Текст книги "Как стать леди"

– Боже мой, Джейн! – воскликнула она, заняв свое место. – Боже мой, ты выглядишь так, словно родилась в этой семье.

Однако лишь после того, как ее представили домочадцам в столовой для прислуги, и после того, как она обустроилась в уютной комнате по соседству с комнатой Джейн, миссис Капп в полной мере осознала, что дочь занимает в доме прочное положение.

– Я решила ничего не сообщать, пока не увижусь с тобой, мама, – начала Джейн. – Я знаю, как ее светлость относится к пересудам. Будь я сама леди, мне бы тоже это не понравилось. И я понимаю, что ты примешь новость близко к сердцу. Когда доктор посоветовал ей подыскать опытную замужнюю женщину, чтобы та всегда была поблизости, она сказала: «Джейн, если твой дядя сможет обойтись без присутствия твоей мамы, я бы очень хотела пригласить ее к себе. Никогда не забуду, как она была добра ко мне на Мортимер-стрит».

Миссис Капп обмахнула лицо безупречно чистым носовым платком.

– Даже будь она королевой, то и тогда не стала бы для меня более священной. Точно так же и я более чем счастлива удостоиться подобной чести.

Джейн принялась распаковывать вещи матери. Она суетилась и вела себя немного нервно, затем наконец выпрямилась и сконфуженно призналась:

– Я рада, мама, что ты здесь. Как я благодарна тебе за твой приезд!

Миссис Капп перестала обмахиваться платком и уставилась на дочь, изменившись в лице. И неожиданно для себя задала вопрос полушепотом:

– Что, Джейн? Что такое?

Джейн подошла ближе.

– Не знаю, – ответила она так же тихо. – Возможно, это глупо, возможно, я беспокоюсь сверх меры, потому что слишком люблю ее. Но эта Амира… я только о ней и думаю.

– Та темнокожая женщина?

– Если я скажу хоть слово, или ты, и мы ошибемся, то как тогда мы будем себя чувствовать? Я изо всех сил стараюсь держать себя в руках и все же едва не кричу во сне. И если миледи узнает, это причинит ей боль. Но… – вдруг выпалила она, – но я так хочу, чтобы его светлость был здесь, и так не хочу, чтобы Осборны здесь оставались!

– Боже милостивый! – воскликнула миссис Капп. Секунду или две она смотрела перед собой в смятении, затем вытерла верхнюю губу.

Миссис Капп относилась к тем женщинам, которые найдут мелодраматический сюжет везде, где только возможно.

– Джейн! – еле слышно ахнула она. – Ты думаешь, они попытаются лишить ее жизни?

– Боже мой, нет! – сказала Джейн несколько возмущенно. – Люди, подобные им, не решатся на убийство. Однако я допускаю, что они могут попробовать каким-то образом ее напугать до смерти; с них вполне станется.

Некоторое время мать и дочь перешептывались. Джейн нервничала и иногда смахивала слезинку. Она опасалась совершить ошибку, которая, если ее случайно обнаружат, вызовет скандал и заставит миледи страдать.

– Что ж, самое главное, мы обе здесь, – подвела итог миссис Капп, когда их совещание завершилось, – а там, где творятся дела, за которыми нужно приглядывать, две пары глаз, рук и ушей намного лучше, чем одна.

Ее опыт в вопросах конспирации уступал познаниям Амиры, и потому не стоило удивляться, что наблюдения за служанкой были порой не слишком умело замаскированы; впрочем, если индианка и заметила за собой слежку, виду она не подала. Служанка выполняла свои обязанности безукоризненно, проблем не доставляла и демонстрировала к белой прислуге кроткое смирение, чем снискала себе немало похвал. Ее отношение к миссис Капп даже отличалось своего рода благоговейным почтением, которое, надо признать, смягчило добрую женщину и пробудило в ней желание быть беспристрастной и терпимой даже к женщине другого цвета кожи и чужестранке по рождению.

– Она все схватывает на лету и для темнокожей обладает довольно неплохими манерами, – заметила миссис Капп. – Я вот думаю, а слышала ли она когда-либо о нашем Создателе и будет ли приличным подарить ей Новый Завет в коричневой обложке, напечатанный крупным шрифтом?

