Текст книги "Гойя, или Тяжкий путь познания"

9

Вечеринка для дона Мануэля и Хосефы Тудо состоялась у доньи Лусии.

Дом сеньора Бермудеса, большой и просторный, утопал в произведениях искусства. Стены сверху донизу, словно огромным пестрым ковром, были покрыты картинами, старыми и новыми, большими и маленькими.

Донья Лусия по старинному испанскому обычаю принимала гостей, сидя на возвышении, под высоким балдахином. Она была одета во все черное; ее изящная голова, увенчанная высоким гребнем, с лицом, похожим на маску, напоминала головку ящерицы. Тонкая и внешне сдержанная, но по-детски радостно-возбужденная, она с интересом ждала развития событий.

Дон Мануэль приехал рано. Его тщательно продуманный туалет был наряден, но без вычурности. Он не надел парика и даже не напудрил свои рыжеватые волосы. Изо всех его многочисленных орденов на груди у него красовался лишь орден Золотого руна. От обычной маски высокомерия и скуки на его широком лице в этот раз не было и следа. Он пытался вести с хозяйкой дома галантную беседу, но был рассеян: он ждал.

Аббат застыл перед портретом доньи Лусии. Дон Мигель сначала хотел отвести картине особое место, но потом рассудил, что ее своеобразие будет заметнее на фоне других произведений искусства, и теперь она висела в окружении множества других живописных полотен. Почувствовав, что его безмолвное созерцание портрета затянулось, дон Диего многословно, пересыпая свою речь латинскими и французскими цитатами, принялся восхвалять оригинальность и прочие достоинства картины, и это звучало как объяснение в любви самой донье Лусии. Дон Мигель слушал этот гимн красоте доньи Лусии – живой и запечатленной на холсте – с горделивой радостью. При этом он вынужден был признать, что дон Диего хвалит портрет и оригинальную подцветку, пожалуй, даже с бо́льшим знанием предмета, чем он мог бы это сделать сам.

Пришла Пепа. Она была в зеленом платье и светлой кружевной накидке. На груди у нее поблескивало единственное украшение – усыпанный драгоценными камнями крест, подарок адмирала. Такой ее увидел Гойя, когда дон Мануэль сделал ему это гнусное предложение, такой он хотел бы написать ее теперь – будучи во всеоружии своего нового метода. Она небрежно извинилась за опоздание – ее дуэнье стоило немалого труда раздобыть паланкин. Гойя был восхищен ее дерзкой невозмутимостью. Говоря о предстоящем званом вечере, они лишь невнятными намеками коснулись того, что должно было произойти на этой вечеринке. Он ожидал, он надеялся, что она обрушится на него с упреками и проклятиями, но ничего подобного не произошло; Пепа ограничилась несколькими насмешливыми, двусмысленными фразами. Поведение ее в доме Бермудесов было заранее продумано и подчинено определенной цели. Она намеренно опоздала, намеренно обратила внимание на стесненность своего положения. Она хотела, чтобы ему, Гойе, стало стыдно перед герцогом за скупость, которую он проявлял по отношению к ней. А между тем ей стоило только раскрыть рот, и он пусть и с досадой, но тут же помог бы ей деньгами. Это было подло с ее стороны.

Дон Мануэль, судя по всему, пропустил слова Пепы мимо ушей. Его взгляд, устремленный на нее, был до неприличия откровенным, но исполненным такого почтения, какого от него никто из присутствующих не ожидал. Когда донья Лусия наконец представила его Пепе, он поклонился ей ниже, чем кланялся королеве или принцессам. И поспешил рассказать, в какой восторг его привел портрет Гойи и насколько тем не менее он, несмотря на несомненное мастерство великого живописца, проигрывает в сравнении с натурой. Взгляд его выражал преданность и готовность оказать любую услугу.

К дифирамбам Пепе было не привыкать: в этом искусстве испанцы – и мадридские махо, и провинциальные идальго, и гранды – мало отличались друг от друга.

Но она тонко чувствовала нюансы и сразу же поняла, что этот могущественный господин влюбился в нее крепче, чем адмирал Масарредо, возвращения которого она ждала со дня на день, и даже ее отдавший Богу душу и упокоившийся на морском дне супруг, лейтенант флота Тудо. Раз Франсиско предал и продал ее, пусть видит, как много он потерял, думала она, исполненная решимости не упустить свой шанс и не продешевить.

