Текст книги "Хроники Дерябино в трёх частях. Часть 1. Эффект Малевича"

Глава 22

Алым парусом раскрылось это летнее утро в Дерябино, наполнив городскую атмосферу морскими фантазиями Ассоль. Утлыми судёнышками и роскошными фрегатами рассекали проезжую гладь байкеры и автомобили. Баржами и катерами сновали городские автобусы и маршрутные такси. Освежающий ветер перемен наполнял лёгкие покидающих сегодня родную гавань навстречу жизненным победам и поражениям юнгам.

Городская администрация приняла решение о проведении общегородского бала выпускников в стенах бывшего Дома пионеров под влиянием общероссийского тренда о примирении всех сторон. Имелся здесь и политический подтекст – объединение всех румяных лиц перед гнусным «мурлом» внешней угрозы. А на его стенах внутри пионеры по-прежнему горнили, алые галстуки реяли, правда, два из них на тонких детских шейках были заменены на цвета доллара бойскаутские посредством граффити. Операция по замене была проведена тайно под ночным покровом, и автор подмены остался неизвестен.

Оставленные временно классовые противоречия в школьных раздевалках будут пылиться там до начала следующего учебного года. Лицеисты и гимназисты на один день ощутили себя детьми одной страны, пусть и иллюзорно дающей одинаковый шанс добиться успеха в самостоятельной жизни. Однако, первые ставили его ниже процветания государства, а вторые – выше. Рождённое в боях и трудах за партой противоречие уже завтра разведёт и тех и других по разным идеологическим окопам. Величие страны из личных успехов каждого гражданина на российской земле сложилось лишь однажды, и то кратковременно и не до победного конца.

Уже ближе к обеду к бывшему штабу юных ленинцев подтянулись «Лексусы» и «Лады», «Мерседесы» и «запорожцы». Всё это автомобильное стадо мычало, толкалось боками и упиралось бамперами друг в друга. Покидающие автомобили выпускники бочком пробирались между них к новой жизни, каждый к своей. Не было среди них только Дарьи Вороновой.

Родители отдраивших обувью школьные полы юнг в память о своей комсомольской молодости бодро поднимались по истоптанной ими в своё время лестнице бывшего Дома пионеров одним бурлящим потоком без столкновений и преград из многолетних обид. Никто не хотел эксцессов на борту покидающего отрочество корабля.

Отсутствие Дарьи Вороновой артрозом терзало прибывшие на место без приглашения по долгу службы правоохранительные органы. Рутинной работе по поиску преступника среди ностальгирующих художников по соцреализму легальный сыск предпочёл оперативную операцию по захвату оного на ещё не успевшем остыть трупе. Тем более – «Светоч» монитором в соцсетях осветил приметы татя и намекнул на четвёртую жертву. А это предсказуемо могло возбудить маньяка на скорейшее осуществление очередного злодейства.

Бесславное окончание вчерашнего дня поначалу повергло правоохранителей в нокаут. К безусловной чести следователя прокуратуры Петра Ефимовича Бессмертного и опера Валентина Валентиновича Пекшина, они нашли в себе силы подняться и вновь выйти на ринг.

Частный сыск в лице Антона Поветкина тигром притаился в засаде за одной из мраморных колонн на крыльце бывшего Дома пионеров. Прильнувшая к нему репортёр криминальной хроники Алиса Ковалёва также барсом высматривала добычу. В ожидании трепетной лани – Дарьи Вороновой, они вяло переругивались, изредка показывая друг другу когти.

Ввергнутые в водоворот общественной жизни Дерябино по злой воле местного маньяка областные телевизионщики пожелали присутствовать на последнем акте драмы в полном профессиональном вооружении. Косвенные признаки зарождающейся в родовых муках сенсации воодушевляли и призывали оных нацелить «рогатины» в виде камер на плоть социально-значимого объекта. Лучшего места для опускания занавеса по окончании трагической пьесы на потребу равнодушной публике трудно было бы придумать, хотя она давно пресыщена телевизионным варевом из крови и грязи. Этими же «блюдами» потчуют её и вне домашнего очага.