Книга действительно была вручена Амире как подарок. Миссис Капп купила ее за шиллинг в маленькой деревенской лавке. Амира, чья темная душа была пропитана оккультными верованиями минувших веков, а ее боги стали богами еще в древнейшую эпоху, приняла толстый коричневый томик, опустив глаза и сделав реверанс. Зато своей госпоже она заявила:

– Вот что дала мне жирная старуха с выпученными глазами. Сказала, это книга о ее боге. У нее только один бог, и она желает, чтобы я ему поклонялась. Разве я малое дитя, чтобы поклоняться богу, который угоден ей? Она лишилась разума.

Здоровье леди Уолдерхерст было по-прежнему прекрасным, и улыбка оставалась на ее лице весь день. Она много гуляла по саду и проводила долгие счастливые часы за рукоделием. Работу, которую можно было переложить на других женщин, она делала своими руками, движимая сентиментальными соображениями. Иногда она сидела рядом с Эстер и шила, а та лежала на диване и смотрела на ее ловкие пальцы.

– Вы прекрасно шьете, – заметила она как-то.

– Мне приходилось шить для себя самой, когда я была бедна. Полезно иметь такой замечательный навык, – ответила Эмили.

– Но вы можете все купить и избавить себя от хлопот.

Эмили смущенно разгладила батистовую ткань.

– Предпочитаю делать все сама.

Эмили обнаружила, что ее сон не настолько крепок, как обычно. Время от времени она садилась на постели, потревоженная каким-то шумом; однако, прислушавшись, не улавливала ни звука. Подобное случилось два или три раза, пока однажды ночью, лежа в кромешной темноте и погруженная в глубокий сладкий сон, она не подскочила, разбуженная реальным физическим ощущением – словно мягкая рука коснулась ее обнаженного тела. Далее ничего не последовало.

– Что? Кто здесь? – вскрикнула она. – Кто-то пробрался в спальню!

Да, здесь кто-то был! В нескольких шагах от кровати послышался всхлип, затем шорох, и все стихло. Эмили чиркнула спичкой, встала и зажгла свечи. Руки дрожали, однако она помнила, что должна беречь себя.

– Мне нельзя волноваться.

С этими словами она обошла все углы и тщательно осмотрела комнату. Ни одной живой души. Никаких признаков, что кто-то проник в спальню после того, как Эмили легла спать.

Постепенно сердцебиение пришло в норму. Эмили в замешательстве провела ладонью по лицу.

– Нет, это не похоже на сон, – прошептала она. – Совершенно точно. Я чувствовала.

Однако поскольку ничье присутствие так и не было обнаружено, Эмили, будучи здоровой по природе, вновь обрела спокойствие, отправилась в постель и мирно проспала остаток ночи, пока Джейн не принесла ей утренний чай.

Под влиянием свежего воздуха, солнечного света и традиционно хорошего завтрака мрачное впечатление схлынуло, и в беседе с Осборнами Эмили упомянула ночной инцидент со смехом.

– В жизни не видела столь реалистичных снов!

– Порой наши сны подсказывают правду, – заметила Эстер.

– Возможно, в Полстри водится привидение, – хохотнул Осборн. – И оно явилось к вам, потому что вы его игнорируете. – Внезапно он слегка вздрогнул и умолк, а затем вопросительно уставился на Эмили. – Вы сказали, вас кто-то коснулся?

– Не говори глупостей, не пугай человека, – оборвала мужа Эстер. – Ты себя позоришь.

Эмили взирала на обоих с удивлением.

– Я не верю в привидения, и они меня не пугают. Я вообще никогда не слышала, чтобы в Полстри водились призраки.

– Тогда не стану вам о них рассказывать, – несколько бесцеремонно проговорил Осборн. Затем поднялся и подошел к буфету, чтобы отрезать себе холодной телятины.

Он демонстративно встал спиной к женщинам, будто упорно желая что-то скрыть. А вот его жена помрачнела. Эмили расчувствовалась от такого проявления заботы и повернулась к Эстер с благодарностью.

– На самом деле я сперва испугалась. Как правило, мои сны не настолько яркие.

Она храбро игнорировала пережитое потрясение, однако в голову невольно пришла мысль, что в Полстри все-таки водится привидение. Со старинными домами часто связывали аналогичные истории, и совершенно естественно было поразмышлять, какие особенности характеризовали призрака Полстри. Имел ли он привычку трогать людей руками, когда они спали? Капитан Осборн задал свой вопрос так, будто вдруг вспомнил что-то ему известное. Однако Эмили запретила себе думать о том случае и проводить расследования не пожелала.