Большой рот Пепы с крупными, ослепительно-белыми зубами был растянут в приветливо-безучастной улыбке, веер не выражал ни отказа, ни призыва; муки ревности Франсиско, с сердитым интересом наблюдавшего за ухаживаниями дона Мануэля, забавляли ее.

Паж возвестил, что кушать подано. Все перешли в столовую. Стены и здесь были сплошь увешаны картинами – кухонными и охотничьими натюрмортами фламандских, французских, испанских художников. Были тут и «Мужчины у очага» Веласкеса, и «Брак в Кане Галилейской» Ван Дейка, и горы дичи, рыбы, мяса, фруктов, изображенных так аппетитно, что у зрителя текли слюнки. Угощение было изысканным, но не очень обильным – салаты, рыба, пироги и сласти, малага и херес, пунш и подслащенная вода со льдом. Слуг не было, только паж. Дамам прислуживали кавалеры.

Дон Мануэль усердно ухаживал за Пепой. Она излучает тот же покой, которым веет от портрета Франсиско, говорил он ей. Но он и не подозревал, что этот покой может вызывать такое волнение. Какая она émouvante, bouleversante[26]26
  Волнующая, потрясающая (фр.).


[Закрыть] при всей своей безмятежности! Кстати, она говорит по-французски?

– Un peu[27]27
  Немного (фр.).


[Закрыть], – ответила Пепа с сильным испанским акцентом.

Он так и думал. Он не сомневался, что она образованней других мадридских женщин. Другие – даже придворные дамы, не говоря уже о простых горожанках и махах, – способны воспринимать лишь пустые любезности, с ней же можно говорить и о житейских делах, и о возвышенном. Она ела, пила и слушала. Сквозь кружевные перчатки нежно белела ее атласная кожа.

Позже своим красноречивым веером она сообщила герцогу о своей благосклонности. Дон Мануэль тотчас бурно выразил желание, чтобы Гойя написал с нее еще один портрет – для него, дона Мануэля, и непременно изобразил бы ее именно такой, какой он видит ее сегодня, и чтобы в этот портрет он вложил все свое мастерство.

Гойю тем временем вовлекла в беседу донья Лусия. Все это время она сидела тихая, исполненная достоинства и наблюдала за стараниями дона Мануэля. По тому, как тот смотрел на Пепу, как склонялся к ней, каждый видел, какой страстью воспылал он к прелестной вдовушке, и донья Лусия наслаждалась этим зрелищем.

– Я очень рада за нашу Пепу, – произнесла она небрежно, пригубив воды со льдом. – Пусть немного развлечется. Бедное дитя. Такая юная – и уже вдова. И к тому же сирота. Но с какой завидной невозмутимостью она принимает подарки и удары судьбы, вы не находите? – И, продолжая следить за доном Мануэлем, прибавила: – Как странно, дон Франсиско: ведь это внимание дона Мануэля к нашей бедной Пепе вызвано, в сущности, вашим портретом. Вы вершите судьбы, дон Франсиско. Я имею в виду – своими картинами.

Гойя полагал, что знает о женщинах больше всех мужчин, с которыми был знаком. Но вот перед ним сидит эта Лусия, обворожительная, тонкая, изящная, женственная, эта нечестивица с лицом-маской, и дерзко насмехается на ним. Он невольно вспомнил наглую, горластую авельянеру, уличную торговку миндалем в Прадо, ту паршивку, натравившую на него свору своих товарок, и почувствовал себя глупцом. Он даже не знал, насколько Пепа посвящена в эту интригу и не потешается ли она над ним вместе с Лусией. В груди его закипала злость, но он совладал с собой и, прикинувшись простаком, продолжал давать односложные ответы и молча сносить насмешку этих широко расставленных глаз с поволокой.

– Вы сегодня еще более сердиты, чем обычно, дон Франсиско, – заметила она дружелюбно. – Неужели вы совсем не рады счастью Пепы?

Он с облегчением вздохнул, когда к ним подошел аббат и дал ему возможность прервать этот малоприятный разговор.

