Текст книги "Хроники Дерябино в трёх частях. Часть 1. Эффект Малевича"

Глава 16

Эта ночь в психиатрической клинике Дерябино оказалась на острие штыка инспирированной мобилизацией всех натовских сил на борьбу с усыхающей «бензоколонкой» политической войны. Воображаемый Ельцин сошёлся врукопашную с воображаемым Чапаевым и был побит последним стойкой для внутривенных инъекций. Что спровоцировало немедленные дебаты между так называемым Горбачевым и так называемым Марксом с подбитием глаза у непотопляемого бывшего генсека и укусом мочки левого уха у несгибаемого пламенного революционера. Но тут пришёл матрос Железняк и поколотил обоих.

Вдохновлённый этим событием Виктор Терентьевич Безбрежный достал из сейфа партийную книжицу и принялся составлять «расстрельный» список отрекшихся от недавних идеалов оказавшихся по ту сторону баррикад дерябинцев. Список оказался безо всяких берегов. Он грозил погрузить городок в океан неразрёшенных материальных конфликтов и загнать в чащобу не определённых по сей день идеологем.

Озлобленные двурушничеством кладбищенского сторожа Безрукого санитары разогнали пациентов в разные палаты, но строго по партийной принадлежности во избежание столкновений на почве классовой вражды.

Ближе к полуночи психиатрическая больница заморенным червяком отошла ко сну. Щедро сдобренный «ненашевским» димедролом ночной покой обеспечил полную изоляцию пациентов от англосаксонских угроз. Виктор Терентьевич так и заснул за столом, подложив под голову трепетно хранимый партбилет.

Не обременённые идейными пристрастиями санитары морга «зашлись» богатырским храпом. И только кладбищенский сторож с притиснутыми к груди грязными кулаками в девятой палате зябко вглядывался в темноту. Из неё вдруг появился неясный силуэт с натянутым на лоб капюшоном.

В его появлении не было ничего мистического – даже неоперившийся птенец мог отжать прутья на окнах небрежным захватом клюва. Решётки устанавливал выигравший тендер кум градоначальника, а тот был не таким психом, чтобы «ваять» оные из металла. Он на Уставе своей фирмы «Свобода воли» заверил дерябинского мэра – в случае вскрытия подмены легко уйдёт от ответственности. Достаточно будет признать себя гонимым российской властью содомитом, и тысячи всевозможных общественных фондов самоотверженно бросятся на его защиту во главе с отвечающим за сексуальное просвещение варварской России сотрудником посольства США.

И даже со слезой в голосе фаворит городского главы добавил – возможно за него введут новые экономические санкции.

Эта плодотворная идея пришлась градоначальнику по душе. Похоже, Дерябино рисковало превратиться в благословенный приют любовно иссушающих чрево местного бюджета лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией при внезапном появлении столичного ревизора.

Тем временем чёрный силуэт карающей десницей приближался к Игнату Васильевичу Безрукому. Когда фигура пришельца наклонилась над ним, тот с отчаянием похищаемого для внеземных экспериментов уфолога стал бить ногами по панцирной сетке и кричать что-то казарменное на русском языке. Воображаемый Кант включил свет и неясная фигура приобрела отчётливые очертания Воронова. На вопрос прибежавшего на шум главного врача Безбрежного тот сумеречно заметил: дочери Дарье угрожает опасность и отцовский долг пригнал его сюда в надежде выйти на бананового маньяка через дужку найденных кладбищенским сторожем очков.

Тягостная тревога питоном поглощала кроличий мозг Кузьмы Романовича и только этим можно было объяснить личное вторжение в димедроловый покой больницы. Благосклонно отпущенный на волю главврачом, Воронов направил свои стопы к домашнему очагу по тропе безысходности и душевной боли.