Рабочий корреспондент нелегальной дерябинской газеты «Вилы» Кречет на протяжении двух недель мониторил репертуар местных кинотеатров. И с горечью констатировал:

«Надо признать позорную капитуляцию отечественного кинематографа перед заокеанским. А ещё с десяток лет назад наше проникновение в чужие города и веси осуществлялось не танками и ракетами, а жизнеутверждающими, смешными и героическими фильмами. И только недальновидностью российской власти можно объяснить усечённое финансирование русского кинопроизводства, ибо ни книга, ни художественное полотно, ни даже телевидение не оказывают нынче такого влияния на «осмартфоненное» юное сознание, как картинки на экране кинотеатров.

Особенно в условиях выхолощенного школьного образования. И нам есть, что предложить миру – традиционные общечеловеческие ценности».

Тем временем Кузьма Романович Воронов под завывания давно опостылевшей ему жены в папильотках пытался образумить свою дочь Дашу в парадном зале шикарной квартиры. Замаскированная под кухарку и положенная ему по статуса любовница с притворным равнодушием наблюдала за семейной сценой, тщательно протирая бронзовые часы на секретере из карельской берёзы. Она давно «пометила» свою территорию страстными бессонными ночами, как пометили свою военными базами США. И посему имела полное право с показным безразличием наблюдать за попытками законной супруги сказать свое «поперхнувшееся» слово.

Сюрприз Дарьи вызвал однозначную реакцию любвеобильного отца. Вдохновлённая давеча своим побегом из-под носа правоохранителей и папенькиной охраны в мужском гардеробе она окончательно утвердилась в полезности половой мимикрии для своего провокационного замысла и утверждения себя воплощением Сары Бернар под сенью дерябинских сосен. Выпускной наряд дочери Воронова представлял собой мужской костюм времён покоренья Крыма и пышных дворянских балов. Длинные волосы были искусно вплетены в щедро посыпанный пудрой вельможный парик с женскими локонами.

– Ты – мужлан, папа, – с ударением на последнем слоге пристыдила Дарья отца и продолжила:

– Нынче это модный европейский тренд и Сара Бернар меня бы одобрила. К тому же, на моей страничке этот облик размещён ещё вчера. Тупо же я буду выглядеть в воздушном бальном платье после этого!

Владелец всех дерябинских оптик был посрамлён и мысленно свалился на паркет памятником вождю мирового пролетариата – против этого довода он был бессилен. Для Дарьи настоящая жизнь протекала в социальных сетях, а земная была легкой дымкой над безбрежным морем блогосферы. Кстати сказать, «падучая болезнь» постаментов Ильича на украинской земле оказалась очень заразна.

Гонимый страхом вдруг однажды обрести сына в замен дочери в результате хирургического вмешательства и потерять надежды на дальнейшее продолжение своего не обременённого древом рода Кузьма Романович подбежал к Дарье. По-собачьи теребя полы её фрака, он вскричал в тревожном волнении потерявшего сахарную косточку кобеля:

– Надеюсь, ты не собираешься…

Издавна знакомый с тезисом о материализации мыслей Воронов даже не нашёл в себе сил закончить фразу о нависшей над ним угрозы полового перерождения горячо любимой дочки.

– Что ты, папа! Она бы меня за это прикончила, – кивнув в сторону портрета знаменитой актрисы на стене, нежно успокоила того гимназистка и ласково пригладила локоны на парике.

Решительно отказавшись от оруженосцев в лице папиной охраны, Дарья покинула отчий кров в сопровождении крепко держащего её под руку отца. Формально законная супруга его осталась дома запивать тревогу ликёром. Внешнее сходство жены с любовницей мужа с разницей в двадцать пять лет будило в оной воспоминания о совместно прожитых годах и внушало надежду на сохранившиеся к ней чувства на дне потерянного для неё сердца. Внутренне они были с «кухаркой» совершенно разные люди: первая считала – коньяк пахнет клопами, вторая полагала – клопы пахнут коньяком.