Но не успел он отойти от Лусии, как его окликнула Пепа. Она попросила его подать ей стакан пунша. Дон Мануэль, поняв, что она хотела остаться с Гойей наедине, решил не мешать ей и присоединился к другим гостям.

– Как я выгляжу? – спросила Пепа, томно восседая в кресле.

Франсиско не знал, как себя вести. Он никогда не уклонялся от откровенного разговора, это по ее вине они расставались, не объяснившись и не так тепло, как хотелось бы. И если у кого-то из них и была причина сердиться, то, конечно же, у него.

– Я не хотела бы тут долго засиживаться, – продолжала Пепа. – Мне прийти к тебе или ты придешь ко мне?

Он раскрыл рот от изумления. Что с ней? Она не настолько глупа, чтобы не понимать, зачем ее пригласили на этот вечер. Или Лусия на самом деле ничего ей не сказала? Может, это все же он вел себя как глупец?

В действительности же Пепа давно знала о цели этой вечеринки, но решение далось ей не так легко, как представлял себе Гойя. Она несколько дней мучилась вопросом, почему он не заговорил с ней об этом, и раздумывала, не начать ли ей самой этот разговор. При всей своей невозмутимости и беспечности она испытала горькое разочарование от того, что он так легко от нее отказался – то ли ради своей карьеры, то ли ради ее счастья, то ли просто из желания избавиться от нее. За этими раздумьями она вдруг поняла, как сильно к нему привязана.

Несмотря на то что ей многое пришлось пережить, она осталась целомудренной. Она кокетничала и любезничала с мужчинами, но Фелипе Тудо стал первым мужчиной, с которым она разделила ложе. Позже, когда она училась актерскому мастерству и мужчины стали более назойливо и бесцеремонно домогаться юной вдовушки, ее это скорее отталкивало, чем привлекало. Потом в ее жизнь на всех парусах вошел адмирал, и это очень возвысило ее в собственных глазах. Но настоящее, глубокое наслаждение от любви она испытала только с Франсиско Гойей. Жаль, что к тому времени, когда это произошло, он уже успел разлюбить ее.

Услышав от Лусии, что с ней желает познакомиться всемогущий министр, она, разумеется, поняла, что перед ней открывается широкая и очень гладкая дорога; мечты о роскошных замках и преданных слугах, о которых она пела в своих романсах, могли стать реальностью. Она настолько предавалась фантазиям о том, как изменится ее жизнь, если герцог Алькудиа, любовник королевы, станет ее любовником, что дуэнья надувала ее в карты с еще большим успехом, чем обычно.

Однако это ничуть не мешало ее решимости остаться любовницей Гойи, если он того пожелает.

Потому она и спросила его просто и ясно:

– Мне прийти к тебе или ты придешь ко мне?

Он же продолжал молча сидеть с такой глупой миной, что ему позавидовал бы любой деревенский дурень.

Не дождавшись ответа, Пепа ласково спросила:

– Может, ты нашел другую, Франчо?

Он молчал.

– Может, я тебе надоела? Почему ты решил бросить меня в объятия герцога?

Пепа говорила негромко, приветливым голосом; со стороны это выглядело так, будто они мирно беседуют.

Она сидела перед ним, красивая, желанная, радуя его взор как мужчины, так и художника, но, увы, она была права: он нашел другую. Вернее, не нашел – эта другая просто вошла в его жизнь и завладела им всем без остатка, потому он и отдал Пепу герцогу. Но она была права лишь отчасти. Она не знала всей подоплеки, не знала, какую жертву ему пришлось принести ради Ховельяноса и ради Испании. В нем вдруг снова вскипела жгучая злость. Как это тяжело, когда тебя никто не понимает! Ему захотелось ее ударить.

Агустин Эстеве переводил взгляд с Пепы на Лусию и с Лусии на Пепу. Он догадывался, что́ кроется за всеми этими странностями. Франсиско попал в беду. Ему нужна помощь, иначе он не взял бы его сегодня с собой, и это окончательно убедило его в прочности их дружеских уз. И все же этот вечер его не радовал. Он, словно призрак, бродил среди гостей и завидовал Франсиско со всеми его бедами.