В результате всего этого она несколько ночей толком не спала: вертелась в постели, прислушивалась и чего-то ждала, а потом злилась на себя. Ничего хорошего нет в том, чтобы лишиться сна, в то время как ты настроилась быть сильной.

А Джейн Капп в течение недели, по ее собственному выражению, была «не в своей тарелке» в результате инцидента, пусть вроде бы и незначительного, но который мог привести к тяжелым последствиям.

Старинный особняк в Полстри, несмотря на возраст, находился в прекрасном состоянии; резные дубовые балюстрады, ограждавшие лестничные площадки, считались вполне добротными.

– Не иначе как провидение, – истово перекрестилась Джейн, разговаривая утром с матерью, – заставило меня посмотреть вниз, когда я проходила по верхней площадке, прямо перед тем, как миледи спустилась к ужину. Божественное провидение, других причин не вижу. Потому что не припомню, чтобы раньше так делала. Но как раз в тот вечер мне понадобилось зачем-то пройти вдоль площадки, и я случайно опустила глаза, а там…

– Она непременно споткнулась бы. Боже милостивый! У меня сердце зашлось, как услышала! – Кружева, обрамлявшие вырез на груди миссис Капп, заколыхались.

– Наверное, дерево сгнило или древоточцы завелись. В общем, кусок балясины отвалился и упал как раз там, где его не видно. Десять к одному, что леди Эмили наступила бы на обломок, подвернула ногу и скатилась вниз на целый лестничный пролет. Если бы я не увидела его вовремя и не подобрала, прежде чем она вышла на лестницу… Боже мой! Боже мой, мама!

– Вот и я то же самое говорю! – Миссис Капп была близка к экстазу.

Вероятно, данный инцидент подлил масла в огонь и усилил чувство ответственности Джейн. Она начала отслеживать передвижения своей госпожи со сверхъестественным рвением и завела привычку два-три раза в день заходить в спальню и тщательно ее обследовать.

– Возможно, я настолько ее люблю, что от этого затмение нашло, – сказала она матери, – но ничего не могу с собой поделать. Мне нужно знать все, чем она занимается; вот и хожу по территории, чтобы убедиться – там, где она будет гулять, все в порядке. Я так горжусь ею, мама, так горжусь, словно сама не чужая в семье, словно я не простая горничная. Представь, как будет чудесно, если она и дальше будет здорова и все пройдет, как должно. Представляешь, что это значит для джентльмена, чей род насчитывает девятьсот лет! На месте леди Марии Бейн я перебралась бы сюда и не бросала маркизу. Даю слово, меня ничто не заставит ее покинуть.

– Как хорошо о вас заботится горничная, – заметила Эстер. – Она вам очень предана и готова защищать вашу жизнь всеми доступными ей способами.

– По-моему, она предана мне так же, как Амира предана вам, – ответила Эмили. – Уверена, Амира тоже готова защитить вас.

Преданность Амиры в те дни приняла форму глубочайшей ненависти к женщине, которую она рассматривала как врага своей госпожи.

– Большое зло, что она занимает это место, – говорила Амира. – Она уже старая. Какое она имеет право думать, что может произвести на свет сына? Ее постигнет неудача. Она заслужила всех несчастий, которые только могут случиться.

– Порой, – сказала как-то леди Уолдерхерст Осборну, – у меня возникает чувство, что Амира испытывает ко мне неприязнь. Она как-то странно на меня посматривает.

– Она вами любуется, – ответил он. – Видит в вас что-то сверхъестественное, из-за высокого роста и свежего цвета лица.

В парке поместья имелся большой декоративный пруд, темный и живописный – из-за исполинских вековых деревьев, окружавших его кольцом, и растений, которые росли по берегам. Белые и желтые ирисы, бурые бархатистые тростники образовали густые заросли у самого края пруда, а кувшинки плавали по водной глади, утром поднимаясь на поверхность и раскрываясь, а вечером вновь погружаясь в глубину. Липовая аллея вела к замшелым деревянным ступенькам, по которым можно было спуститься и сесть в лениво колыхавшуюся лодку. В центре пруда находился остров, где некогда посадили розы и позволили им одичать; весною сквозь травы пробивались нарциссы и покачивали головками, распространяя вокруг сладкий аромат. Леди Уолдерхерст открыла для себя этот уголок еще в медовый месяц. Ведущая к пруду аллея стала ее любимым маршрутом для прогулок, а скамья под деревом на островке – любимым местом для отдыха.

