Текст книги "Гойя, или Тяжкий путь познания"

Наконец они добрались до его дома. Серено, привратник, открыл дверь. Они поднялись наверх, в мастерскую. Гойя неловко зажег свечи. Альба небрежно уселась в кресло.

– Здесь темно и холодно, – пожаловалась она.

Он разбудил слугу Андреса. Тот принес два серебряных шандала со множеством свечей и долго с недовольной миной возился у камина, разводя огонь. Альба с открытым лицом смотрела на него. Они с Гойей молчали, пока Андрес не ушел.

Наконец они остались одни. Комната погрузилась в теплый полумрак, на стене смутно белела шпалера с религиозной процессией, огромной статуей святого и исступленной толпой, с ней соседствовал мрачный кардинал Веласкеса, казавшийся призраком. Альба подошла к картине.

– Кому же он принадлежал до вас? – спросила она скорее себя, чем Гойю.

– Это подарок герцогини де Осуна, – ответил он.

– Верно, я помню, что видела его в Аламеде. Вы с ней спали? – спросила она вдруг любезно своим резковатым детским голосом.

Гойя не ответил. Она все еще стояла перед картиной.

– Я многому научился у Веласкеса, – медленно произнес наконец Гойя. – Большему, чем у кого бы то ни было.

– В моем загородном доме в Монтефрио есть одна маленькая, странная и почти неизвестная картина Веласкеса. Когда будете в Андалусии, дон Франсиско, посмотрите на нее, пожалуйста. Мне кажется, здесь, у вас, ей самое место.

Она принялась рассматривать лежавшие на столе эскизы к портрету королевы.

– Кажется, вы собираетесь изобразить итальянку почти такой некрасивой, какая она есть. Она не будет возражать?

– Донья Мария-Луиза умна и поэтому желает, чтобы ее портреты были похожи на нее.

– Да, женщине с такой внешностью нужно быть хотя бы умной.

Она села на диван и откинулась на спинку.

– Пожалуй, я напишу вас в образе махи, – сказал Гойя, окинув взглядом ее маленькую фигурку, ее матово-смуглое, чуть припудренное лицо. – А впрочем, нет. Я не хочу, чтобы вы опять получились как бы в маске. Я должен понять, какова Каэтана на самом деле.

– Вы никогда этого не поймете, – заявила Альба. – Я и сама этого не знаю. Мне кажется, я и правда скорее маха. Меня мало заботит, что́ обо мне думают другие, а ведь это как раз свойственно махе, не так ли?

– Вы не сердитесь на меня за то, что я на вас так бесцеремонно смотрю?

– Не сержусь, потому что вы – художник. Но ведь вы не всегда только художник? Или я ошибаюсь? Во всяком случае, вы могли бы быть хоть чуточку разговорчивей.

Он молчал.

– Меня воспитали как маху, – продолжала Альба, возвращаясь к прерванной теме. – Мой дед велел воспитывать меня по принципам Руссо. Вы знаете, кто такой Руссо, дон Франсиско?

Гойю этот вопрос скорее позабавил, чем обидел.

– Мои друзья любезно предоставляют мне иногда возможность заглянуть в «Энциклопедию»[46]46
  «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» в двадцати восьми томах, изданная во Франции в 1751–1772 гг. под руководством Д’Аламбера и Дидро, при участии Вольтера, Монтескье, Руссо и др., оказала сильнейшее влияние на мировоззрение передовых людей своего времени.


[Закрыть], – ответил он.

Альба коротко взглянула на него. «Энциклопедия» была особенно ненавистна инквизиции; иметь ее, пользоваться ею было опасно. Но она ничего не сказала на его слова и продолжала:

– Отец мой умер рано, и дед предоставил мне полную свободу. Кроме того, мне временами является покойная камеристка моей бабушки и говорит, что́ мне следует делать и чего делать нельзя. Нет, серьезно, дон Франсиско, вам лучше изобразить меня махой.