Прибывшие на бал Вороновы остались бы незамеченными, если бы не надутый от важности доставивший оных к бывшему Дому пионеров «Лексус». Всё покрытое стразами авто слепило глаза фальшивым блеском кратковременности успеха освоения бюджетных средств до помещения казнокрада в тюремную оправу. Антон Поветкин и Алиса Ковалёва шумно приветствовали Кузьму Романовича, пряча глаза и боясь спросить о местонахождении Дарьи. Втянув голову в плечи и крепко прижимая к своему боку молодого человека во фраке и старорежимном мужском парике, тот спешно прошествовал внутрь. Потрясённые общей догадкой частный сыск и репортёр криминальной хроники дерябинской газеты спешно устремились за ними, играя бровями и причмокивая губами.

Подгоняя дрессированных операторов словесным хлыстом, теледива Виолетта Маркова с профессиональной прытью взбежала на крыльцо и скрылась в чреве бывшего Дома пионеров. Обдаваемые жаром молодого тела из под взметнувшейся в порыве бега юбки телевизионщики последовали за ней. Общее движение привлекло внимание правоохранительных органов и они двинулись внутрь просветительского чертога, оставив в пылу исполнения служебного долга ключи зажигания в полицейской машине.

Бал был в самом разгаре. К несказанному удивлению педагогов некоторые лицеисты были одеты в костюмы начала 18 века и полы фраков оных выделывали антраша вокруг застывшей у окна айсбергом Дарьи. Отвергнутый ею лицеист с есенинскими кудрями уговорил костюмершу Дома культуры снабдить «прикидом» до исторического материализма на выпускной вечер себя и своих сподвижников. Это была пролетарская месть вообразившей себя венцом творения божественных рук буржуйке. Так что примирение состоялось только в головах «замшелых» тёток, наивно считающих себя освобождёнными от мха идеологических пристрастий.

Гимназистка была подавлена и разбита. Осколки её мистификации хрустели под ногами лицеистов и беззвучно плакали. Как бы в гипнотическом трансе никем не замеченной тенью она вышла в дверь.

Тем временем лицеисты в клонированных с Дарьи Вороной костюмах мушками роились в глазах правоохранительных органов, отвлекая внимание от потенциальной жертвы. Даже Кузьма Романович тщетно пытался поймать в снайперский прицел свою дочь в кружении юношеских тел и девичьих кудрей. Областные телевизионщики отчаянно снимали всех подряд с надеждой выудить потом золотую рыбку в океане отснятого водным потоком материала.

Бьющейся на крючке плотвой Воронов начал обречённо метаться по залу в поисках Дарьи. Следователь прокуратуры Пётр Ефимович Бессмертный выскочил в фойе со скоростью преследующего мамонта далекого предка. Опер Валентин Валентинович Пекшин устремился в противоположном направлении к дамской комнате. И сразу же сленг портовых грузчиков огласил пустынный коридор здания. Распахнутая дверь туалета от напора свободно льющегося из открытого окна воздуха неопровержимо свидетельствовала о горькой участи гимназистки. Горечь эта приобрела вкус хрена, когда опер Пекшин услышал знакомое урчание мотора полицейской машины. Столкнувшиеся в дверях на выходе из бывшего Дома пионеров правоохранительные органы только и смогли увидеть хвост метеором умчавшегося в сумеречную даль казённого авто.

Скомканным носовым платком в кресле у журнального столика в фойе выглядел Кузьма Романович Воронов. Возле него фарисейкой хлопотала директор гимназии Брюшкина. Нонна Фёдоровна предвидела для себя лично последствия состоявшего последнего акта драмы, но была твёрдо уверена в могуществе своих заокеанских покровителей. Те, конечно же, не допустят публичного посрамления «грантоедки». И посему она утешала подавленного горем отца скорее по стародавней сострадательной привычке, сжимая утонувшие в её пухлых ладонях вороновские пальцы. Внезапно владелец всех дерябинских оптик пришёл в себя, вскочил на ноги и подбежал к застывшему столбом в центре холла следователю прокуратуры.