Лусия велела подать шампанское. Агустин, против обыкновения, пил много. Он попеременно пил то не любимую им малагу, то не любимое им шампанское и становился все печальнее.

Дон Мануэль решил, что исполнил долг приличия и теперь снова может заняться своей вдовушкой. Та оказала ему знаки благосклонности. Она предложила себя Франсиско, без обиняков, пошла на унижение, и если Франсиско в ней больше не нуждается, что ж, она пойдет тем путем, который он сам ей указал. И все будет как в ее романсах – она станет предметом осуждения, может, даже презрения, но вместе с тем и восторженной зависти. Нет, это не тот случай, когда могущественный вельможа просто походя подбирает отвергнутую кем-то любовницу, чтобы сделать ее своей наложницей. Она сама назначит цену – высокую цену, баснословную цену, тем более что герцог готов ее заплатить.

Пепа Тудо дружила с Лусией Бермудес, часто бывала на ее вечеринках, но на званые вечера, которые время от времени устраивали сеньор и сеньора Бермудес, ее никогда не приглашали. Как человек здравомыслящий, она понимала, что высший свет для нее, вдовы простого морского офицера, закрыт. Но теперь все будет иначе. Если она вступит в любовную связь с доном Мануэлем, ее не устроит роль одной из его многочисленных тайных подружек: она намерена стать официальной метрессой, соперницей королевы.

Разгоряченный, опьяненный шампанским и близостью прелестной вдовушки, дон Мануэль старался произвести на нее впечатление. Он спросил, ездит ли она верхом. Это был в высшей степени нелепый вопрос: занятия верховой ездой могли себе позволить только очень знатные и очень богатые дамы. Пепа небрежно ответила, что на плантациях отца ей доводилось иногда садиться в седло, но здесь, в Испании, она ездила лишь на осле или муле. Значит, пора наверстывать упущенное, заявил герцог. Она должна научиться ездить верхом – это будет божественное зрелище. Он и сам неплохой наездник.

Пепа поняла, что настал подходящий момент.

– Вся Испания знает, какой вы замечательный наездник, дон Мануэль, – ответила она. – Нельзя ли мне как-нибудь посмотреть, как вы скачете?

Этот, казалось бы, невинный вопрос был не просто чересчур смел – это была дерзость, настоящий вызов. Даже в устах самой красивой вдовушки страны. Ведь свой досуг в манеже дон Мануэль обычно делил с королевой, а нередко и с королем, и сеньора Тудо едва ли могла не знать того, о чем судачил весь Мадрид. Герцог на мгновение опешил – более того, он даже протрезвел, почувствовав, как перед ним открывается большая клетка, в которую его заманивают эти восхитительные уста и невозмутимые зеленые глаза. Он заглянул в них и понял: если он сейчас скажет «нет», если проявит малодушие, он навсегда потеряет эту женщину, эту удивительную женщину, чьи медные волосы, чья белая кожа, чей аромат так приятно кружили ему голову. Конечно, он сможет с ней спать, даже если скажет «нет», но ему нужно больше, ему нужно, чтобы она постоянно была рядом, чтобы она была доступна в любой момент, он хотел безраздельно владеть ею. Герцог судорожно глотнул, выпил вина, опять глотнул и сказал:

– Разумеется, сеньора Хосефа, безусловно. Я почту за честь гарцевать перед вами на коне. Двор в ближайшие дни переезжает в Эскориал[28]28
  Эскориал – монастырь, основанный в XVI в. монахами ордена Св. Иеронима, в комплекс зданий которого входит загородная резиденция испанских королей.


[Закрыть]. Но в одно прекрасное утро ваш покорный слуга Мануэль Годой вернется в Мадрид, в свой загородный дом, и, сбросив с себя хотя бы на несколько часов бремя забот и государственных дел, предстанет пред вами на коне и будет скакать в вашу честь, донья Пепа.

Он в первый раз произнес ее имя в ласкательной форме.

Пепа Тудо мысленно ликовала. Она опять невольно вспомнила свои романсы: слова дона Мануэля прозвучали как поэма. Теперь в ее жизни многое изменится. Как и в жизни дона Мануэля. А кое-что, пожалуй, изменится и в жизни Франсиско. Его карьера будет зависеть от нее. Она, конечно, не станет злоупотреблять своей властью, но – тут в ее зеленых глазах мелькнула мстительная искорка – непременно даст ему почувствовать, что своими успехами он обязан ей.