Гойя молча ворошил уголья в камине.

– Я не верю ни одному вашему слову, – ответил он наконец. – Вы вовсе не считаете себя махой и не ведете ночных бесед с покойной камеристкой. – Он обернулся и вызывающе посмотрел ей в лицо. – Я же говорю что думаю, когда мне этого хочется. Я – махо, хоть и читаю иногда «Энциклопедию».

– Это правда, что вы убили четырех или даже пять человек? В драке или из ревности?.. – спросила Альба приветливо-равнодушным тоном. – И вам пришлось бежать в Италию, потому что вас разыскивала полиция? Кстати, вы и в самом деле похитили монахиню в Риме и только благодаря нашему послу унесли оттуда ноги? Или это просто слухи, которые вы сами же и распространяете, чтобы привлечь к себе внимание и получить больше заказов?

Вряд ли эта женщина пришла сюда, в его мастерскую, ночью, только для того, чтобы оскорблять его, подумал Гойя. Она просто хочет его унизить, чтобы потом самой не чувствовать себя униженной. Он совладал с собой и ответил спокойным, дружелюбным и даже веселым тоном:

– Махо любит бахвалиться, говорить громкие слова. Вам ведь это должно быть известно, герцогиня.

– Если вы еще раз назовете меня герцогиней, я уйду! – заявила Альба.

– Не думаю, что вы уйдете, герцогиня. Мне кажется, вам очень хочется… – Он сделал паузу, подыскивая слово. – Сломать меня.

– Зачем мне ломать тебя, Франчо? – почти ласково произнесла Альба.

– Не знаю, – признался Гойя. – Откуда же мне знать, что рождает ваши желания?

– Это уже философия. Или ересь. Боюсь, что ты у нас еретик, Франчо. Боюсь, что ты больше веришь в дьявола, чем в Бога.

– Если инквизиция и займется кем-то из нас двоих, то скорее вами, – заметил Гойя.

– Инквизиция не станет заниматься герцогиней Альбой, – ответила она с такой искренней уверенностью, что это даже отдаленно не напоминало высокомерие. – Кстати, не обижайся на меня, когда я говорю тебе гадости, и не принимай это всерьез. Я не раз молилась Пречистой Деве Марии дель Пилар, чтобы Она не оставила тебя своими милостями и щедротами – уж очень мучает тебя дьявол. Но… – Она посмотрела на деревянную статую Богоматери Аточской. – Ты уже не полагаешься на помощь Пречистой Девы Марии дель Пилар. А ведь прежде ты верил Ей больше, чем другим, ведь ты из Сарагосы. Стало быть, ты к тому же еще и далеко не образец верности.

Альба встала и подошла к древней, почерневшей от времени деревянной статуе.

– Но я не хочу быть непочтительной к Пречистой Деве Аточской, – сказала она. – Тем более к вашей небесной покровительнице. Она, конечно, тоже великая заступница, и Ее нельзя обижать.

 
И она мантильей черной
Нежно, бережно накрыла
Деревянную фигуру
Божьей Матери Аточской,
Чтобы сценой непристойной
Не прогневать Приснодеву.
И, высокий гребень вынув
Из волос смолисто-черных,
Туфли скинула и стала
Чуть пониже ростом Альба.
А затем с лицом серьезным,
С целомудренным бесстыдством,
В отблесках огня камина
Выпросталась из тяжелой
Юбки и тисков корсажа.
 

Часть вторая

1

В 1478 году католические короли Фердинанд и Изабелла[47]47
  Католические короли – устоявшееся наименование двух испанских монархов-супругов: королевы Изабеллы I Кастильской (1451–1504) и короля Фердинанда II Арагонского (1452–1516), бракосочетание которых в 1469 г. заложило основу объединению королевств Арагон и Кастилия и Леон, которое, в свою очередь, привело к созданию современной Испании.


