Текст книги "Гойя, или Тяжкий путь познания"

14

В тридцати милях северо-восточней Мадрида, отчетливо выделяясь на темном фоне Сьерра-де-Гвадаррамы, возвышается замок Эль-Эскориал, устрашающе огромный, величественный в своем холодном великолепии каменный исполин, мрачный, неприветливый.

Наряду с Ватиканом и Версалем Эскориал принадлежал к знаменитейшим архитектурным ансамблям Европы; испанцы считали его восьмым чудом света.

Построил дворец во второй половине шестнадцатого столетия Филипп II, мрачный, зараженный болезненной подозрительностью фанатик, известный сластолюбец, бюрократ и ценитель искусства. Построил по трем причинам. Во время битвы при Сен-Кантене[40]40
  Битва при французском городе Сен-Кантене, состоявшаяся 10 августа 1557 г. в ходе Восьмой Итальянской войны (1551–1559), закончилась победой испанцев над французами.


[Закрыть], в которой его солдаты разбили французскую армию, был разрушен монастырь Святого Лаврентия, великомученика, испанца по рождению, глубоко почитавшегося в Испании за особую жестокость казни, которую ему пришлось претерпеть, – его зажарили живьем, – и король Филипп решил во искупление вины воздвигнуть в честь святого храм-памятник, какого еще свет не видывал. Вместе с тем это был для него подходящий случай исполнить волю своего отца, императора Карла III, завещавшего построить для него и его супруги достойную усыпальницу. И наконец, Филипп хотел провести последние годы жизни в уединении, в монашеской обители, посвятив себя посту и молитве.

Он ничего не жалел для того, чтобы сделать этот «скит» достойной обителью монашествующего владыки мира. С островов Вест-Индии ему везли ценнейшие породы дерева, из королевских лесов в Куэнке – лучший строевой лес. В горах для него добывали мрамор: в окрестностях Гранады и Арасены – коричневый, зеленый, с красными прожилками, в Филабресе – белый, яшму поставляли из каменоломен Бурго-де-Осмы. Для него работали лучшие живописцы и скульпторы Испании, Фландрии, Флоренции, Милана. Грузы со строительными материалами доставлялись по пыльным дорогам, по волнам семи морей. Король сам проверял, осматривал, ощупывал каждый предмет; если же он находился в военном походе, ему ежедневно присылали донесения о ходе работ. На строительство шли доходы от всех заморских провинций.

Общая композиция Эскориала напоминала орудие казни, которое Богу было угодно избрать для мученичества святого Лаврентия. Грандиозное сооружение со множеством внутренних дворов символически изображало перевернутую решетку, четыре угловые башни – четыре ее ножки, а выступающий вперед Дворец инфантов – ручку.

И вот наконец это величественное творение, отмеченное печатью строгой, благочестивой красоты, задуманное и воплощенное для будущих времен, подобно пирамидам, только из более прочного материала – из беловато-серого гранита, добытого в Пералехосе, вознесло свою гордую главу к небу. В Эскориале было 16 внутренних двориков, 2673 окна, 1940 дверей, 1860 комнат, 86 лестниц, 89 фонтанов, 51 колокол.

Роскошная библиотека королевской резиденции насчитывала 130 000 томов и более 4000 рукописей. Особенно ценные арабские рукописи были найдены на захваченных кораблях, перевозивших сокровища султана Марокко Зидана. Султан Мавритании предлагал за эти рукописи два миллиона реалов, но испанцы потребовали, кроме того, освободить всех пленников-христиан, и так как султан на это условие не согласился, рукописи остались в Эскориале.

Во дворце хранились также 204 статуи и 1563 картины, в том числе шедевры Леонардо, Веронезе, Рафаэля, Рубенса, Ван Дейка, Эль Греко, Веласкеса.