– Там очень тихо, – говорила она Осборнам. – Когда я пересекаю старый мост и сажусь среди зелени с книгой или рукоделием, остальной мир словно перестает существовать. Все звуки исчезают, кроме шелеста листьев да всплеска крыльев, когда птицы садятся на воду. Похоже, они меня совершенно не боятся. И дрозды, и малиновки. Птицы знают, что я сижу тихо и просто смотрю на них. Иногда подбираются совсем близко.

Она действительно привыкла брать с собой все, что нужно, и проводила долгие часы в этом милом и уединенном уголке, писала письма или шила, испытывая настоящее блаженство. Ей казалось, что жизнь день ото дня становится все прекраснее.

Эстер не любила пруд, считала его слишком тоскливым и безмолвным. Она предпочитала свой украшенный цветами будуар или солнечный сад. В те дни Эстер временами боялась собственных мыслей. Ее как будто подталкивали к обрыву, и приходилось хвататься за соломинку, чтобы оставаться собой. Между Эстер и мужем росла недосказанность. О некоторых вещах они никогда не говорили, однако каждый знал, что другой днями и ночами прокручивает в голове определенные мысли. В глухие полночные часы Эстер, лежа без сна в постели, знала, что и Алек бодрствует. Она не раз слышала, как он ворочается, кашляет и бормочет сдавленные проклятия. Она не задавалась вопросом, о чем думает муж; она это знала. Знала, потому что и ей не давали спать те же мысли. О доброй Эмили Уолдерхерст, цветущей женщине, погруженной в мечты о необыкновенном счастье, которая не переставала изумляться и благодарить небеса в молитвах; о широких полях и просторных уютных домах; обо всем, что принадлежало и будет принадлежать маркизу Уолдерхерсту либо его сыну; о долгом, вызывающем отвращение путешествии назад в Индию; о беспросветном существовании в захламленном бунгало; о никудышных местных слугах, одновременно раболепных и строптивых, склонных ко лжи и воровству. Не раз Эстер приходилось утыкаться лицом в подушку, чтобы заглушить надрывный плач.

Это произошло в одну из подобных ночей – она очнулась, обратила внимание на тишину в смежной комнате и решила, что муж крепко спит; затем встала с постели и села у открытого окна.

Она не просидела так и пары минут, когда ее охватило странное, безотчетное ощущение присутствия другого человека. Совсем близко, в кустах за окном. Это не было похоже не звук или движение, но что же тогда? Так или иначе, Эстер невольно устремила взгляд в определенном направлении.

Что-то, а вернее кто-то стоял в уголке, скрытый кустарником. Зачем людям понадобилось устраивать встречу в полночь? Эстер замерла и почти перестала дышать. Она не услышала и не увидела ничего – только неяркое белое пятно мелькнуло среди листвы. Белое носила Амира! Спустя несколько секунд Эстер начали приходить в голову странные мысли; впрочем, теперь, учитывая недавние события, они уже не казались странными. Она встала и, стараясь не шуметь, прокралась в комнату мужа. Алек отсутствовал; постель была пуста, хотя и разобрана – с вечера он точно ложился.

Эстер вернулась к себе и снова легла. Десять минут спустя капитан Осборн осторожно поднялся по лестнице и тоже лег в постель. Эстер не подала виду, что не спит, и не спросила ни о чем. Она знала, что муж ничего ей не скажет; да она и не желала слышать. Пару дней назад она видела, как Алек разговаривает с Амирой на тропинке у живой изгороди, а теперь они устроили ночную встречу. Эстер понимала, что не стоит задаваться вопросом, о чем совещались эти двое. Однако утром она выглядела осунувшейся.

Леди Уолдерхерст тоже выглядела неважно. В последние две или три ночи ее сон прерывало необъяснимое и ужасное ощущение – казалось, кто-то стоял у постели, хотя, когда она вставала и обследовала комнату, то никого не находила.

– Должна сказать, что я начинаю нервничать, – призналась она Джейн Капп. – Придется пить валерьянку, противную на вкус.