Разбуженные непрошенным ночным нашествием обитатели палаты растворились в тени своих воображаемых героев в силу форс-мажорных обстоятельств. Если днём они еще кое-как «дружили» со своей головой, то ночью собачились с ней и злобно кусались. По политической безответственности санитаров затесавшийся в идеологически выверенную палату так называемый Кант запустил тапочкой в больничный потолок. Восторженно проследив глазами его кульбит с плавным опусканием на пол, он с кровати многозначительно заметил:

– Да, господа, мир перевернулся. Еще вчера атеисты на одной седьмой части суши яростно боролись с божественным началом, погрязнув в плотском грехе и умственном разврате. А сегодня с ещё большей яростью бьются с остальным христианским миром за сохранение традиционных ценностей и гендерной идентичности. Подумать только!

Так называемый земляк философа Маркс тряхнул поседевшей гривой волос и с немецкой педантичностью с больничного стула продолжил:

– А что вы хотели? Глобальному капиталу не нужны лишние рты и способные в полуобморочном состоянии от недоедания к раздуванию пожара во всем мире голодные оборванцы. Через десяток лет и генномодифицированных продуктов на всех не хватит! Вот они под шумок и сокращают население Земли. Особенно в России, дабы она «сморщилась» до размеров Садового кольца.

Кладбищенский сторож Игнат Васильевич мог бы кое-что и сказать по этому поводу. В дерябинской земле покоились останки погибших в неравной борьбе за отстаивание прав на свое сексуальное самоопределение двух местных содомитов. Там же нашел вечный покой в своём самоопределении споткнувшийся об соответствующую статью уголовного кодекса дерябинский учитель физкультуры. Но Безрукий воздержался в виду только временного помрачения своего рассудка, в то время как его соседи находились в аналогичном состоянии постоянно.

Вынырнувший из-под одеяла воображаемый Чапаев лихо «рубанул» с плеча палатный воздух словами:

– Эта психическая атака не пройдет! Не на тех напали! За что мы бились с белой сволочью? Чтоб на наших знамёнах реял розово-голубой бант?

Засим он Немезидой ткнул больничной вилкой в сторону Безрукого и, разбрасывая оставшиеся на ней комья рисовой каши, выкрикнул в затёкший затылок оного:

– А вы, вы променяли Манифест на ваучер!

Лично Игнат Васильевич обменял сиреневую бумажку на бутылку водки, что и сподобило его впоследствии на бескомпромиссную сечу с зелёным змием. Но в эту минуту из опасения быть проткнутым столовым прибором, кладбищенский сторож застенчиво уклонился от комментариев. И это позволило Безрукому оставаться безмолвствующим народом для могучих умов прошлых столетий.

– Кстати, о белой сволочи, – магнетически вперив взгляд в порушенную решётку окна продолжил больничный Маркс и со знанием текущего политического момента сакраментально заметил:

– Сегодня она птицей Феникс возродилась на российской земле через некоммерческие организации и бутафорские фонды. Но я верю в русский народ и торжество социальной справедливости! Правда, двуглавый орел России не воспарит крылами, пока капитал будет прятаться за буграми, а общество требовать сатисфакции за уведённое из-под носа государственное добро. А я ведь всегда писал: «капитализм – это надувательство»! Не поверили…

– Ну, конечно, обязательно! Всё отнять и поделить, и наступит эра равенства и братства, – с насмешливостью сидящего на плече Флинта попугая вскричал палатный Кант и вскочил с мятой постели.

Так называемый Маркс вытянул кустистые брови тетивой и «выстрелил» глазами на хранящего безучастный вид пролетария. На помощь старшему товарищу поспешил долго молчавший на жёсткой кровати воображаемый Энгельс с мягким призывом:

– Ничего не надо делить… Оценить всё захваченное добро по-умному и вернуть разницу в державные закрома. Между прочим, российский триколор формально примерил и белых, и красных под голубым куполом страны. Осталось закрепить это фактически, ибо… хрен редьки не слаще!