Но больше, чем всеми этими художественными ценностями, испанцы гордились сокровищами, собранными в крипте собора, где находились 1515 рак из золота, серебра, позолоченной бронзы и ценных пород дерева, многие из которых были усыпаны драгоценными камнями. В них хранились мощи святых и мучеников – 10 целых скелетов, 144 черепа, 366 костей рук и ног, 1427 пальцев и прочие реликвии, в том числе рука святого Иеронима, нога святой Терезы, скелет одного из убитых Иродом младенцев, кусок веревки, которой был связан Иисус Христос, два шипа из Его тернового венца, кусок губки, которую подносил к Его губам стражник, и частица деревянного креста, на котором Он принял крестную муку. Был там и глиняный сосуд, воду в котором Иисус претворил в вино, и чернильница Блаженного Августина, и камень из мочевого пузыря святого папы римского Пия V. Злые языки утверждали, что однажды некий монах, разум которого помутил Сатана, опустошил драгоценные реликварии и свалил все в одну кучу, так что теперь нельзя было определить, какая из рук принадлежит святому Исидору, а какая – святой Веронике.

В отдельной часовне хранилась самая ценная реликвия Эскориала – «santa forma», чудотворная хостия, Божественная сущность которой проявилась потрясающим, мистическим образом. Когда-то ею завладели еретики-цвинглиане[41]41
  Цвинглиане – последователи швейцарского реформатора церкви Ульриха Цвингли (1484–1531), выступавшие против догматов и обрядов католицизма.


[Закрыть], бросили ее на пол и принялись топтать ногами. Но хостия вдруг начала кровоточить; на ней отчетливо проступили прожилки крови, явив тем самым доказательство пребывания в ней Бога. Это случилось в Голландии; оттуда, из какого-то монастыря, хостия была отправлена в Вену, потом в Прагу и попала наконец к императору Рудольфу II. У него-то и выкупил святыню король Филипп, заплатив за нее высокую цену – три своих нидерландских города и важные торговые концессии. Теперь «santa forma» хранилась в Эскориале, и ни один еретик не смел даже приблизиться к ней.

Придворный церемониал, такой же строгий и пышный, как и сам Эскориал, предписывал испанским монархам не только проводить определенное время в каждой из своих загородных резиденций, но определял также, когда, где и сколько дней должно длиться это пребывание. В Эскориале королю и двору надлежало находиться шестьдесят три дня в году. Даты пребывания были точно установлены. Карл III, отец нынешнего короля, умер от этого регламента: вопреки предостережениям своих лекарей он, несмотря на начинавшееся воспаление легких, переселился в предписанное время в Эскориал.

Веселого и благодушного Карла IV угнетало мрачное великолепие дворца. Поэтому он велел устроить королевские покои по своему вкусу. В то время как внизу парадные залы и жилые покои, в которых Филипп II провел свои последние десять лет, дышали монашеским аскетизмом, наверху Карл IV окружил себя привычной роскошью и комфортом и жил в свое удовольствие посреди шпалер и картин, изображавших играющих детей, веселых кокетливых пастушек и пышнотелых говорливых прачек.

Однако раз в неделю, как того требовал обычай, даже этот жизнерадостный монарх отправлялся в собор замка, чтобы навестить своих почивших в бозе предков. Он шел туда через Патио-де-лос-Рейес, двор Царей, мимо высеченных из гранита царей иудейских с инструментами в руках, с помощью которых был построен Иерусалимский храм: Давида с арфой и мечом, Соломона с книгами, Езекии с тараном, Манассии с отвесом, Иосафата с топором. Продолжая традицию, Эскориал стал для христианского мира тем, чем был для народа Ветхого Завета храм Соломона.

Карл IV шел к главному порталу собора. Эта дверь открывалась только для королей, живых и мертвых. С тягостным чувством, с торжественно-мрачным лицом шествовал король по главному нефу, через это гордое царство изысканной гармонии, и, несмотря на внушительный облик, казался карликом в гулком пространстве огромного собора, осеняемом гигантским куполом.

По мраморной лестнице он спускался в Пантеон-де-лос-Инфантес – усыпальницу принцев, принцесс и тех королев, чьим детям не суждено было взойти на престол. Потом отправлялся дальше, в восьмиугольный зал, роскошнейший и величественнейший мавзолей Европы, стены которого были облицованы яшмой и черным мрамором. Эта усыпальница находилась под главным алтарем, и священник, воздевая к небу хостию, стоял прямо над усопшими королями, так что те как бы тоже приобщались Благодати.

Здесь, посреди бронзовых саркофагов, в которых покоились останки его предшественников, Карл IV застывал в скорбном молчании.