Кузьма Романович схватил за грудки Петра Ефимовича и намеренно сбил с его переносицы надетые для конспирации тёмные очки. Стоявший потерянно на крыльце опер Пекшин в жесточайшей борьбе отбил коллегу от сломленного исчезновением дочери бизнесмена и призвал того к неукоснительному порядку. Через несколько минут к ним присоединился и вызванный вороновской трубой частный сыщик Антон Поветкин.

Потерявшая нить Ариадны компания умчалась на двух машинах по направлению к зданию полиции. Вынужденные воспользоваться услугами нелегального сыска в качестве таксиста правоохранительные органы всю дорогу страдали от головной боли и жжения в желудках.

И уже через полчаса кабинет начальника полиции Стародубцева напоминал покачивающийся на рельсах рока штабной вагон. Нервно постукивая костяшками пальцев по столу, Воронов был прямолинеен как лом и как плакат краток.

– До конца дней своих вы будете молить бога, чтобы тот сократил ваши дни, – возвысив голос до паровозного гудка вскричал Кузьма Романович, ломая карандаш на начальственном столе и превращая в труху красный грифель.

Отнюдь не впечатлённый судьбой канцелярского предмета следователь прокуратуры Бессмертный воинственно ему заметил:

– Угрозы должностному лицу при исполнении!

Но Воронов не дал закончить грозную фразу. Кузьма Романович подскочил к Пётру Ефимовичу в центре кабинета разъярённым дрожащей тряпкой быком и с силой наступил каблуком пошитых на заказ туфель на истасканный общественным долгом башмак оперативного органа. В позе тореадора владелец всех дерябинских оптик выкрикнул в обласканное племянницей мэра лицо следователя прокуратуры:

– Что, что вы исполнили? Летку-енку? Где моя дочь?

Стоящий рядом опер Пекшин в очередной раз спас Бессмертного от неминуемой расправы – с легкостью тягача оттащил обезумевшего отца от Бессмертного и бережно усадил оного на стул. Начальник полиции Сидор Иванович в тревоге за судьбу работающего у Воронова экспедитором близкого родственника супруги произвёл «залп» из стартового пистолета словами:

– Берём всех дерябинских художников! Немедленно! Потом будем разбираться, кто из них соцреалист, кто авангардист, и кто чем болен…

Пётр Ефимович и Тин Тиныч пушечными ядрами вылетели из кабинета, задев оставленного в тамбуре штабного вагона частного детектива Антона Поветкина. В полицейском коридоре все трое были атакованы пятью лицами неопределённых занятий – дерябинские художники пришли сами, дабы скоропостижно отдаться в загребущие руки богини правосудия.

Оторванные от творческих изысканий посланием «Светоча» в социальных сетях они намеревались заявить свой ангажированный «грантоедами» протест против социалистического реализма вообще и описания быта Дерябино в частности. Все смердовские мотивы были чужды этим барским натурам: оных вдохновляли насилующие хрупких барышень благородного происхождения злобные комиссары, омытые дворянской кровью красноармейские звёздочки, немецкое пиво и тающие во рту баварские сосиски, перевёрнутые вниз православные кресты, исполненные в полный рост мужские члены в погоне за девицей в кокошнике, осквернённая фекалиями брусчатка Красной площади и попирающие русскую кирзу натовские берцы.

«Больные люди», – произнёс глубоко в себя Пётр Ефимович вопреки представленным дерябинскими художниками на его суд медицинским справкам. Тем не менее, следователь прокуратуры по одному стал приглашать авторов бессмертных творений в кабинет опера Пекшина. По прошествии часа выяснилось – прогрессивным шедеврам не даёт законного хода директор местного художественного музея Чесноков Павел Дмитриевич. И даже в ночь музеев этот мучитель всего прогрессивного человечества не выделил для авангардистских произведений отдельный зал, лишив тем самым мировоззренческие реки дерябинцев правильного, англосаксонского русла.