Сеньор Бермудес смотрел, как самоотверженно дон Мануэль покоряет Пепу, и в душе его росла тревога. Он не в первый раз видел любовный пыл герцога, но так страстно тот еще ни за кем не ухаживал. Нужно было позаботиться о том, чтобы он не наделал глупостей. Иногда он бывал слишком самоуверен в отношении королевы. Донья Мария-Луиза не имела ничего против того, чтобы герцог временами позволял себе маленькие шалости, но она не потерпит серьезного романа, а вся эта история со вдовой Тудо совсем не похожа на безобидную, мимолетную интрижку. В гневе донья Мария-Луиза непредсказуема; она может перечеркнуть все усилия дона Мануэля – то есть его, дона Мигеля, усилия – в политике.

Он решил не впадать раньше времени в панику и, отвернувшись от Мануэля и Пепы, обратил взор на донью Лусию. Как она прекрасна! Как женственна! Правда, с тех пор, как его галерею украсил написанный Франсиско портрет, эта женственная красота уже не казалась ему такой однозначной, как прежде. За долгие годы ученых занятий он вывел для себя несколько твердых правил; он читал своего Шефтсбери[29]29
  Шефтсбери Энтони Эшли-Купер (1671–1713) – английский философ, писатель и политик, деятель Просвещения. Автор сочинений, собранных в трех томах под заглавием «Характеристики людей, нравов, мнений, времен», посвященных этическим, эстетическим, религиозным и политическим проблемам.


[Закрыть] и, как ему казалось, знал, что прекрасно, а что нет. Теперь же его начали одолевать сомнения, границы прекрасного словно расплылись, и обе Лусии – запечатленная на холсте и живая – излучали какое-то странное, едва уловимое сияние, наполнявшее его душу тревогой.

Добившись согласия дона Мануэля относительно визита в манеж, Пепа словно оттаяла. Она рассказала ему о своем детстве, о сахарных плантациях и о рабах, о своей дружбе с Тираной и об уроках, которые брала у великой актрисы.

О, на сцене она, несомненно, выглядела бы восхитительно, тотчас же горячо заявил дон Мануэль; ее лаконичные и в то же время необычайно выразительные жесты, экспрессивное лицо, волнующий голос с самого первого мгновения их знакомства навели его на мысль, что ее призвание – сцена.

– Вы, конечно же, еще и поете, – продолжал он.

– Немного, – ответила Пепа.

– Мне так хотелось бы услышать ваше пение!

– Я пою только для себя. – Увидев его разочарованное лицо, она прибавила своим полнозвучным, томным голосом, глядя ему прямо в глаза: – Когда я пою для кого-нибудь, я словно впускаю его в свою душу…

– Когда же вы споете для меня, донья Пепа? – тихо, но страстно произнес он.

Она не ответила, только закрыла веер, словно подтверждая тем самым свой отказ.

– А для дона Франсиско вы пели? – спросил он, и в голосе его прозвучала неприкрытая ревность.

Теперь и лицо ее стало непроницаемым, словно между ними упал незримый занавес.

– О, простите меня, донья Пепа! – взмолился он, исполненный раскаяния. – Я совсем не хотел вас обидеть, вы же знаете. Но я люблю музыку. Я не смог бы полюбить женщину, которой чужда музыка. Я и сам немного пою. Позвольте мне спеть для вас!

В Мадриде многие знали, что королева, донья Мария-Луиза, обожает слушать пение своего любимца, дона Мануэля, но тот обычно долго ломается, прежде чем доставить ей это удовольствие, а чаще и вовсе отказывается. Поэтому Пепа почувствовала гордость, оттого что уже при первой встрече так ловко прибрала герцога к рукам, но вида не подала.

– Вообрази, Лусия, – воскликнула она весело, – герцог изъявил желание спеть нам!

Все были немало удивлены.