 
Он смотрел на саркофаги,
Имена читая предков,
Благородных, строгих литер
Вереницы. Два свободных
Гроба с надписаниями ждали
Августейших постояльцев —
Короля и королевы.
Пять минут стоял дон Карлос,
Тихо до трехсот считая —
Дань обычаю, – а после
Он спешил на свежий воздух.
 
 
Тяжкой поступью своею
Тишину нарушив церкви,
Через двор шагал он, мимо
Иудейских венценосцев,
Ничего не замечая,
И, по лестнице поднявшись
В светлые свои покои,
Среди роскоши веселой,
Черные снимал одежды,
Надевал костюм любимый —
Для охоты…
 

15

Гойю поселили не в Эскориале, а в гостинице Сан-Лоренсо. В этом не было ничего странного и неожиданного: в Эскориале, несмотря на его огромные размеры, не хватало места для всех гостей двора. И все же он огорчился.

Его навестил дон Мигель. Гойя спросил, как поживает донья Лусия. Дон Мигель ответил, что она тоже здесь и чувствует себя хорошо. Он был сдержан и неразговорчив, но потом, когда разговор зашел о политике, немного оживился. Мирные переговоры в Базеле пока не принесли желаемого результата, рассказывал он. Франция отказывается выдать сына и дочь покойного Людовика XVI. Испания же считает долгом чести освободить королевских детей, и дон Мануэль не намерен уступать в этом вопросе.

Позже Гойя встретил аббата дона Диего и донью Лусию. Аббат тоже поделился новостями о политической ситуации. С военной точки зрения война проиграна, сказал он. Но из всех действующих лиц только королева проявляет благоразумие и ради долгожданного мира готова отказаться от требования о выдаче детей. Карлос, подстрекаемый доном Мануэлем, колеблется. Герцог же вынашивает идею жениться на юной французской принцессе и таким образом получить титул владетельного князя.

– А наша Пепа поддерживает его в этом намерении, – вставила Лусия.

В ее широко расставленных глазах с поволокой Гойя прочел почти нескрываемую насмешку и лукавство.

– Разве Пепа все еще здесь? – спросил он, неприятно удивившись.

– С тех пор как адмирал Масарредо был отправлен в отставку, у сеньоры Тудо начались трудности с пансионом, – пояснил аббат. – Она приехала сюда, чтобы подать прошение его величеству.

– Королева удивлена тем, что сеньора Тудо ожидает ответа на свое прошение не в Мадриде, а здесь, – прибавила Лусия. – Но вы ведь знаете нашу Пепу. Она не торопится покидать Эскориал. Вбила себе в голову, что ее Мануэль непременно должен жениться на дочери короля Франции. Поэтому и поет ему чуть не каждый вечер балладу о юном герое Рамиро, похитившем инфанту.

– Как бы то ни было, присутствие сеньоры Тудо в Эскориале отнюдь не облегчает миссию нашей делегации, ведущей переговоры о мире, – заметил аббат.

Гойе не понравилось, что его Пепа вмешивается в государственные дела. Это было против всех приличий, это нарушало богоданный порядок.

– Вы бы навестили ее, дон Франсиско, – с коварной улыбкой произнесла Лусия. – Она живет в нижней гостинице.

Франсиско решил держаться от Пепы подальше.

На следующее утро он отправился в Эскориал, чтобы, как того требовал этикет, присутствовать при утреннем туалете королевы. Он не знал, будет ли там Каэтана, и не понимал, хочет ли он увидеть ее или боится этой встречи.

Аванзал был полон нарядных дам и кавалеров. Тут был и аббат, и посланник королевской Франции месье де Авре, и Карнисеро, собрат Гойи по ремеслу, бездарный пачкун, мастер пошлых эффектов, дравший со своих заказчиков по три шкуры, при виде которого у Франсиско испортилось настроение.

Створчатые двери будуара отворились. Королева Испании сидела перед своим туалетным столиком. Началась привычная церемония утреннего туалета королевы: статс-дамы, принадлежавшие к высшей знати, исполняли это торжественное действо предписанными и заученными движениями – такая-то герцогиня подавала юбку, такая-то графиня – корсаж, такая-то маркиза – подвязки. Жесты их были плавны, лица, больше похожие на маски, нарумянены и напудрены; эти изящные куклы с застывшей на губах улыбкой меланхолично двигались по комнате, и Гойя смотрел на них и не мог понять, смешон этот сложившийся за века красочно-торжественный ритуал или великолепен.