[Закрыть] учредили особый трибунал для борьбы с преступлениями против религии. Это произошло после победы над арабами, когда необходимо было закрепить с трудом достигнутое единство империи единством веры. «Одна паства, один пастырь, одна вера, один король, один меч», – пел тогда поэт Эрнандо Акунья[48]48
  Акунья Диего Эрнандо де (1520–1580) – испанский поэт золотого века.


[Закрыть].

Это духовное судилище, инквизиция, Священный трибунал, исполнило свой долг. Служители инквизиции выявили, изгнали или уничтожили арабов и евреев, а также тех, кто пытался скрыть свои еретические умонастроения под маской католической веры: тайных мавров и иудеев, морисков, иудействующих, маранов[49]49
  Мориски – андалусские мавры, принявшие христианство; иудействующие – последователи христианской секты, на вероучение которых сильное влияние оказал иудаизм; мараны – крещеные евреи.


[Закрыть].

Однако, выполнив эту миссию, инквизиция превратилась в самостоятельную власть в государстве. Правда, ее полномочия – в соответствии с самим ее названием[50]50
  Полное латинское название Святой инквизиции – Officium Sanctum Inquisitionis Pravitatis Haereticae («Святой отдел расследований еретической греховности»).


[Закрыть] – ограничивались выявлением и искоренением ереси. Но ересью можно было назвать что угодно. Прежде всего любое воззрение, противоречившее догматам католической церкви. Поэтому инквизиция возложила на себя задачу держать под строгим, неусыпным надзором все, что писалось, печаталось, говорилось, пелось и даже танцевалось. Кроме того, ересью признавалась всякая общественно значимая деятельность, осуществляемая отпрыском еретика. Таким образом, Священному трибуналу надлежало проверять чистоту крови всех, кто желал занять государственный пост. Соискатель той или иной должности обязан был доказать свою лимпьеса – чистоту, свое происхождение от древнехристианских родов, доказать, что среди его дедов и прадедов не было ни мавров, ни евреев. Подтверждающую это грамоту выдавала только инквизиция. Она могла по своему произволу затягивать рассмотрение дела или назначать за него любую плату; окончательное решение о том, имеет ли испанец право состоять на государственной службе, оставалось за ней. Ересью считались также божба и богохульные речи, изображение обнаженного тела, двоеженство, противоестественные блудодеяния. Еретиком был ростовщик, потому что в Священном Писании запрещено ростовщичество. Даже торговля лошадьми с иноземцами приравнивалась к ереси, поскольку такая торговля могла принести выгоду безбожникам по ту сторону Пиренеев.

Вследствие такого толкования своей роли в государстве инквизиция узурпировала все больше прав королевской власти и подрывала ее авторитет.

Священный трибунал ежегодно объявлял праздник, чтобы в этот день провозгласить так называемый эдикт веры. В этом эдикте всем, кто чувствовал в себе еретические наклонности, предлагалось в течение тридцати дней явиться в Священный трибунал и совершить достойное покаяние. Всех верующих призывали доносить о любых проявлениях ереси. Далее зачитывался длинный перечень подозрительных деяний. Скрытой ересью объявлялись все иудейские обычаи, возжигание свечей в пятницу вечером, замена белья к шаббату, неядение свинины, омовение рук перед каждой трапезой. К еретическим склонностям причислялось чтение иноязычных, равно как и вообще частое чтение мирских книг. Под страхом отлучения от церкви все должны были, заметив что-либо подозрительное, доносить друг на друга – дети на родителей, жена на мужа, муж на жену, сосед на соседа.