Паж принес гитару. Дон Мануэль положил ногу на ногу, настроил гитару и запел. Сначала он исполнил под собственный аккомпанемент старинную, сентиментальную балладу о простом юноше-рекруте, отправляющемся на войну: «Уходит в море эскадра, / А моя Росита остается на берегу. / Прощай, прощай, Росита!»

Он пел хорошо, с чувством, искусно владея голосом.

– Еще! Еще! – просили польщенные дамы, и дон Мануэль спел сегидилью, сентиментально-ироничные куплеты о тореадоре, который, опозорившись на арене, не смел показаться на публике, не говоря уже о быках. Прежде две сотни мадридских красавиц – простые горожанки, махи, отъявленные франтихи и даже две герцогини – готовы были выцарапать из-за него друг другу глаза, а теперь он не был уверен, пустит ли его к себе на сеновал даже простая девушка из родной деревни. Публика восторженно аплодировала, дон Мануэль, радуясь бурным овациям, уже хотел отложить гитару в сторону, но дамы всё скандировали:

– Еще! Еще!

Министр несколько минут колебался, однако, не устояв перед соблазном, объявил, что готов исполнить настоящую тонадилью, только ему нужен партнер, и посмотрел на Гойю. Тот и сам любил петь, к тому же он был разгорячен вином, а потому охотно согласился. Посовещавшись шепотом, они с герцогом быстро распределили роли и начали представление. Они пели, плясали, лицедействовали. В тонадилье рассказывалось о погонщике мула, который бранит нанявшего его путешественника, а тот становится все капризнее, сам подгоняет и погонщика, и мула, отказывается спешиться на крутом подъеме, а в довершение всего, как последний скряга, не желает прибавить к условленной цене ни кварто. Ругань и споры перемежались криками мула, очень достоверно изображавшимися то доном Мануэлем, то Гойей.

Они лицедействовали самозабвенно – премьер-министр и придворный живописец, слуги их католических величеств. Эти два нарядных господина не просто играли бранчливого погонщика и скупого путника – они перевоплотились в них, совершенно забыв, кем были еще несколько минут назад.

Пока дамы упивались забавным зрелищем, аббат и сеньор Бермудес беседовали шепотом. Но в конце концов умолкли и они и принялись с изумлением наблюдать, как «актеры» все больше входят в раж. При всей своей житейской мудрости и невозмутимости они почувствовали к ним легкое, снисходительное презрение, навеянное сознанием собственного духовного превосходства. Как они усердствовали, эти два шута, как хотели понравиться дамам, как унижали себя, сами того не замечая!

Наконец дон Мануэль и Франсиско напелись, наскакались и закончили выступление, уставшие, запыхавшиеся и счастливые.

Но тут, ко всеобщему удивлению, на подмостки вдруг вышел еще один лицедей – дон Агустин Эстеве.

Испанцы презирали пьяниц. Хмель, по их мнению, лишает человека достоинства. Дон Агустин не помнил, чтобы он когда-нибудь утратил ясность рассудка под влиянием вина. Но сегодня он выпил гораздо больше, чем следовало, и, сам это понимая, злился на себя, а еще больше на гостей. В первую очередь на этих двух болванов, Мануэля Годоя, именующего себя герцогом Алькудиа и увешанного с ног до головы золотыми побрякушками, и Франсиско Гойю, который ни во что не ставит ни себя, ни свое искусство. Слепое счастье вознесло их из ничтожества на олимп и бросило к их ногам блага, о которых они и мечтать не смели, – богатство, власть, славу, красивейших женщин. А они, вместо того чтобы смиренно благодарить Бога и судьбу, уподобляются шутам, пляшут, орут и визжат, как недорезанные свиньи, в присутствии самой удивительной женщины в мире. И он, Агустин, должен стоять, смотреть на все это и пить шампанское, которое уже скоро польется у него из ушей. Но зато храбрости ему сейчас не занимать, и это хорошо: сейчас он наконец скажет аббату все, что думает о нем, а еще дону Мигелю, этому ученому ослу, этому книжному червю, который не понимает, какое сокровище ему досталось в лице доньи Лусии.

И Агустин пустился в пространные рассуждения о пустой учености некоторых господ, которые болтают о том о сем и по-гречески, и по-немецки, и об Аристотеле, и о Винкельмане. Легко болтать, когда у тебя были и деньги, и время на учебу и ты вместе с другими колехиалес[30]30
  От исп. colegial – учащийся высшего учебного заведения.


