерами Воронова с кровавым закреплением выбитых зубов.

Зачехлив орудия конкурентной борьбы и оставив на время бастионы, бизнес-элита сплотилась в боевые порядки. Сомкнувшие ряды полиция и прокуратура разрабатывали план военной операции, в которой роль сапы была отведена кладбищенскому сторожу Игнату Васильевичу Безрукому.

Редакционный коллектив делегировал Алису Ковалёву засадной козой в городские джунгли, ибо её комментарии с последнего места убийства содержали прозрачный намек на осведомленность о личности татя. Желая реабилитировать себя за ложный донос на Васнецова, она с радостью «прильнула» к алтарю нового разоблачительного порыва из-за постоянного недержания карьеристских позывов.

В то же самое время предводитель местного общественного движения «Интернет-нет» покидал камеру предварительного заключения с некоторым сожалением о скоротечности дебюта жертвы полицейского произвола. Встреченный соратниками у ворот каземата криками «Ура!», Иван тут же погрузился в дерябинские криминальные будни. К сменившему его на нарах папарацци Чижикову у него был особый счёт. Васнецов считал того идейным вдохновителем девичьего стриптиза в социальных сетях и невольным спонсором духовного разложения оных. Но прежде чем чернить пёрышки Чижикова, Володька планировал встретиться с Бессмертным и предложить освещённый монитором план действий.

Прочий городской люд к вечеру скупил все инкогнито завезённые накануне в дерябинские магазины бананы, дабы лишить ненасытного маньяка орудия преступления. Погасшие в городе огни вследствие финансовых разборок между теми, кто электричество производил и теми, кто его распределял, надежно укрыли злодея от непрошенного людского глаза.

Посчитав официальную часть своей правоохранительной деятельности законченной в виде внесения некоторых поправок в план операции по захвату преступника руками кладбищенского сторожа, Пётр Ефимович жадно устремился к неофициальной – встрече с санитаром местного морга Дим Димычем. На одной из дерябинских улиц он заметил лихо вихляющую бедрами под мычащий аккомпанемент клаксонов проезжающих мимо машин Алису Ковалёву и дояром следовавшего за ней по пятам частного детектива Поветкина, насмешливо усмехнулся и умчался прочь.