Все действия трибунала были окутаны зловещей тайной. Обвинение должно было происходить тайно; суровую кару навлекал на себя тот, кто предупреждал подозреваемого о грозящей ему опасности. Для ареста трибуналу достаточно было самых ничтожных улик, и никто не смел спросить об участи тех, кто исчезал в застенках инквизиции. С доносителей, свидетелей, обвиняемых брали клятву молчать, нарушивших же эту клятву наказывали так же сурово, как и еретиков. В случае если обвиняемый отрицал свою вину или упорствовал в своем заблуждении, его подвергали пытке. Чтобы не тратиться на палачей, инквизиция иногда предлагала высоким городским сановникам безвозмездно выполнять эту богоугодную работу. Как и все этапы судопроизводства, пытка проводилась по строго установленным правилам, в присутствии лекаря и секретаря, записывавшего каждую деталь допроса. Судьи Священного судилища веками неустанно подчеркивали, что такое жестокое средство, как пытка, применялось из милосердия – дабы освободить упрямцев от ереси и наставить на стезю истинной веры.

Если обвиняемый сознавался и раскаивался в содеянном, он таким образом «возвращался в лоно церкви». Этому возвращению на путь истинный предшествовало искупление вины: грешника подвергали бичеванию или проводили по городу в позорном платье, а иногда передавали светским властям, которые посылали его на галеры сроком от трех до восьми лет или пожизненно. Имущество раскаявшегося грешника подлежало конфискации, в отдельных случаях дом его разрушался. Сам он и его потомки до пятого колена лишались права занимать государственные должности или отправлять какое-либо почетное ремесло.

Священный трибунал следовал принципу милосердия, даже если еретик не признавал или лишь частично признавал свою вину. Церковь не убивала грешника; она лишь отлучала упорствующего в ереси или вновь впавшего в нее от среды праведных и предавала его светским властям, рекомендуя и им не злоупотреблять мечом правосудия, но многозначительно напоминая им при этом стих Священного Писания: «Кто не пребудет во Мне, извергнется вон, как ветвь, и засохнет; а такие ветви собирают и бросают в огонь, и они сгорают»[51]51
  Евангелие от Иоанна, 15: 6.


[Закрыть]. И светские власти сжигали извергнутые вон ветви, то есть отлученных от среды праведных, причем сжигали заживо. Если они имели дело с мертвым еретиком, труп выкапывали и сжигали. Если еретик признавал свою вину уже после осуждения, его умерщвляли через удушение, а труп сжигали. Если еретику удавалось бежать, сжигали его изображение. Имение его в любом случае подлежало конфискации; часть его отходила в казну, часть получала инквизиция.

Оправдательные приговоры выносились редко, поэтому инквизиция была очень богата. Общее число сожженных или подвергшихся самым суровым карам в Испании со времен основания инквизиции до коронования Карла IV составляет 348 907 человек.

Насколько тайной была деятельность инквизиции, настолько публично и помпезно объявлялись и приводились в исполнение ее приговоры. Объявление и исполнение приговора назывались «актом веры», «вероизъявлением, манифестом веры, аутодафе». Участие в нем считалось богоугодным делом. Устраивались пышные процессии, торжественно воздымалась хоругвь инквизиции, на огромных трибунах восседали светские и духовные сановники. Преступников вызывали по одному и выводили на площадь – кемадеро[52]52
  От исп. quemar – сжигать.


[Закрыть] – в позорном платье и высоком остроконечном колпаке еретика, зачитывали приговор. К месту казни обреченных на смерть вели под усиленной охраной. Зрелищем сожжения еретиков толпа наслаждалась с бо́льшим восторгом, чем корридой, и, если раскаявшихся после оглашения приговора, которым костер заменяли удушением, оказывалось слишком много, зрители громко роптали.

Часто подобные «акты веры» устраивались по случаю каких-нибудь радостных событий, например коронования или свадьбы короля, рождения наследника престола; в такие дни костер зажигал кто-нибудь из членов королевской семьи.