Обретшие вдохновение в поношении всего советского лазутчики также доложили: у Чеснокова есть племянник, для картины которого тот отвёл в музее место на стене рядом с копией «Чёрного квадрата». Последнее донесение произвело эффект опущенного кнута на круп уставшего в боях коня. Выдворив вон из кабинета живописную шайку, следователь прокуратуры Бессмертный и опер Пекшин тачанками покинули здание полиции. Стерегущий дверь оперского кабинета во время допросного экзорцизма частный детектив Антон Поветкин изгнанным бесом удалился незадолго до этого.

Как отец вновь обретённого сына опер Тин Тиныч с распростёртыми объятиями принял найденную в километре от бывшего Дома пионеров и доставленную в казённый двор час назад блудную полицейскую машину. Авто было девственно чистым: ни отпечатков пальцев на оплетённом руле, ни налипших на потёртое сиденье волос. Старорежимный вельможный парик был небрежно брошен на заднее сиденье передвижного средства.

Даже так и не ставшему человеком бабуину было понятно – преступник вновь надругался над следствием традиционным способом.

«Пришпоренные» оперативные органы казачьим намётом умчались в художественный дерябинский музей. Владелец всех местных оптик Кузьма Романович Воронов остался в начальственном кабинете, утратив бойцовский раж и детской распашонкой прижимая к груди доставленный дежурным сотрудником полиции мужской парик с женскими кудрями.

И тут он вспомнил Светлану Чернышёву, дочь конкурента по овладению бывшей государственной собственностью. Она оказалась не в то время и не в том месте и погибла вместе с прикрывающим её от пуль отцом. В туманной дымке перед глазами встала и тень Ирины Старцевой, которую Кузьма Романович подставил под свои финансовые махинации в угаре первичного накопления капитала. На ирининых похоронах Воронов цинично и навзрыд плакал, комкая в руках надушенный парфюмом батистовый платок. И многих, многих других, безжалостно отправленных им на дно рвущимся к богатству капитанским лайнером, вспомнил Кузьма Романович Воронов. Понуро потупив глаза в пол, владелец всех дерябинских оптик ждал приговора высшего судьи без всякой надежды на снисхождение.

Тем временем сумерки неспешной походкой пришли в Дерябино, замедляя биение пульса городской жизни. Погасли окна домов и зданий, приникли к земле дворняги и бомжи, обмелела река общедоступного транспорта и скрылись от глаз объявления о лёгкой доступности экспресс займов.

Картину ночной жизни Дерябино может дополнить и издатель местной подпольной газеты «Вилы» Прокопий Сидорович Кротов редакционной колонкой:

«Приученный либералами жить в долг дерябинский люд тяжко вздыхает в полудрёме и кропит подушку слезами. Кредитная удавка всё туже затягивается на его отёкшей шее. Надо признать – привыкшие ждать бытовых благ в светлом будущем дерябинцы сами позволили себя ограбить финансовым безжалостным абрекам. Обещанные же реформаторами западные кредиты сразу же после похорон страны Советов помогли России также, как покойнику очистительная клизма. Скорее наоборот – утекающие за рубеж казённые деньги насыщают кислородом хиреющий кровоток чужих экономик».

Глава 23

Здание дерябинского художественного музея правоохранительные органы брали по-жуковски штурмом – закрытое за полчаса до этого оно сдалось под натиском превосходящих сил. Случайно задержавшийся в директорском кабинете Чесноков Павел Дмитриевич был тотчас же подвергнут инквизиторскому допросу опером Пекшиным.

– Где сейчас ваш племянник и как его найти? – членом религиозного трибунала в голосе спросил Тин Тиныч директора, прижав того стулом к горячей батарее и с готовностью прямо на месте совершить аутодафе.