Среди статс-дам он увидел герцогиню Альбу, и его сердце радостно встрепенулось. Она вела себя и двигалась так же, как и другие, и внешне тоже напоминала нарядную куклу. Но если другие здесь, в Эскориале, над усыпальницей великих монархов, просто разыгрывали комедию, механически исполняя древний ритуал, и были смешны, то донья Каэтана пребывала в родной стихии, все это вошло в ее плоть и кровь с молоком матери, было ее исконным, наследственным достоянием.

Дон Мануэль вызвал Гойю к себе. Он рад его приезду, сказал герцог, хочет заказать ему еще один свой портрет и готов позировать, но пока, к сожалению, не располагает временем. Мирные переговоры, и без того очень непростые, осложняются еще и проблемами частного характера.

– Наша общая приятельница, сеньора Тудо, хочет сделать из меня героя, – пояснил он. – Это весьма любезно и патриотично с ее стороны, но не могу же я жертвовать страной только для того, чтобы потешить нашу приятельницу и себя самого ролью героя. Я политик. Я должен следовать голосу разума, руководствоваться нуждами страны и народа, а не чувствами.

Гойя слушал его с неприязнью, чувствуя какой-то очередной подвох, какую-то очередную ловушку, какое-то очередное унижение.

– К тому же королева нервничает под бременем ответственности за те решения, которые ей надлежит принять, – продолжал министр, – и ее раздражают даже вполне безобидные мелочи, например присутствие нашей милой сеньоры Тудо. Разумеется, сеньора готова подчиниться высочайшей воле, но чувствует себя обиженной, и ее можно понять. Поэтому я хотел бы, прежде чем она вернется в Мадрид, доставить ей маленькую радость. Как вы смотрите на то, чтобы повторить тот прелестный вечер, который благодаря вам положил начало моему знакомству с сеньорой?

– Это ее идея? – спросил Гойя, с трудом скрывая раздражение.

– Наполовину ее, наполовину моя, – признался дон Мануэль. – Пепа хотела бы, чтобы этот вечер состоялся здесь, в Эскориале, в моих покоях. Ей это доставило бы особое удовольствие.

Черный мрак окутал душу Гойи. Что ей опять взбрело в голову, этой Пепе? Зачем ей понадобилось устраивать свою двусмысленную вечеринку в самой резиденции короля? «Курице не место в Божьем храме», – мрачно произнес он про себя старинную поговорку. А он-то ей там зачем? Может, она решила показать ему, каких высот достигла? Самое досадное было то, что он не видел возможности отклонить приглашение министра.

И вот на следующий день вечером он снова поднялся по величественной лестнице и прошел длинными, строгими коридорами в покои дона Мануэля.

Перед дверью гостиной сидела дуэнья Пепы, тощая Кончита. Она подобострастно поклонилась Франсиско, но он успел заметить на ее костлявом лице знакомую наглую, злорадную усмешку.

Гости у дона Мануэля собрались те же, что и тогда у доньи Лусии; не было лишь Агустина и осторожного дона Мигеля. Пепа, в простом зеленом платье, была очень красива, не мог не признать Франсиско. Он хорошо понимал, что происходит в ее душе – смесь обиды и триумфа. Стоило лишь ей расстаться с ним, и на нее само посыпалось все, о чем только может мечтать женщина. Вот она, дерзкая, гордая Пепа Тудо, устроила вечеринку в самом роскошном дворце империи, над усыпальницей королей, и велела ему явиться, и он не смел отказаться от приглашения. «Trágalo, perro!» – «Получай, собака!»

Пепа непринужденно, с холодной любезностью поздоровалась с ним:

– Рада наконец увидеть вас, дон Франсиско. Я слышала, что вы приехали писать портрет его величества. Обидно, что вас заставляют ждать. Я здесь тоже по делам. Но уже добилась того, ради чего приезжала, и завтра могу вернуться в Мадрид.