О каждом аутодафе публиковались отчеты, составленные искусными сочинителями из среды духовенства. Эти отчеты пользовались большим успехом. Так, например, падре Гарау рассказывает об аутодафе на острове Майорка. О том, как были сожжены трое нераскаявшихся грешников, как отчаянно они рвались из своих уз, когда их охватило пламя. Еретику Бенито Теронги и в самом деле удалось освободиться, но он тут же угодил в пламя соседнего костра. Его сестра Каталина, хвалившаяся, что сама бросится в огонь, кричала и визжала, умоляя пощадить ее. Еретик Рафаэль Валья сначала стоял в дыму неподвижно, как статуя, но, когда его коснулись языки пламени, стал извиваться и корчиться. Он был жирным и розовым, как молочный поросенок, и когда тело его снаружи обуглилось, он продолжал гореть внутри; затем чрево его лопнуло, и из него вывалились кишки, как у Иуды.

Книжечка падре Гарау «La Fe Triunfante» – «Триумф веры» – имела особый успех, она выдержала тринадцать переизданий; последнее вышло во времена Франсиско Гойи.

Некоторыми инквизиторами двигало исключительно религиозное рвение, другие использовали свое положение для удовлетворения жажды власти, стяжательства, похоти. Возможно, в рассказах узников инквизиции, избежавших смерти, есть преувеличения, но сам устав судопроизводства Священного трибунала показывает, какая свобода действий была предоставлена его служителям, а из судебных актов явствует, что они широко злоупотребляли этой свободой.

Инквизиция ставила себе в заслугу, что, объединив испанцев в католической вере, она уберегла Пиренейский полуостров от религиозных войн, которые выпали на долю остальной части Европы. Но это достижение было куплено дорогой ценой. Инквизиция укоренила в сознании испанцев убеждение в том, что непоколебимая вера в догматы церкви важнее нравственной чистоты. Иностранцы, путешествовавшие по Испании, почти единогласно свидетельствовали, что как раз в стране инквизиции вера почти не влияла на нравственность и что фанатичная приверженность догматам нередко сочеталась с распутством. В отношении преступлений, которые вызывали отвращение во всем мире, например растление духовных чад во время исповеди, Священный трибунал часто проявлял необыкновенную снисходительность. Малейшие же чисто внешние прегрешения против веры карались с особой суровостью. Так, в Кордове однажды на одном-единственном судебном заседании были осуждены и приговорены к аутодафе сразу сто семь человек – мужчины, женщины и дети – за то, что они слушали проповедь некоего Мембреке, объявленного еретиком.

В годы младенчества Гойи состоялось особо торжественное аутодафе, на котором за соблюдение иудейских обычаев было сожжено много иудействующих, в том числе восьмилетняя девочка. Монтескье, величайший французский писатель того времени, вложил в уста одному из обвиняемых следующую защитительную речь: «Вы упрекаете мусульман в том, что они насаждают свою веру мечом. Почему же вы насаждаете свою веру огнем? Чтобы доказать Божественное происхождение вашей религии, вы много говорите о реках крови ваших мучеников. Но теперь вы взяли на себя роль Диоклетиана, предоставив роль мучеников нам. Вы требуете, чтобы мы стали христианами, сами же быть христианами не желаете. Но уж если вы не христиане, сделайте хотя бы вид, что у вас есть элементарное чувство справедливости, которым природа наделила даже низшие существа, имеющие человеческий облик. Ясно одно: ваши деяния послужат будущим историкам доказательством того, что Европа в нашу эпоху была населена дикарями и варварами».

В самой Испании во второй половине восемнадцатого века получили распространение памфлеты, в которых главная вина за общий упадок страны, за убыль населения, духовное оскудение, утрату былого могущества возлагалась на инквизицию. Даже властители того времени, французские Бурбоны, сознавали, что без определенных «еретических» реформ в духе времени страна неизбежно погибнет. Поэтому, храня верность благочестию и традиции, они формально не стали посягать на авторитет Священного трибунала, но лишили его важнейших функций и привилегий.