Облегчённо вздохнув и тем самым посеяв зёрна сомнения в душе следователя прокуратуры о сохранности всех музейных ценностей, Павел Дмитриевич надломленным еретиком ответил:

– Володька-то? Только что здесь был, принёс свою картину и отбыл. Я её повесил рядом с копией Малевича. Понимаете, это – единственное, что я могу ещё для него сделать в этой жизни… Племянник живёт в двадцати километрах от города рядом с заброшенной котельной один, как сыч. Да, у него ещё вздорная собака есть, Казимиром кличет.

Отбросив от себя поленом стул, опер Пекшин выскочил из кабинета. Пётр Ефимович Бессмертный двинулся за ним, предусмотрительно закрыв Чеснокова в директорском кабинете на ключ. Мобильный телефон Павла Дмитриевича неожиданно для себя обрёл временного хозяина, не смотря на заверения «Светоча» об отсутствии у преступника средств связи с внешним миром.

У Володькиной картины в выставочном зале они застали проникшего сюда еще днём санитара морга Дим Димыча. Тот определённо нарывался на выговор от бога за неоднократное оставление усопших на его попечение. Кариес имел вид открывшего последнюю банку литовских шпрот зубами «москаля».

– Опоздали! – восторженно констатировал санитар морга, обдав прибывших вырвавшейся из-под щербинки слюной. Рядом с копией Малевича на стене висел «Голубой квадрат» в точно такой же раме. Надпись под ней гласила: «Автор – Владимир Суходольский».

Дим Димыч прижал к груди покусанные бездомными псами ладони и приблизился к картине вплотную. Она неодолимо влекла его к себе, пробуждая желание раствориться в безбрежном бирюзовом просторе. Выдохнувший из себя всё мерзкое и пустое Дим Димыч горестно всхлипнул и со звоном упавшей на пол решкой монетой воскликнул:

– А я его понимаю! До нас были орлы, а мы – мелкие птахи. Как жалок и ничтожен сметающий никчёмное тряпье с полок магазинов городской люд в «чёрную пятницу»! Вот логическое завершение квадрата Малевича! После себя мы оставим потомкам пирамиды мусора и гниющие Арараты воняющих на весь Млечный путь помоек. Идею планетарного масштаба мы променяли на чуждую нам байку, разменяли золотой червонец на медные гроши.

Обличительную атмосферу зала набатным колоколом оглушил звук телефонного звонка. Звонивший Пётру Ефимовичу вольный детектив Поветкин сообщил – он дежурит у садового домика Суходольского и готов разделить с ним славу поимки бананового маньяка. Но с условием – его роль будет отмечена в дерябинской газете «Особый путь» победным маршем частной инициативы.

Вызвав опергруппу на место, Бессмертный с Пекшиным вернулись в директорский кабинет в сопровождении прилипшего к ним банным листом санитара морга. С ускоренным сердечным ритмом Петр Ефимович прильнул к экрану чесноковского ноутбука на столе. Страничка Дарьи Вороновой в социальных сетях содержала могильный текст и голубой квадратик в углу. В порыве отчаяния и с яростным блеском в глазах опер Тин Тиныч Пекшин взвел курок своего табельного оружия и выстрелил в траурную надпись мобильного компьютера. Павел Дмитриевич стоически перенёс потерю личного имущества из-за запылённого угла кабинета, пребывая в прекрасном состоянии духа, – нынче оперативные органы пришли не по его душу. Санитар морга Дим Димыч со стула укоризненно заметил:

– Вот это напрасно. Он – больной человек! И к тому же во многом прав. Идеология потребления оказалась сильнее ядерных бомб. Она не убивает, а превращает человека в животное. И его действия – акт личного самосожжения, дабы посыпать пепел на наши головы.

Следователь прокуратуры Петр Ефимович с пылом жареной картошки выскочил из-за директорского стола и воскликнул:

– Да, ради бога! Причем здесь девчонки? Он гимназисток как дрова использует?!