[Закрыть] щеголял в кафтане с высоким воротником и в башмаках с пряжками, в отличие от какого-нибудь Агустина Эстеве, который мыкал горе в сутане простого школяра и рад был заработать или выклянчить миску пустой похлебки. Да, у этих господ нашлись двадцать тысяч реалов, им хватило на все – и на пиры, и на корриду, и на докторский диплом.

– А нашему брату, такому, как я, который не имеет диплома, но в искусстве смыслит больше, чем все университеты и академии, вместе взятые, не остается ничего другого, как пить шампанское до упаду и малевать лошадей под задницами побежденных генералов…

Агустин тяжело дышал. В следующее мгновение он обмяк и, опрокинув бокал, уронил голову на стол.

– Ну вот и наш дон Агустин исполнил свою тонадилью, – добродушно заметил аббат.

– Пьян, как швейцарец, – весело откликнулся дон Мануэль, с пониманием отнесшийся к излияниям тощего подмастерья придворного живописца.

Солдаты швейцарской гвардии славились тем, что в свободные от караульной службы дни напивались допьяна и бродили по улицам, взявшись под руки, горланя песни и задирая прохожих.

Дон Мануэль с удовлетворением отметил про себя разницу между тяжелым, заряженным злостью опьянением Агустина и своим собственным легким, веселым, приятным хмелем. Он подсел к Гойе, чтобы за бокалом вина излить душу умному, все понимающему старшему другу.

Дон Мигель тем временем занялся Пепой. Поскольку она, очевидно, какое-то время будет иметь определенное влияние на герцога, он счел разумным заручиться ее дружбой – в интересах Испании.

Дон Диего беседовал с доньей Лусией. Будучи уверен, что знает людей, он полагал, что знает и донью Лусию. Эта видавшая виды, умудренная жизнью женщина достигла своей цели. Завоевать такую женщину нелегко. Но он был ученым, философом, теоретиком, у него была своя система, своя стратегия. Если на лице доньи Лусии порой вместо, казалось бы, вполне естественного чувства удовлетворения играла легкая, едва заметная и неоднозначная насмешка, то, вероятно, лишь оттого, что она никогда не забывала о своем происхождении и гордилась им. Она вышла из низов, она – маха, и в этом ее сила. Мадридские махо и махи знают себе цену, они чувствуют себя, может, даже в большей мере испанцами, чем гранды. Аббат считал эту великосветскую даму – Лусию Бермудес – тайной революционеркой, которая сыграла бы свою роль в Париже, и на этом строил свои планы.

Он не знал, обсуждает ли дон Мигель с ней государственные дела и проявляет ли она вообще к ним интерес, но вел себя с ней так, будто это она из своего салона, со своего подиума вершит судьбы Испании. Первые, осторожные шаги на пути к миру не увенчались успехом; Париж отнесся к ним с недоверием. А между тем священник, пользующийся благосклонностью инквизиции, и элегантная дама, хозяйка одного из самых блестящих салонов Европы, могли бы совместными усилиями вести более непринужденную, непредвзятую и потому более успешную политику в отношении Парижа, чем государственные мужи. Дон Диего намекнул, что обладает определенными рычагами влияния в Париже, что у него есть связи с французскими политиками, недоступными для других. Осторожно, расточая изысканные любезности, он попросил ее совета, предложил заключить с ним союз. Умная Лусия не могла не заметить, что политика для него в данном случае – лишь средство для достижения других целей. И все же избалованной даме льстили доверие образованного, мудрого и влиятельного аббата и та сложная, тонкая роль, которую он ей предлагал. В многозначительном взгляде ее раскосых глаз дон Диего впервые прочел серьезный интерес к себе.

Но затем лицо ее приняло выражение усталости: было уже поздно, а донья Лусия любила поспать. И она удалилась, захватив с собой Пепу, которой нужно было привести себя в порядок.

Дон Мануэль и Гойя продолжали беседу. Ничего не замечая вокруг, они пили и были заняты собой.