Однако влияние инквизиции на народ осталось неизменным, а мрак и тайна, которыми была окутана ее власть, только усиливали ее притягательность. Дни, когда провозглашались «эдикты веры», вызывали у людей восторг и трепет именно благодаря мрачным угрозам, которыми дышали эти воззвания. Но еще больше привлекали их аутодафе, рождавшие необыкновенно острое чувство – смесь ужаса, жестокости и похоти.

 
Инквизиция имела
Всюду и глаза, и уши
И над каждым распростерла
Крылья черные зловеще.
Нужно было лицемерить.
Откровенничать опасно
Было даже с другом.
Люди шепотом делились
Недовольством, мыслью вольной.
Но нет худа без добра:
Эта вечная угроза
Придавала жизни пряность.
Инквизиция испанцам
Надобна была как воздух.
Им она давала Бога.
Бог, конечно, был вселенским,
Наипаче же – испанским.
Потому они держались
С тем же истовым упрямством
За нее, с каким держались
За монарха своего.
 

2

Мирные переговоры, которые мадридский двор вел в Базеле с Французской республикой, затянулись. Испанцы, хотя втайне и были готовы отказаться от требования о выдаче детей короля Франции, считали своим долгом отстаивать до последнего именно это условие, чтобы не уронить чести. Однако в Париже не желали выдачей наследников Капетов[53]53
  Имеются в виду дети короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты. Бурбоны принадлежали к боковой ветви французской королевской династии Капетингов, первым представителем которой являлся Гуго Капет, правивший Францией в 987–996 гг.


[Закрыть] способствовать возникновению роялистского центра сопротивления и твердо стояли на своем. Тем не менее роялистский французский посол в Мадриде, месье де Авре, вопреки здравому смыслу, надеялся на то, что настойчивость и непреклонность испанцев в этом вопросе в конце концов увенчаются успехом. В мечтах он уже видел себя в Мадриде учителем и опекуном спасенного юного короля, то есть неофициальным регентом великой, благословенной, любимой Франции.

И вдруг пришло ужасное известие: малолетний король Людовик XVII умер. Месье де Авре не поверил в его смерть. Должно быть, роялисты похитили мальчика и спрятали в надежном месте. Зато донья Мария-Луиза и дон Мануэль с готовностью приняли смерть маленького Людовика как данность. Более того, мадридский двор втайне вздохнул с облегчением. Теперь спорный вопрос отпал сам собой без ущерба для престижа испанской короны.

И все же мирные переговоры не продвинулись ни на шаг. Франция, ссылаясь на успехи своей армии, требовала уступить ей провинцию Гипускоа со столицей Сан-Себастьян и выплатить репарацию в размере четырехсот миллионов.

– Я надеюсь, что заключение мира позволит нам наконец снова жить на широкую ногу, – заявила донья Мария-Луиза своему премьер-министру, и дон Мануэль понял, что ни в коем случае не должен соглашаться на выплату четырехсот миллионов.

Пепа, в свою очередь, сказала:

– Я надеюсь, дон Мануэль, что благодаря вам Испания выйдет из войны в своем прежнем величии.

И Мануэль понял, что не может отдать французам баскскую провинцию.

– Я испанец, – торжественно и мрачно заявил он дону Мигелю. – Я не отдам Сан-Себастьян и не допущу выплаты этой чудовищной репарации.

Но хитрый и изобретательный Мигель без ведома своего господина – чтобы не скомпрометировать его – уже запустил щупальца в Париж и вскоре смог сделать тому интересные сообщения: Директория стремилась заключить с Испанией не только мир, но и союз; если ей гарантируют такой альянс, она готова значительно смягчить условия мирного договора.

– Насколько я слышал, – осторожно заключил он свою речь, – Парижу было бы достаточно, если бы вы лично пообещали содействовать заключению упомянутого союза.

Дон Мануэль удивленно вскинул голову.

– Я лично?.. – спросил он, втайне обрадовавшись неожиданному сюрпризу.