Санитар морга прикрыл веки поблекших глаз спрятавшейся в раковину устрицей и затаённо ответил:

– Не факт! Может, они ещё и живы… Но! Как украинская экономика – скорее почила в бозе, чем жива. Впрочем, у неё есть шанс: достаточно зарегистрировать патент на майдан и деньги потекут рекой!

Выпущенный на временную свободу директор музея Чесноков при прощании с Бессмертным долго жал тому руку, дабы придать оной постоянный характер. Через час группа из трёх человек прибыла к забору земного пристанища художника Суходольского. Томимый страхом скорой и не правовой расправы над преступником и готовый предотвратить самосуд в меру своих сил и возможностей Дим Димыч поехал вместе с ними. Тем более, что директор художественного музея упомянул заброшенную, по его мнению, котельную за городом.

На фоне горделивых особняков садовый домик Суходольского выглядел неуместной поправкой во время парламентских дебатов в Государственной думе при обсуждении бюджета страны. По мнению слуг дерябинского народа – выкрашенная в цвета подсолнечника под небесно-голубой крышей хижина нагло претендовала на особый статус безо всяких на то оснований. Каждый раз проезжая мимо с очередной нимфеткой в свои дворцы для обсуждения насущных вопросов городского люда, они делали непристойные жесты в сторону жёлтого «карлика» под заливистый женский хохот.

В этот предсумеречный час жёлтый «карлик» был окружен засевшими в кустах крыжовника великанами свирепой наружности в лице вызванной на место опергруппы. Тут же хоронился в зарослях малинника приглашённый частным сыском для увековечивания в памяти потомков последнего акта дерябинской драмы местный папарацци Володька Чижиков. Призванные с этой же целью Поветкиным областные телевизионщики расположились среди яблонь, потаённо ловя каждый шорох в садовом домике. Не хватало только конной полиции, которая мирно паслась в этот час на Сиреневой поляне.

Следователь прокуратуры Пётр Ефимович атакующим в печи горшок ухватом приблизился к жилищу художника. Примкнувший к нему кочергой опер Пекшин приготовился к разящему удару. Незапертая дверь садового домика грубо толкнула оных внутрь, злобно скрипнув пружиной.

Владимир Суходольский сидел в кресле с бокалом шампанского в руках. Белоснежный махровый халат на его исхудавшем теле был усыпан хлебными крошками. Тапки на босых ногах выглядели ластами для подводного погружения. Вокруг валялись наброски картин из житейских сцен дерябинского быта. На них только что нагадил стеснённый нашествием народа в хозяйском дворе ослепительно чёрный мятущийся пёс.

– Вы не торопились, – тягуче заметил художник, поставив бокал на заваленный репродукциями «Чёрного квадрата» Малевича журнальный столик. Владимир с трудом сцепил мелко дрожащие руки за головой, тяжко вздохнул мехами придавленной болезнью к спине грудью и пронзительно продолжил:

– Знаете, Казимир и сам до конца дней своих так и не понял, что он сделал. Некоторые находят десять смыслов в его творении… Да, вы садитесь!

Оторопевшие от будничного и радушного приёма оперативные органы покорно уселись на принявший оных по-родственному старый дореволюционный диван. Санитар морга остался стоять у двери в знак торжественности момента. Вдруг опер Пекшин сапсаном взлетел с места, громко икнул и с победным взмахом рук подскочил к хозяину. Засим прижал холодную сталь оружия к вспотевшему виску художника и выкрикнул в искаженное мучительной болью лицо:

– Ты у меня сядешь, всерьёз и надолго! Где девчонки?

– А разве они были? – непринуждённо спросил Суходольский и с хлюпаньем поглощающей захваченное тело болотной топью закончил:

– Ну, да! Они жили в социальных сетях. Так они там и остались! И ещё в голубом квадрате на стене художественного музея. Вы видели? Там, где «Чёрный квадрат» Малевича. Величайшая мистификация прошлого века проглотила реальную жизнь, как удав глотает кроликов. Славный кормчий авангардистского искусства посмеялся над человечеством, возвысив сушу над небом и материю над духом. И мир погрузился в ненасытную утробу потребления… А мне уже приговор вынесен – не стоит тратить на меня патроны.