Измотанная Джейн и сама с трудом изображала спокойствие. Она не говорила госпоже, что несколько дней усердно придерживается выработанной для себя линии поведения. Она приобрела домашние туфли из обрезков кожи и выучилась ступать бесшумно. Она бодрствовала допоздна и вскакивала с постели рано утром, однако за свои старания не была вознаграждена особо выдающимися открытиями. Джейн заметила, что Амира уже не пялится на нее постоянно; наоборот, индианка ее будто избегала. И леди Уолдерхерст услышала от своей горничной только одно:

– Да, миледи, мама считает, что валерьянка хорошо успокаивает нервы. А может быть, миледи, не тушить свет в спальне по ночам?

– Боюсь, я не смогу спать при свете, – ответила госпожа. – Я не привыкла.

В последующие ночи она продолжала засыпать в темноте, и сны были беспокойны. Она не подозревала, что в некоторые ночи Джейн Капп лежала с открытыми глазами в соседней комнате. Спальня Джейн находилась в другой части дома, однако, неслышно ступая в своих туфлях из обрезков кожи, она порой замечала такие вещи, которые побудили ее оставаться поближе к своей госпоже, в пределах досягаемости.

– Не могу утверждать, мама, может, тут дело в нервах, – говорила она, – или, может, я совсем глупая и отношусь с подозрением ко всяким мелочам, но бывают ночи, когда я места себе не нахожу, если сплю далеко от нее.

Глава 16

В сумерках липовая аллея выглядела мрачновато, но все равно живописно. Лучи закатного солнца, словно острые золотые стрелы, пробивались сквозь ветви и украшали зеленую траву мозаичными пятнами. Когда приближалась ночь, нечеткие силуэты деревьев, увенчанные кронами, порождали в мозгу иную картину: они принимали образ колонн разрушенного собора, населенного призраками.

В то время как госпожа ужинала, Джейн Капп всматривалась во мрак и на ходу украдкой озиралась по сторонам; она испытала бы страх перед темнотой и безмолвием, даже если бы в тот момент уже не была так напугана. Надо упомянуть, что на липовую аллею, личную территорию ее светлости и любимое место для прогулок, нечасто забредала женская прислуга. Да и садовники редко заглядывали сюда, разве что смести сухую листву или подобрать упавшие ветки. Джейн сама не была здесь ни разу и вечером оказалась в том месте исключительно потому, что преследовала Амиру.

А преследовала Амиру она потому, что во время вечернего чая в столовой для слуг среди обычных сплетен уловила некую фразу, которая вызвала у нее нехорошее предчувствие – случится несчастье, если она не пройдет по аллее до пруда и не взглянет своими глазами на воду, лодку, ступеньки и все прочее.

– Подумать только, мама! Где это видано, чтобы приличная девушка, которая служит горничной в хорошем доме, вынуждена была следить за темнокожими, словно работает в полиции, и не осмеливалась сказать ни слова; если я скажу хоть слово, то капитан Осборн подсуетится, и меня в момент отсюда вышвырнут. А самое плохое, – тут она в отчаянии принялась ломать руки, – что на самом деле, может, и нет ничего и я ошибаюсь. Допустим, темнокожая служанка – невинная овечка, и тогда она будет вести себя точно так же; а с другой стороны, много чего иногда происходит совершенно случайно.

– Вот именно, – озабоченно подтвердила миссис Капп. – От ветхой балюстрады вполне может отвалиться кусок дерева, а всякая леди, которая не совсем здорова, может ночами видеть кошмары и плохо спать.

– Да! – взволнованно согласилась Джейн. – Порой я чувствую себя такой глупой, что сама на себя злюсь.

О чем только не сплетничали в столовой для прислуги! В деревне всегда найдутся происшествия, достойные обсуждения: то скандал в сельском доме, то беда на ферме. В тот вечер за столом разговор зашел о позорном случае, едва не приведшем к трагедии. С одной красивой, бойкой и взбалмошной деревенской девушкой случилась некая «неприятность», которую уже в течение некоторого времени ей предрекали как друзья, так и враги. Происшедшее вызвало в селе немало кривотолков. Пророчили, что девушка «дойдет до Лондона» или утопится. В общем, над несчастной достаточно поглумились в эти тяжелые для нее дни. Слуги из поместья хорошо знали девушку; одно время она работала на Кеннел-Фарм, симпатизировала Амире и была рада с ней подружиться. Когда девушка внезапно заболела и несколько дней была при смерти, то все втихомолку судачили, что Амира, знавшая толк в приворотах и зельях, могла бы поведать многое, проливающее свет на события, если бы захотела. Жизнь девушки находилась в ужасной опасности. Сельский доктор, которого спешно позвали к больной, в какой-то момент объявил, что жизнь покинула ее тело. И только Амира настаивала, что девушка не умерла. После долгой прострации, во время которой ее считали трупом, девушка постепенно вернулась в этот мир. Красочные описания сцен у постели больной, ее мнимой смерти, остывшего бескровного тела, медленное и наводящее ужас возвращение к жизни возбудили в столовой для прислуги живейший интерес. Амиру засыпали вопросами; она давала ответы, угодные ей самой, но не удовлетворявшие собеседников. Амира вполне осознавала, какого мнения придерживаются мужчины за столом. Она знала о них все, в то время как они не знали о ней ничего. Она использовала свой скудный английский, чтобы сбить их с толку, а в ответ на давление улыбалась и переходила на хинди.