– Я твой друг, Франчо, – говорил герцог. – Друг и покровитель. Мы, испанские гранды, всегда покровительствовали искусству, а у меня есть чувство прекрасного. Ты же слышал, как я пою. Мы с тобой одной масти, мы – птицы одного полета, ты и я, художник и царедворец. Ты ведь из крестьян, верно? Из Арагона, это слышно по твоей речи. У меня мать дворянка, но – между нами говоря – я тоже из крестьян. Я достиг больших высот и добьюсь того же для тебя, можешь мне поверить, дорогой мой Франчо. Мы – мужчины, ты и я. В этой стране не так уж много мужчин. Как гласит поговорка, «Испания рождает великих сынов, но быстро теряет их». Так оно и есть. А причина тому – войны. Настоящих мужчин остается все меньше и меньше. Мы с тобой в числе этих счастливчиков. Потому-то мы у женщин нарасхват. Грандов при дворе – сто девятнадцать, а мужчин всего двое. Мой отец говорил мне: «Мануэль, бычок ты мой!» Он называл меня бычком и был прав. Но тореадора на этого бычка еще нет. Он еще не родился на свет. Я тебе так скажу, дорогой мой дон Франсиско, друг мой Франчо: удача – вот что главное. Счастье не приходит к человеку, его нужно иметь за пазухой. Счастье – это свойство, это как часть тела, например нос, или нога, или задница. Либо оно у тебя есть, либо его нет. Ты мне нравишься, Франчо. Я умею быть благодарным, а тебе я кое-чем обязан. У меня всегда был верный глаз, но видеть по-настоящему научил меня ты. Кто знает, приглянулась бы мне эта вдовушка, не будь твоего портрета, или нет! И кто знает, распознал бы я в этой женщине богиню без твоего портрета или нет! Кстати, где она? Похоже, ее здесь нет. Ну ничего, она скоро вернется. Фортуна от меня не уйдет. Я тебе скажу: эта сеньора Хосефа Тудо – женщина что надо! Она словно создана для меня. Хотя что я тебе говорю? Ты и сам это знаешь. Она умна, развита, говорит по-французски. Больше того – ей тоже не чуждо искусство, она дружит с Тираной. И не трубит об этом на каждом углу, потому что скромна. Сеньора Тудо – одна из очень немногих настоящих дам. Сколько в ней музыки – это может увидеть лишь человек, очень ей близкий. Но настанет день – или, скорее, ночь! – когда я услышу эту музыку. Впрочем, она уже наступила, эта ночь, как ты думаешь?

Гойя слушал его с двойственным чувством – не без презрения, но и не без симпатии к пьяному герцогу. Все, что тот болтал, было истинной правдой. Мануэль, разоткровенничавшийся с ним во хмелю, доверял ему, считал его своим другом, был его другом. Странно, как причудлива игра судьбы: желая вызволить из ссылки Ховельяноса, он преодолел себя, отказался ради этого от Пепы, и вот дон Мануэль, могущественнейший человек в Испании, стал его другом. Теперь он не нуждался в этом педанте, в этом заносчивом Байеу, брате жены. Более того, теперь он, Гойя, благодаря своей дружбе с герцогом, несомненно, станет Первым живописцем короля, и ничто не сможет этому воспрепятствовать. Правда, не стоит искушать судьбу. То, что дон Мануэль сказал о счастье – будто оно присуще человеку, все равно как какая-нибудь часть тела, – опасное заблуждение. Он, Франсиско, не так самонадеян. Он верит в темные силы, окружающие человека. Мысленно перекрестившись, он вспомнил старую поговорку: «У счастья быстрые ноги, а у несчастья – крылья». Прежде чем он станет Первым живописцем короля, многое может случиться. В одном дон Мануэль, несомненно, прав: они одной масти, они – мужчины. И потому он верит в свой успех – назло всем темным силам. Ибо сегодня для него существует только одно счастье, и это не диплом с королевской печатью. У его счастья смугловатое овальное лицо, узкие, по-детски пухлые ручки, оно chatoyant – «блестит, как кошка». И хотя эта «кошка» чуть не довела его до отчаяния, заставив слишком долго ждать, в конце концов она позвала его в Монклоа, во дворец Буэнависта, собственноручно написав ему приглашение.