Больничный Ленин с огорчением не избавившего русский народ от религиозного опиума богоборца облокотился на больничную подушку и внушительно заметил:

– А вот и нет, батенька. Нынче ни те, ни другие ничего не решают. Для люмпенов «куются» сладкие сказочки, «пекутся» рафинированные фильмы и «шьются» натовские игры на компьютере. Для знати – строятся воздушные замки из иллюзорного величия, устраиваются выборные забеги с предсказуемым исходом, куются политические забрала и долларовые щиты. На самом деле всем правит транснациональный капитал! По-камерному, по-родственному…

Эта «святая» троица всегда держалась вместе и выступала единым фронтом, но сегодня что-то очень рьяно. А воображаемый Маркс пошел ещё дальше – при слове «капитал» резво вскочил с больничного стула и вцепился бульдожьей хваткой в горло кладбищенского сторожа, дабы подвигнуть оного на классовую борьбу. Придавленный к жесткой подушке внезапным нападением пролетарий кошкой выдрался из собачьих лап и «промяукал»:

– Что «деется», что «деется»… Советы ставили политику впереди экономики, то есть телегу впереди лошади, и плохо кончили. Сейчас Европа в угоду англосаксов пошла этим же путем…

Негласно выполняющий функции освежителя горячих голов возникший в дверях матрос Железняк «полил» спорящих из садовой лейки словами:

– Кстати говоря, радикальные исламисты – кровожадные палачи глобального капитализма. Под свои знамёна они собирают всё больше молодых духом и крепких телом европейцев. Конфликтная мобилизация очень скоро принесёт свои плоды и вкус оных будет горек.

Этот своевременный идеологический посыл подхватил больничный Чапаев и с кавалерийским задором в голосе спросил нарисованный на стене окурком профиль Первого лица государства:

– Выходит, не зря ремонтируют крейсер «Аврора» и спустят на воду через два года? И наш бронепоезд ещё на запасном пути? А когда по железным дорогам побегут «похеренные» в угоду англосаксов секретные поезда?!

– Товарищ! – вдруг подал голос забывавшийся было больничный Ленин на панцирной койке и запальчиво обратился к матросу Железняку с драчливым предложением: «А давайте пойдем бить „железного Винни Пуха“ в пятую палату. Он с нашим Ельциным опять что-то замышляют!».

– Нет, поздно уже, – с видом покидающего обстрелянный из танков Дом советов Руцкого досадливо ответил тот и удалился. Почему-то не прибегнув к традиционной физической экзекуции несогласных, возможно, в память о трагических событиях давно ушедших дней. Правда, закрыл дверь на ключ снаружи. Чем больше политических страстей клубилось во внешнем мире, тем «лохматее» становились постояльцы клиники вплоть до заразного собачьего бешенства.

Посему чапаевские вопросы остались без ответа, но тишина не долго оставалась полной. Внезапно в освобождённом от решётки окне возникла осенённая высоким лбом голова бывшего учителя истории Захарки. Бомж был выпущен из застенок камеры предварительного заключения по настоянию признавшей его политзаключенным из-за непримиримой борьбы с русским матом правозащитной организации «Доколе?». Тот не знал, что делать с обретённой свободой и некоторое время шатался по дерябинским улицам в поисках лучшей доли. И нашел её в мощных объятиях пронизанной духом рыночных отношений от макушки и до самых пят поварихи психиатрической клиники Авдотьи.

На правах её гражданского мужа бывший узник дерябинского узилища забежал на огонёк к местным санитарам. И сейчас, оседлав подоконник, активно включился в дискуссию о путях развития дерябинского гражданского общества. Поджавший колени Захарка ностальгирующим советским педагогом произнес вглубь палаты с убеждённостью Киселёва:

– Идеологическая стерилизация общества в конце девяностых годов прошлого столетия привела к материальной кастрации его большинства и к политической импотенции власти. Российские либералы уже праздновала победу над сброшенным оземь комиссаром и лишенным исторической памяти народом.