Гойе захотелось схватить ее за плечи, встряхнуть как следует и осыпать отборнейшей площадной бранью; удержало его от этого лишь присутствие дона Мануэля.

Тот вел себя так, будто это было нечто само собой разумеющееся, что он предоставил Пепе Тудо свои покои в Эскориале для проведения вечеринки. Он казался весел, словоохотлив, шумен. Однако его веселость была наигранной. Правда, донья Мария-Луиза на многие его проказы закрывала глаза, но на этот раз он, пожалуй, перешел границы дозволенного.

Подлинную радость от этой вечеринки испытывал аббат. Он наслаждался обществом Лусии. Осторожно приблизившись к ней долгими окольными путями, аббат добился того, что она стала смотреть на политику его глазами, и сегодня оба они украдкой веселились по поводу кощунственного комизма этой вечеринки. Филипп II, великий прорицатель, опиравшийся в своих прогнозах на математические расчеты, едва ли мог представить себе, что над его могилой однажды будет развлекаться премьер-министр Испании со своей подружкой.

В этот вечер Пепа спела один из своих романсов, затем второй, третий. Она спела романс о короле доне Альфонсо, влюбившемся в Толедо в еврейку по имени Ракель ла Фермоса, в «прекрасную Рахиль», и семь лет прожил с ней, отвергнув свою королеву, Элеонору Английскую. Но в конце концов возмущенные гранды убили еврейку. Король был безутешен.

 
Над могилою Ракели
Он стоял, мрачнее тучи.
С болью жгучею утраты
Стал Альфонсо неразлучен.
 

Но потом явился ангел и открыл ему глаза на его вину. Альфонсо раскаялся и во искупление греха убил тысячу мавров.

Так пела Пепа. Остальные слушали в глубокой задумчивости.

– Наша Пепа, – заметил вдруг, казалось бы, без всякой связи дон Мануэль, – вознамерилась сделать из меня древнеиспанского героя.

Пепа, так же без всякого умысла, ответила:

– В моих жилах нет ни капли еврейской или мавританской крови. Я принадлежу к древнему, чистокровному кастильскому роду.

И она перекрестилась.

– Я знаю, – поспешил уверить ее дон Мануэль. – Мы все это знаем.

– Ты стала петь еще лучше, Пепа, – сказал Гойя, улучив минуту, чтобы поговорить с ней наедине.

Она посмотрела на него зелеными бесстыжими глазами:

– Мои романсы лучше, чем действительность.

– Ты, я слышал, теперь интересуешься политикой?

– Я не интересуюсь политикой, дон Франсиско, – ответила она дружелюбно. – Я интересуюсь Испанией. И доном Мануэлем. Когда был жив мой Фелипе и во время моего романа с адмиралом, меня интересовал флот. Когда моим другом были вы, меня интересовала живопись. Помните, как я обратила ваше внимание на то, что рука сеньора Масарредо на вашем портрете вышла слишком короткой? Теперь меня интересует дон Мануэль. Он величайший политик Испании – так почему бы ему не стать величайшим политиком мира? Но не думайте, что я забываю старых друзей. Дон Мануэль по моему совету предложил королю назначить нового художника на освободившуюся должность первого живописца короля. К сожалению, пока его просьба не нашла отклика в душе дона Карлоса, королю угодно сберечь эти деньги для казны.

Гойя взял себя в руки; на лице его не дрогнул ни один мускул.

– Пепа, на твоем месте я бы предоставил решать судьбу детей Людовика Шестнадцатого королю Испании и Конвенту Французской республики.

Она, по-прежнему не сводя с него глаз, ответила:

– Вы умны, дон Франсиско. Вы не похожи на героев моих романсов. Вы всегда умели извлечь наибольшую пользу из своего ремесла. И ваш совет, несомненно, хорош. Но я последовала ему еще до того, как вы мне его дали.

«Вытащи женщину из реки, и она скажет, что это она тебя спасла», – подумал Гойя. В то же время его крепкий, крестьянский, мужской инстинкт подсказывал ему, что́ у нее происходит в душе на самом деле, хотя он не смог бы выразить это словами. Именно ее попытки причинить ему боль говорили о том, как сильно она к нему привязана. Стоило ему поманить ее пальцем, и она при всей своей невозмутимости прыгнула бы к нему в постель. Поэтому, как бы она ни насмехалась над ним, как бы ни упивалась своим превосходством, ему было жаль ее.