– Да, сеньор, – подтвердил дон Мигель. – Если вы – разумеется, конфиденциально – направите такое собственноручно написанное вами послание одному из членов Директории, скажем аббату Сьейе́су[54]54
  Сьейес Эмманюэль Жозеф, широко известный как аббат Сьейес (1748–1836) – деятель Великой французской революции, идеолог крупной буржуазии; входил в состав Директории.


[Закрыть], – республика не станет настаивать на этих двух злосчастных пунктах.

Дону Мануэлю польстило значение, которое придавали его персоне в Париже. Он сказал королеве, что, пожалуй, смог бы добиться выгодного и даже почетного мира, если будет наделен полномочиями вступить в негласные, неофициальные переговоры с Парижем. Мария-Луиза отнеслась к этой затее скептически.

– Мне кажется, ты переоцениваешь свои возможности, pico, мой мальчик, – ответила она ему.

Дон Мануэль обиделся:

– Хорошо, донья Мария-Луиза, тогда я предоставляю спасение Испании вам.

И несмотря на настойчивые уговоры дона Мигеля, он не стал писать аббату Сьейесу.

Французы, которым надоело торговаться, дали приказ генералу Периньону наступать. Республиканская армия в стремительном победоносном марше взяла Бильбао, Миранду, Виторию и подошла к границам Кастилии. В Мадриде воцарилась паника. По городу разлетелись слухи, что двор готовится к бегству в Андалусию.

– Я спасу вас, мадам, – заявил дон Мануэль, – вас и Испанию.

И он написал в Париж.

Спустя неделю был подписан предварительный мирный договор. Франция удовольствовалась испанской частью Антильских островов и отказалась от притязаний на баскскую провинцию. Кроме того, республика согласилась на то, чтобы Испания выплачивала репарацию в течение десяти лет, и не в деньгах, а товарами. В довершение всего Париж взял на себя обязательство освободить дочь Людовика XVI, принцессу Марию-Терезу, и выслать ее из Франции, правда не в Испанию, а в Австрию.

Испанцы были в изумлении и бурном восторге оттого, что страна вышла из проигранной войны почти без территориальных потерь. Ай да Мануэль Годой!

– Ну ты, брат, ловок! – одобрительно воскликнул дон Карлос и крепко хлопнул его по плечу.

– Сказать тебе, как мне удалось этого добиться? – спросил Мануэль королеву.

– Нет-нет, не утруждай себя! – торопливо ответила та.

Она догадывалась об истинной подоплеке и не желала знать подробностей.

Поскольку выгодным миром все были обязаны исключительно дону Мануэлю, его осыпали такими почестями, каких давно уже не выпадало на чью-либо долю. Ему были пожалованы земельные угодья под Гранадой, его удостоили титула Príncipe de la Paz – Князя Миротворца – и назначили главнокомандующим испанской армией, присвоив ему чин генералиссимуса.

В мундире генералиссимуса он явился во дворец, чтобы выразить благодарность их величествам. Белые лосины обтягивали ляжки, грудь сверкала золотыми позументами; на шляпе, которую он держал под мышкой, покачивалось пышное перо.

– Выглядишь превосходно! – сказал дон Карлос и тут же прибавил: – Надень шляпу!

Только двенадцать первых грандов Испании были удостоены почетного права надеть шляпу до того, как ответят на приветствие короля. Гранды второго класса могли покрыться лишь после ответа, гранды третьего класса – лишь получив разрешение сесть.

Донья Мария-Луиза догадывалась, что мира добился не сам дон Мануэль, а скорее его советники, эти подозрительные, просвещенные вольнодумцы афрансесадо – франкофилы, и что этот, на первый взгляд блестящий, успех чреват новыми войнами и непредсказуемыми, вероятно тяжкими, последствиями. Но пока что был мир, почетный и выгодный, и ответственность за него возложил на себя Мануэль. Она сама надела на этого баловня судьбы мундир генералиссимуса, но ничего не могла с собой поделать: в своей новой, роскошной мужской ипостаси он стал для нее еще более привлекательным, сердце ее таяло при виде возлюбленного.