Но государственники удержали страну у самого края бездны, из которой лилась песнь сладкоречивых сирен об общечеловеческих ценностях…

И тут очнувшийся от политического забытья Игнат Васильевич «взорвался» вдруг словесным классовым зарядом:

– Люди! Слышал я будто новая перестройка затевается, так сказать, дубль два. Мы ещё от первой кровью харкать не перестали!

– Совершенно с вами согласен, милейший, – кротко ответствовал Захарка и растворился в ночи приятным во всех отношениях приведением.

Постояльцы больничной палаты забылись бредовым сном, вздрагивая всякий раз при очередном сносе старорежимных памятников и постаментов реальным вождям мирового пролетариата.

Заглянувший как-то раз вечерком в девятую палату с неуклонно перевернутой вниз цифрой на двери политобозреватель подпольной дерябинской газеты «Вилы» Кредов и допущенный в пределы клиники возможно потенциальным клиентом оной потряс дурковатых деятелей прошлого выдержками из своей статьи на эту тему:

«Только бестолковая башка либеральных вождей могла вообразить себе, что демонтаж советских памятников приведёт к тотальному оскальпированию задобренных демократическими бусами соплеменников. Не для того англосаксы развращали партийную элиту и поганили нашу социалистическую веру, чтобы бывшие Советы могли вновь воссиять над миром. Мы поняли это, но слишком поздно! И до сих пор не можем сбросить с ног гири либерального наследия. По милости реформаторов, обладающая природной кладовой и хранимая небесной крышей страна стоит сегодня на крыльце мирового капитала с протянутой рукой. Как, если бы олигарх встал у Провала просить копеечку на ремонт своего шикарного двухъярусного пентхауса! А на бескрайней информационной тундре продажные комары кусают очнувшегося от долгой спячки русского медведя, дабы тот ещё чего-нибудь не учудил революционным кличем – „типа“ каждый имеет право на кадушку меда и отдельную берлогу».

Глава 17

Утро в Дерябино взбодрило не только рабочий люд, но и привело в движение все было онемевшие за ночь члены общественного организма. Выйдя на тропу войны, капитаны местного бизнеса ещё с раннего утра увеличили денежное вознаграждение на один миллион рублей за голову бледнолицего злодея. Удручённый ночной неудачей с дужкой очков Воронов внёс свой превентивный вклад в общее благородное дело. Благая весть накрыла город экстренным выпуском местной газеты «Особый путь» и разлетелась со скоростью межконтинентальной ракеты «Тополь».

Погоня за богатством обрела второе дыхание. Даже собаки и собачки включились в охоту за добычей, оглушительно облаивая каждого покупателя бананов и скотча с целью привлечения к ним общественного внимания. Местные модницы сменили изящные каблучки на кроссовки в надежде прельстить маньяка своей персоной с дальнейшем пленением оного с помощью электрошокера.

Лицеисты стайками носились за гимназистками, мечтая поймать преступника прямо на месте преступления. Успешная сдача ЕГЭ оказалась под угрозой срыва. Но и те, и другие справедливо полагали – в результатах тестов заинтересованы не только они, но и «преподы». И посему занимались погоней увлекательно и серьёзно. Тем более – общегородская команда сошла с дистанции, предпочтя эфемерным миллионам конкретный урожай раннего укропа со своей грядки.

Отлучённые от государственной груди ещё в младенческом возрасте труженики на ниве извлечения прибыли из всего оставшегося в закромах с утроенным рвением принялись обновлять ценники на всё что имеет хоть какую-нибудь стоимость. Напуганные грядущей оптимизацией кадров госслужащие испытали новый прилив страсти к своим начальникам и слились с ними в пароксизме трудового порыва.