Он с нетерпением ждал конца вечеринки. Неужели Мануэль и Пепа дерзнут провести ночь вместе – в Эскориале, под одной крышей с королевой, над усыпальницей Карла V и Филиппа II?

Лусия и аббат откланялись. Пепа и не думала уходить. Гойе тоже пора было домой.

– Доброй ночи, дон Франсиско, – сказала Пепа своим приятным, томным голосом. – Доброй ночи, Франчо, – прибавила она и посмотрела ему прямо в глаза.

 
В аванзале, рядом с дверью,
Прислонясь к стене, дремала
Вездесущая Кончита.
Но при виде Гойи, нагло
Ухмыльнувшись, встала,
Низко поклонилась. В страхе
Он перекрестился. Эта
Ведьма здесь, в Эскориале, —
Показалась ему бо́льшим,
Еще худшим святотатством,
Чем Годой в постели Пепы.
 

16

В гостиницу доставили письмо из Эскориала для придворного живописца Франсиско де Гойя-и-Лусьентеса. В нем было написано: «Завтра я свободна от дежурства у королевы. Почему Вас никогда не видно на моих утренних приемах? Ваш друг Каэтана де Альба».

Он давно уже ждал этого письма, и сердце его переполняла горечь. Теперь эта горечь мгновенно улетучилась. «Ваш друг Каэтана де Альба». «Elle est chatoyante», – подумал он почти с нежностью.

На следующий день едва он успел войти, как она жестом подозвала его.

– Как славно, что вы наконец пришли, дон Франсиско, – приветливо сказала она. – Нам нужно многое обсудить. Прошу вас, останьтесь, когда все уйдут.

Она произнесла это своим резковатым, но милым голосом, с искренней сердечностью и довольно громко, не заботясь о том, что ее слова слышат другие.

К сожалению, этих «других» было много, и кое-кого из них Гойя предпочел бы вовсе не видеть. Например, светловолосого высокого доктора Пераля. Был среди гостей и его собрат по ремеслу, пачкун Карнисеро, и смазливый франт маркиз де Сан-Адриан, в любезности которого Гойя всегда чувствовал едва уловимое пренебрежение, и тореадор Костильярес, которому, по мнению Гойи, в Эскориале вообще было не место.

И для каждого у герцогини находилось доброе слово, каждого она жаловала приветливым взглядом. Радость Франсиско постепенно иссякла, испарилась. От желавших вступить с ним в беседу он отделывался односложными ответами. Потом и вовсе повернулся ко всем спиной, принялся рассматривать пестрые шпалеры на стенах.

Супружеская чета Альба занимала как раз те из немногих покоев, оформленных по желанию короля в легкомысленном вкусе последнего десятилетия. Одна из шпалер была выполнена по эскизу Гойи в те времена, когда он беззаботно и радостно писал как бог на душу положит. Это была веселая сцена из народной жизни. Четыре девушки забавлялись, высоко подбрасывая на платке пелеле – набитую соломой тряпичную куклу. Композиция была недурна, движения естественны. И все же Гойя остался недоволен своей работой. Эти махи, эти девушки из народа, заставлявшие куклу прыгать, казались ненастоящими. Это были не махи, а придворные дамы, изображающие пастушек, и их веселость напомнила ему тех нарумяненных и напудренных кукол, которых он видел на утреннем приеме королевы. Смешные, судорожные движения пелеле выглядели правдивей движений девушек.

Ему самому в свое время очень понравился этот веселый маскарад, и он с охотой принял в нем участие. Все принимали в нем участие. Его парижские коллеги изображали версальских дам и шевалье в виде пастушков и пастушек, таких же чопорных и неестественных, как его махи и их кавалеры. Многим из этих галантных пастушков и хорошеньких пастушек уже отрубили головы. Да и сам он за прошедшие годы, хоть жилось ему лучше, чем прежде, многому научился, и веселость этой народной сцены казалась ему теперь глупой, неестественной и неприятной.