Он обречённо отвёл посечённой инъекциями рукой от своей головы пистолет и ласково погладил прыгнувшего на его колени пса Казимира. Вязкую тишину нарушил вкрадчивый до интимности голос следователя прокуратуры:

– То есть вы признаётесь в похищении и убийствах Марины Дробышевой, Анастасии Вьюн, Марии Ненашевой и Дарьи Вороновой?

– Нет, конечно, – бережно опустив на пол прижавшуюся к груди в большом волнении мохнатую тёмную плоть, кротко ответил тот. Залпом выпил искристое вино и осторожно поставил бокал на потемневший от репродукций Малевича журнальный столик. С тоской уходящей в небытие души и с удовлетворением завершившего свой замысел Демиурга художник нарочито равнодушно закончил:

– Они уже не были людьми. Так – мечтающие повторить чужие судьбы телесные фантомы. Лично я в круговорот душ не верю! И ещё – расскажу вам одну поучительную историю. В заброшенной индийской деревне в наши дни жители сломали водопровод, чтобы иметь возможность реально общаться у местного колодца.

Пнув ногой метнувшегося к двери Казимира, опер Пекшин с негодованием жонглирующего фактами из социальных сетей по поводу целепопадания российских бомбардировок на сирийской земле Надеждина воскликнул:

– А ты-то кто такой, чтобы девчонок судить! Лакмусовая бумажка для определения окраса людей? По-твоему лучшее средство от колик в животе – синильная кислота! Да ты больной на всю голову!

Неожиданно для себя проявивший начальные знания по химии Тин Тиныч так и застыл опешившим лаборантом перед сказочно ожившей подопытной мышью. Лёгкая судорога прошла по лицу Суходольского и отразилась дрожанием в босых ногах, как отражается любая законодательная инициатива Милонова в либеральных мозгах. Художник порывисто встал с продавленного одиночеством кресла и мысленно бросил перчатку оперу с вызовом на дуэль. И через минуту холостым пистолетным «выстрелом» вверх возвышенно закончил:

– Да, я – никто, и смертельно болен! Но я самый здоровый член поражённого недугом стяжательства общества. Большая часть людей крадут у себя саму жизнь, имитируя её у экранов мониторов…

Но опер Пекшин не желал покидать уютное ложе Уголовного кодекса РФ, где мотивы преступлений прозрачны, как кисея и примитивны, как традиционный секс. С давлением молота по наковальне Тин Тиныч пламенно воскликнул:

– Хватит, достаточно этого шизоидного бреда! Где тела?

Новая волна судорог исказила идеальные по Фабиначчи пропорции лица Суходольского и художник упал в кресло срезанным серпом подсолнухом. Прерывающимся стуком вагонных колес Владимир ответил:

– Возьмите, к примеру, мою собаку Казимира. В тёмной комнате её как будто и нет, и тело как будто бы слилось со мглою… Но душа! Душа белокрылым лебедем парит над нею…

Предсмертное состояние художника остановило правоохранительные органы от решительных действий. Беспощадно махать самурайским мечом тати перед тенью человека бессмысленно и немилосердно. И тут неслышно распахнулось окно и все присутствующие ощутили незримое присутствие «костлявой». Холодным ветерком она обдала разгорячённые лица легального сыска и разгладила морщины на лице санитара морга. Потом присела в ожидающей позе на край журнального столика, смяв под себя четвёртый вариант «Чёрного квадрата» Малевича.

Как бы стремясь задержать грешника в этом подлунном мире, Дим Димыч с просветлённым лицом обретшего свое место в раю праведника спросил художника:

– Вы сказали о десяти смыслах «Чёрного квадрата». В чем они?