Тем временем следователь прокураты Пётр Ефимович в своем кабинете натужно отвечал на поставленные легальной газетой «гипотенузой» вопросы, в душе мечтая пересчитать все «катеты» бананового маньяка. Опер Пекшин в рабочем кабинете акулой терзал чёрного копателя могил Рыбёшкина, чья несущая деталь от очков случайно или злонамеренно оказалась в раскопанной могиле на местном кладбище.

«Изжёванные» горем отцы и примкнувший к ним почтенный родитель потенциальной жертвы Воронов обходили свои владения, с удовлетворением констатируя возросший спрос на свои товары и услуги за истекший период. Даже Кузьма Романович остался не в накладе – под предлогом поиска владельца дужки очков всевозможные зеваки сопровождали опера Пекшина накануне по всем его заведениям и в целях конспирации приобретали кое-какую оптическую мелочь.

Редактор дерябинской газеты «Особый путь» Валерий Иванович Гудков, чья секретарша чуть не пала давеча жертвой битвы с пенсионерами за корвалол, лихорадочно строчил свою колонку для следующего выпуска. Оный открывал новый закон общественного строительства, движущим прорабом которого были ни партия, ни идеология, и даже не майские указы Первого лица государства, а животный страх перед грядущим днем. В окружении змеящихся горгонами враждебных сил русский народ прямо таки обязан самоорганизоваться, забывая обиду на власть имущих до лучших времён. В то, что эта временная амнезия никак не способствует наступлению таковых, редактор счёл за благо не вдаваться.

На самом рефлекторном месте Гудкова прервал экономический обозреватель газеты Корней Валентинович Пряхин. С обиженным видом Гозмана, сентенция которого на общефедеральном канале о многочисленных гостевых резиденциях руководителя страны не привела к массовым народным волнениям, он положил на редакторский стол статью. Его прозападные симпатии не находили отклика в душах простых дерябинцев и сей господин решил срочно стать политическим перерожденцем.

В это историческое утро одним сподвижником либералов стало меньше! Пересыпанные пеплом и пахнущие дорогим табаком листочки сразу же привели Валерия Ивановича в «никотинное» возбуждение непредумышленным чиханьем. Статья называлась «О пользе денег».

– Очень, очень актуально! – с всхлипом в горле заметил Гудков и углубился в чтение. Редактор предсказуемо полагал – статья будет посвящена денежной премии за сведения о банановом маньяке и о благотворной роли в этом гуманистическом деле презренного металла.

Расположившись за собратом редакторского стола по отношению к нему перпендикулярно, Корней Валентинович пальцем чертил геометрические фигуры на пыльной поверхности в гнетущем волнении. На квадрате его остановил вставший «биссектрисой» вопрос Валерия Ивановича:

– Я не понял! Ты что здесь «нааврорил»? Это же люмпенская прокламация! Ты делишь дерябинцев пополам: на бедных и богатых, на белых и красных, на левых и правых. Оно тебе надо?

Экономический обозреватель Дон Кихотом встал со стула, отшвырнул его ногой и бахвальски «запустил» ветряные мельницы порывистыми словами:

– Да, моя позиция противоречит вашей редакционной политике, но мне надоело держаться за ваш хвост. Вы кобелем мотаетесь от одной общественной фракции к другой, не пора ли определиться?

– Щенок! Да, если бы я оглоблей не балансировал между ноздрями оных, нас бы давно закрыли, – негодующе вскричал Валерий Иванович и смёл листочки статьи на край стола с озлоблением лишившегося постельного дохода жиголо.