Радостные пустые лица на шпалере нельзя было назвать портретами, и все же это были портреты. Гойя мог с полным правом отрицать, что одна из дам с кукольными лицами – Альба, но это была она. Изобразить конкретное лицо, оставив его при этом анонимным, – в этом ему не было равных. Да, она увлеченно играла своим пелеле, эта Альба.

– Господа, я кончила! – неожиданно скоро объявила герцогиня и любезно, но решительно отпустила гостей. – А вы останьтесь, дон Франсиско, – повторила она.

– Мы идем гулять, Эуфемия, – сказала она дуэнье, когда все ушли. – Позвольте представить, дон Франсиско: донья Луиса-Мария Беата Эуфемия де Феррер-и-Эстала.

Гойя низко поклонился и сказал:

– Для меня это честь и удовольствие – познакомиться с вами, донья Эуфемия.

Дуэнья знатной дамы была важной фигурой, от которой во многом зависело состояние любовного небосклона – сияет ли на нем солнце или чернеют грозные тучи.

Камеристки подкатили к ней другой туалетный столик, уставленный баночками и флаконами; перед прогулкой герцогине нужно было защитить кожу от солнца. Матово-смуглое овальное лицо Каэтаны на глазах у Гойи стало очень белым. Даже после этого и несмотря на неестественно высокие брови, это было все то же неповторимое лицо герцогини Альбы. Где были его глаза, когда он рисовал третью девушку для шпалеры с пелеле?

– А какое платье желает надеть на прогулку моя овечка? – обратилась дуэнья к своей госпоже. – Зеленое парижское, андалузское или белое муслиновое из Мадрида?

– Конечно же белое, – ответила Альба. – И к нему красный шарф.

С Гойей она больше не говорила: завершение туалета поглотило все ее внимание. Переодеваться в присутствии мужчин было для мадридских дам привычным делом, и они, не смущаясь, обнажали перед ними руки, плечи, спину, грудь; только ноги не принято было показывать – это запрещал старый обычай. Однако донья Каэтана не стала скрывать от глаз гостя даже ноги. «Ножку маха показала – все равно что „да“ сказала», – вспомнился Гойе припев старинной тонадильи.

Сгорая от страсти и вожделения, он тем не менее искусным, привычным взглядом, с деловитостью мастерового запечатлел в памяти каждую деталь церемонии. Ею обстоятельно руководила почтенная дуэнья Эуфемия, длинная и тощая старуха, одетая во все черное; крупная голова ее со скошенным лбом, плоским носом и мясистым ртом была посажена на тонкую, как веретено, шею. Герцогиня обращалась с ней то властно, как с рабыней, то шутливо-доверительно, как с близкой подругой, которой поверяют самые сокровенные, почти постыдные секреты.

Белое муслиновое платье было короче, чем требовали приличия; оно не волочилось по земле и как нельзя лучше подходило для прогулки. Красный шарф был наконец повязан, пышные черные волосы убраны под тонкую сетку.

Явились и постоянные спутники доньи Каэтаны во время прогулок – паж Хулио, бледнолицый, остроносый мальчишка лет десяти с наглыми глазами, и Мария-Лус, маленькая арапка лет пяти. Дуэнья взяла зонтик, паж – шкатулку с пудрой и духами, арапка – крохотного белого песика по кличке Дон Хуанито.

Герцогиня со своим гостем и маленькой свитой прошла по парадным коридорам и спустилась по величественной лестнице в сад. Извилистые, посыпанные гравием дорожки петляли среди цветочных клумб и живых изгородей из самшита и тиса, уводя маленькое общество все дальше от мрачной громады замка. Наконец донья Каэтана повернула на тропинку, которая, быстро сужаясь, вела вверх к Силья дель Рей – «Королевскому трону», как назывался выступ скалы, с которого открывался великолепный вид на Эскориал.

Воздух был упоительно свеж, в светлом небе стояло бледное солнце, дул легкий ветерок. Альба шла твердыми, бодрыми шагами в своих изящных туфельках, выворачивая наружу носки, как того требовала мода; в левой руке она несла сложенный веер и слегка им помахивала. Маленькая, прелестная в своей решительности, она энергично шагала по узкой каменистой тропинке, прорезавшей серо-бурый пустынный склон и полого поднимающейся вверх, к предгорью Гвадаррамы.