В Испании было двенадцать грандов первого класса, двенадцать отпрысков древних родов, владычествовавших на полуострове уже девятьсот лет, со времен Санчо Великого[55]55
  Санчо III Гарсес Великий (ок. 985–1035) – король Нахеры (Наварры) и граф Арагона с 1000 г. и граф Кастилии с 1029 г. При жизни он был самым могущественным христианским монархом Иберийского полуострова и после захвата города Леона носил титул «Король испанцев».


[Закрыть]. Они обращались друг к другу по-братски на «ты». Теперь, когда милостью короля ему, дону Мануэлю, Князю Миротворцу, выпала честь умножить число этих знатнейших из знатных, он преодолел врожденное благоговение к ним и тоже стал обращаться на «ты» к этим Аркосам, Бехарам, Медина-Сидониям, Инфантадо и прочим герцогам. Те, выразив едва заметное удивление, отвечали ему тем же, и он был счастлив.

– Рад видеть тебя в добром здравии, Хосе! – сказал он герцогу Альбе.

На полном, спокойном лице тщедушного, изящного герцога не дрогнул ни один мускул; неподвижными остались и его красивые, темные, задумчивые глаза.

– Благодарю вас, вы очень любезны, excelentísimo señor[56]56
  Сиятельный господин (исп.).


[Закрыть], – приветливо ответил Альба.

Excelentísimo señor! И не ответил на его «ты».

– Я давно не видел тебя, Луис, – сказал Мануэль дону Луису-Марии де Бурбону, графу де Чинчон, архиепископу Севильскому.

Граф, очень молодой и очень серьезный господин, посмотрел сквозь него, словно на нем была шапка-невидимка, и молча пошел дальше. А ведь этот дон Луис-Мария де Бурбон был Бурбон лишь наполовину: он был сыном кастильского инфанта, брата короля, но его мать, донья Мария Тереса де Вальябрига, принадлежала к захудалому арагонскому дворянскому роду, и потому король не признал за ним титул инфанта. И хотя в жилах дона Луиса-Марии и текла королевская кровь, он, дон Мануэль, имел, в сущности, более высокий титул и статус. Он не страдал тщеславием, но этому бастарду, этому полу-Бурбону, он еще отплатит за его спесь.

Чтобы загладить обиды, нанесенные ее любимцу, Мария-Луиза придумывала для него все новые почести. Придворный астролог провел сложные расчеты и установил, что род Годоев связан кровными узами с курфюрстами баварскими и королевским родом Стюартов. Генеалог короля, изучив длинные родословные таблицы, заявил, что дон Мануэль Годой – потомок древних готских[57]57
  С V по XVIII в. Испания входила в состав королевства германского племени вестготов.


[Закрыть] королей. Об этом якобы свидетельствовало уже само по себе имя Годой, ибо оно происходит от слов «godo soy» – «я – гот».

Кроме того, король распорядился, чтобы во время официальных церемоний Князю Миротворцу предшествовал герольд, несущий изображение двуликого Януса в знак того, что князь обладает даром мудрого толкования прошлого и предугадывания будущего.

В первый раз эта честь была оказана дону Мануэлю во время открытия Академии наук.

 
Он в своей карете пышной,
Запряженной четвернею,
Не прямым путем поехал,
А окольным, чтобы Пепа
 
 
Увидала его первой
В этом новом триумфальном
Блеске, с Янусом двуликим.
У окна она стояла.
Он с почтеньем поклонился.
Пепа ж гордостью пылала,
Видя и свою заслугу
В том, что первым человеком
В государстве стать сумел он,
Избавителем отчизны,
Вроде тех, кого в романсах
Воспевать она любила.
«Вот таким его и должен
Написать Франсиско Гойя!» —
Про себя она решила.