Дабы избегнуть раскола в редакционном коллективе по идейным мотивам, через секунду редактор миролюбиво продолжил:

– Да, сядь ты! Стоишь тут коньком-горбунком…

Валерий Иванович сложил ладони в традиционной для его раздумий форме шалашиком и по-шамански певуче закончил:

– С чего ты взял, что деньги должны приносить пользу всем, а не отдельным господам, бывшим товарищам? Когда это было, ты ещё в утробе матери «прел»…

Но Корней Валентинович решительно не собирался садиться. Пряхин встал в воинственную позицию мушкетёра относительно гвардейцев кардинала и шпагой мысленно пронзил редакторскую грудь тирадой:

– С того! Это денежное вознаграждение шрапнелью прошило город. Каждый готов тащить за шкирку другого в околоток, не смотря на родственные узы или соседское приятие. Это – во-первых. На что тратят свои барыши капитаны дерябинского бизнеса? На роскошь. Они не строят заводы и не возводят мосты, не опекают больницы или сиротские приюты. Это – во-вторых…

Гудков решительно встал с кресла, прихлопнул африканской мухой-цеце пряхинские листочки на столе и тут же с тропическим жаром прервал трибуна:

– Достаточно! Иди проветрись… Ты хоть понимаешь – наши враги только и ждут, когда мы начнём жечь автомобильные покрышки! Тысячи иностранных агентов шныряют по злачным углам Дерябино, размножаются почкованием и по команде «Фас!» готовы вцепиться в глотку власти… И вообще, «причеши» мысли на прямой пробор!

Валерий Иванович прижал к исцарапанной маникюром Люси в порыве страсти грудной клетке пряхинскую статью и направился к шкафу. Бережно закрыл скрипнувшую от натуги дверцу и предводителем стачкома закончил:

– Работу твою я пока за Ильичем на полке спрячу. До лучших времён… Вдруг пригодится!

Однако, Корней Валентинович не питал иллюзий на этот счёт, хотя и политически с утра переродился. Посему он покинул редакторский кабинет с твёрдым намерением продать акции нефтяной кампании для спонсирования деятельности общественного молодёжного движения «Интернет-нет» или нелегальной газеты «Вилы».

Тем более, что камлания о лучших временах были неотъемлемой частью бытия простых дерябинцев. Даже русская водка не имела такого значения в виду неизбежного после пития похмелья. И сразу после ухода экономического обозревателя, освещённый багрянцем лица Гудкова шаманский бубен зазвучал в редакторском кабинете с ещё большой силой.

Необычное людское оживление наблюдалось этим вечером в Дерябино. Даже уличные фонари не просто подмигивали прохожим как обычно, а горели бриллиантами на впалой старушечьей груди. Они призывно освещали дорогу всем просвещённым горожанам к местному художественному музею. И производители электричества и распорядители сошлись во мнении: музейная ночь погасит накал страстей в обществе и упокоит души дерябинцев на «кладбище несбывшихся надежд».

Сшитый по классическим архитектурным лекалам прошлого века музей находился в центре города прямо за спиной отлитого в камне русского художника Ильи Репина. Белоснежные колонны оного были накрыты треуголкой крыши с мозаичным изображением сцены дворянского бала на фасаде. Она была столь невинна и идеологически чиста, что строители коммунизма в свое время оставили её в первозданном виде. Правда, целомудренно прикрыв дамские декольте красной смальтой и удалив скребком царские эполеты с танцующих кавалеров. Это здание бальным платьем украшало сотканный из домотканого полотна однообразных жилых строений с редким крапом стеклярусных офисов город.

Отринувшие дневные заботы дерябинцы спешили на ночную встречу с вечным и прекрасным в художественный музей. С миром, где нет бананового маньяка и жующих на завтрак земляков людоедов, нет юных отпрысков бесстыдно наживших капиталы в постперестроечный период отцов и сбежавших за границу казнокрадов, нет биржевых сводок и репортажей с места уничтожения санкционных продуктов и много чего нет, клонированного с англосаксонской матери на русский манер.

Дим Димыч впервые за много лет оставил свою каморку в местном морге на целый вечер и также направил свои стопы в дерябинское художественное святилище.

Здесь же маялись правоохранительные органы, местные активисты и представители пишущей братии, включая местного папарацци Володьку Чижикова. Этих привлекла сюда отнюдь не тяга к живописному наследию. Тем более, что собрание картин в дерябинском музее не давало для этого ни малейшего повода: полотна были написаны малоизвестными авторами и никакой аукционной ценности не представляли. Тягло служебного и общественного долга принудило оных к действиям. И не только их!