Гойя шел следом за ней. Он чувствовал себя скованно: тесноватый камзол, шляпа, шпага и парик стесняли его движения. Но всем приглашенным в Эскориал надлежало являться туда в парадном платье. Он видел перед собой изящную фигурку герцогини; красный шарф, туго стянувший ее талию, подчеркивал нежную округлость бедер. Крохотная, тонкая, как веточка, она не то шла, не то летела; походка ее – ни плавная, ни стремительная, ни танцующая – не поддавалась определению.

Путь в гору по залитой солнцем то серо-бурой, то белёсой каменной пустыне показался Гойе долгим. Дуэнья, одетая во все черное, с достоинством, безропотно сносила тяготы этого пути, паж Хулио нес шкатулку со скучающей миной, арапка Мария-Лус то забегала вперед, то отставала, собачка сердито тявкала, то и дело требовала опустить ее на землю, чтобы отправить свои естественные надобности. Гойя не мог не отметить про себя всю смехотворность этой маленькой, пестрой, модно-экстравагантной процессии на фоне древнего пустынного пейзажа.

– Сеньора Тудо живет в той же гостинице, что и вы? – спросила герцогиня через плечо.

– Насколько мне известно, сеньора Тудо уехала, – ответил он нарочито равнодушным тоном.

– Я слышала, вы устроили сеньоре Тудо прелестный праздник? – продолжала она. – Или это был дон Мануэль? Расскажите же! Не будьте таким букой. Дон Мануэль настойчив, но и итальянка не любит уступать. Как по-вашему, кто из них добьется своего?

– Я не посвящен в детали этой интриги, госпожа герцогиня, – сухо ответил он.

– Ну тогда хотя бы не называйте меня госпожой герцогиней.

Они наконец достигли выступа скалы, именуемого Силья дель Рей – «Королевский трон», – любимого места короля Филиппа, с которого тот любовался рождением своего детища – строительством замка. Альба села на камень, положив закрытый веер на колени, дуэнья и дети устроились на земле за ее спиной. Гойя остался стоять.

– Садитесь и вы, – велела она через плечо.

Он неловко опустился на землю, ему мешала шпага, острые камешки впивались в тело.

– Cubríos![42]42
  Здесь: Наденьте шляпу! (исп.)


[Закрыть] – приказала Альба, и он не знал, невольно или намеренно, всерьез или в шутку она употребила известное выражение, которым король оказывал честь своим двенадцати первым грандам.

Она сидела на камне, эта маленькая, изящная, своевольная женщина, и смотрела поверх залитой полуденным сиянием пустоши на замок. Так, наверное, сидел когда-то ее знаменитый предок, в очередной раз явившись по вызову короля Филиппа; здесь он, возможно, обдумывал приказы короля, которые тот отдавал в своей тихой, вежливой манере, – напасть на какое-нибудь непокорное государство, сжечь какую-нибудь провинцию, ставшую рассадником ереси.

Альба сидела тихо, остальные тоже застыли в неподвижности. Дрожащий горячий воздух над бескрайней каменной пустыней, из которой вырос замок, огромный и мертвый, как и сама пустыня, казалось, заворожил ее.

Гойя тоже неотрывно смотрел на этот призрачный пейзаж. И вдруг он увидел нечто огромное, бессущностное и в то же время отчетливо-зримое, серо-буро-белёсое, как пустыня, похожее на гигантскую ползущую жабу. А может, черепаху? Это нечто имело человеческую голову с огромными выпученными глазами. Оно медленно, но неотвратимо приближалось с широкой, веселой, сатанинской ухмылкой на чудовищной исполинской роже, уверенно предвкушая добычу. Надо было немедленно уходить, спасаться! Почему все так спокойны и невозмутимы? Есть призраки, промышляющие лишь по ночам, а есть такие, которые обретают силу днем. Эти встречаются редко, зато они опаснее. Гойя знал одно такое чудище, являвшееся средь бела дня, он слышал о нем еще ребенком. У него были безобидные и даже приятные прозвища – Эль Янтар, Обед или, еще лучше, Сиеста. Но эта «жаба» с ее веселой ухмылкой и с этим сиянием – коварный призрак, который появляется только на солнце, и нужно найти в себе силы, чтобы встать и уйти.