Смачно воткнутая в кусок пармезана миниатюрная копия мухинской колхозницы и стоящий поодаль рабочий с украинским мотором в груди были подвергнуты беспощадному разбитию набежавшими местными радикалами. Вопли смотрителей музея были пресечены увидевшем в этом акте признаки пробуждения общественных масс редактором нелегальной дерябинской газеты «Вилы» товарищем Кротовым. Прокопий Сидорович взял на себя бремя урегулирования художественного эксцесса со всеми заинтересованными сторонами. После чего исполненный миротворческого достоинства спешно удалился.

К счастью для дерябинцев, в музее были представлены и имеющие своего рода терапевтический эффект на обескровленные души горожан картины: бредущие по полям лошади и жеребята, кусты черёмухи и сирени, колосья пшеницы и гречихи, резвящиеся на берегу реки дети и плывущие по ним теплоходы и моторки.

Призванных долгом службы или гражданским порывом лиц собрала вокруг себя широко анонсируемая в местном таблоиде неказистая копия картины Малевича «Чёрный квадрат» в ознаменование столетнего юбилея оной. Аналогичная голубая геометрическая фигура в постскриптуме социальных страничек всех трёх жертв как бы роднила её с разрекламированным художественным творением. Автор копии пожелал остаться неизвестным. Рядом с ней было отведено место для будущего шедевра находящегося в отдалённом родстве с директором музея художника Владимира Суходольского. О чём тот уведомил широкую общественность на страницах дерябинской прессы.

Санитар морга с трудом оторвал всех заинтересованных лиц от созерцания черной бездны на уровне разомлевшей подкорки и призвал к осмыслению кричащих реалий в музейном буфете. Они расположились там «могучей кучкой» за декоративно украшенным пучком ромашки столиком и приступили к препарированию мотивов действий бананового маньяка. Первый «надрез» произвел неодобрительно поглядывающий на символизирующий всю тщетность девичьих гаданий цветок следователь прокуратуры Пётр Ефимович Бессмертный фразой:

– Для начала сложим вместе всё очевидное. Жертвы выбраны не случайно. Отсюда вытекают три мотива: месть бизнесменам за неправедно нажитые капиталы, наказание девчонок за мотыльками прожитые годы и использование оных наглядными пособиями для материализации какой-то идеи. Видимо, они идеально подходят для этой цели. Лично я склоняюсь к последней версии…

Репортёр криминальной хроники дерябинской газеты «Особый путь» Алиса Ковалёва согласно кивнула, томно взмахнула пышной чёлкой и с крахмальным шорохом простыни «прошелестела» вопросом:

– Иначе зачем нужно было использовать такое орудие преступления? Чтобы просто «поманьячить» сгодились бы и топор, и нож…

Мастер частного сыска Антон Поветкин поощрительно погладил алисину коленку и продолжил вскрытие преступных мотивов маньяка заключением:

– Очевидно также – «прикид» жертв навязан преступником помимо воли девчонок. Так героини гимназических жизненных устремлений никогда бы не оделись! В крайнем случае – в рваные джинсы в стиле гранж.

Этот вывод приплясыванием ног подтвердил претендующий на звание автора жизнеописаний юных созданий папарацци и осветившим театральную сцену софитом предположил:

– Скорее всего, маньяк был знаком со всеми жертвами и имел на них влияние с далеко идущими последствиями. Они же добровольно встретились с ним в укромном месте… Мария Ненашева была вынужденно подброшена почти на моё крыльцо – на Сиреневой поляне после первых двух убийств опятами после дождя торчат под каждым кустом собачники. Ну, вы знаете…

И тут санитар морга как бы «вскрыл» грудную клетку маньяка и обнаружившим сердце с правой стороны кардиологом воскликнул:

– И почему это сразу таки убийств? Други моя! Вы забываете – тела похищены и смерть жертв присутствует только на бумаге. Может, он знаком с магическими практиками «вуду» и девчата сейчас где-нибудь трескают поп-корн? Но! По своей воле они ни за что не пропустили бы выпускной бал! Следовательно, гимназисток удерживают силой!

Для убедительности Дим Димыч затолкал в рот бутерброд с бюджетной икрой минтая. Затем помахал вокруг себя рукой, как бы прерывая бег вездесущей смерти. Высказавший давеча такое же предположение Чижиков воспарил стервятником над колибри. Остальные участники интеллектуального полёта «ушли» в пике, а чуть не подавившийся хрустящим на зубах коржиком Иван Васнецов вообще «свалился» в штопор. Опер Тин Тиныч сохранил самообладание в силу сильно развитых надбровных дуг и «пошел» тараном на санитара морга вскриком:

– Намекаете на то, что «нет тела – нет дела»! И преступник относительно этого в курсе!

Следователь прокуратуры вернул собравшихся на грозящий посадить «маньячный» вертолёт на верхушки таёжных пихт прежний маршрут. По-сыновьи взглянув на обиженного оперским наскоком санитара морга, следователь прокуратуры продолжил:

– Очевидно также – имитация причастности Володьки Чижикова к убийствам была продумана заранее. Это дало преступнику фору во времени… Кроме того, это значит что? Чижикова он знает с чьих-то слов и без труда просчитал реакцию на телефонный призыв Марии, хотя тот никак не мог быть эльфом её ночных грез…

Объект последнего умозаключения надул губы и бросил призывный взгляд на Алису Ковалёву. Та прикрылась стеклами солнцезащитных очков, не желая будировать в нём утопических надежд и из-за опасений стать четвёртой жертвой.

Оправившийся от последствий легкого шока Иван Васнецов с силой отрубил ножом хвост лежащей на тарелке селедке. Вполне удовлетворенный произведенным эффектом, он провокационно спросил:

– А как вам такой мотив преступления – изъятие органов для пересадки дряхлым старикам и старухам?

Зловещая тень «чёрных» транспантологов пронеслась над головами собеседников и прошлась мурашками по обмякшим телам. С незримым волшебством Кио санитар морга достал из потёртого ладонями кармана пиджака цветное фото.

– Прошу любить и жаловать… Это местный хирург дерябинской больницы Капель, – возвестил он и продолжил:

– После похищения тел ванькина мысль дятлом долбила мой одеревеневший мозг. Но! Из-за многочасового нахождения в земле тела двух первых жертв «протухли» и для хирургических манипуляций не годились… Так что пришлось эту идею похоронить! Но!

Предводитель общественного движения «Интернет-нет» с яростью забивающего последний гвоздь в крышку гроба коммунизма Чубайса не дал тому закончить фразу, набросившись на Дим Димыча словесным «молотком»:

– Да вы противоречите сами себе! Если они, как вы изволили заметить, «протухли», значит мертвы и смерть таки настигла гимназисток. И не растворилась в воздухе, как вы нам тут изобразили! Кроме того, тела могли похитить сразу после траурной церемонии, пока ваш Безрукий вышивал крестиком салфетки. Кстати, правду говорят, что он таким образом активно включился в импортозамещение оных?

Санитар морга с достоинством стойкого партийца уклонился от нацеленного на него удара и с твердолобостью дюбеля ответил:

– Относительно первой части вашей тирады, друг мой. Именно имитация смерти может быть основным мотивом преступления. Не забывайте, что акты вскрытия – липа. А за последнюю неделю хирург Капель сделал шикарный ремонт в своей квартире, обшив гобеленом парадную комнату с изображением сцен взятия Бастилии. Это меня нервирует. Относительно второго вашего интереса – да, Игнат Васильевич этим занимается. Чего и вам желает!