Джейн Капп слышала как вопросы, так и ответы. Амира клялась, что ей неизвестно ничего, кроме того, что известно всей деревне. И все же к концу разговора на смеси хинди и ломаного английского она сообщила, будто поверила, что девушка может утопиться. А на вопрос, почему она поверила, покачала головой, а затем сказала, что видела девушку «на озере Мэм Сахиб, там, где кончаются деревья».

За столом раздались изумленные возгласы. Все знали, насколько глубок пруд, причем особенно глубок он именно у моста. Говорили, будто там вообще нет дна. Всякому внушала ужас мысль о бездне. Кто-то припомнил связанную с этим легенду. Почти девяносто лет назад двое молодых работников поместья поссорились из-за женщины. В пылу ревности один схватил другого и бросил в пруд. В прямом смысле бросил. Парня так и не нашли. Ни одна землечерпалка не достала до дна. Человек навсегда растворился во мраке.

Амира сидела, опустив глаза; она вообще завела привычку сидеть молча, глядя в пол. Джейн пила чай и невольно наблюдала за индианкой, а вскоре направилась к выходу.

Тем вечером она решила прогуляться вдоль аллеи до самого пруда. Как раз успеет, пока ее светлость ужинает с гостями, – в Полстри были приглашены викарий с женой и дочерью.

Безмолвие и полумрак тенистой аллеи буквально давили на Джейн. Чтобы взять себя в руки, девушка старалась думать о практических вещах и полушепотом проговаривала их вслух.

– Я только взгляну на всякий случай, – бормотала она. – Пусть это глупо. Раз неспособна уследить за ней, единственный способ успокоить нервы – убедиться, что вбила себе в голову ерунду.

Джейн шла быстро. Она уже различала в сумраке блеск воды; осталось пройти мимо вон того дерева, и покажется мостик. Внезапно она вскрикнула.

– Боже мой! Что это?

Белая фигура! Словно выросла из земли или из прибрежных камышей.

Джейн постояла секунду, тяжело дыша, а затем метнулась вперед. Огибая стволы деревьев, белая фигура удалялась неспешно, а не бежала испуганно. Когда Джейн догнала ее и схватила за одежду, то, как и подозревала, обнаружила перед собой Амиру. Индианка развернулась и приветствовала Джейн радушной улыбкой – достаточно радушной, чтобы погасить всякий гнев.

– Что ты здесь делаешь? – спросила Джейн. – Зачем пришла сюда?

Амира затараторила что-то на хинди, как бы не осознавая, что говорит на языке, который собеседники не понимают. Якобы она слышала, будто Мэм Сахиб приходит сюда медитировать в спокойной обстановке; вот и она выработала привычку баловать себя молитвами и медитацией, поскольку у пруда обычно ни души. Она рекомендует заняться тем же самым Джейн и ее матери, которую считает святой женщиной, ведь та проявляет интерес к религиозным обрядам.

Джейн встряхнула ее.

– Я не понимаю ни слова. И ты это знаешь. Говори по-английски!

Амира покачала головой и снова великодушно улыбнулась. Затем попыталась изъясняться на ломаном английском, который сделался вдруг хуже, чем обычно.

– Разве запрещено, чтобы слуги подходили к пруду?

Для Джейн это оказалось слишком. У нее сдали нервы.

– Ты собралась сделать какое-то черное дело! – со слезами выкрикнула она. – Ты перешла все границы. Я напишу людям, которые имеют право сделать то, на что я не решусь. Я возвращаюсь к мосту.

Амира несколько секунд смотрела на нее в вежливом недоумении. Затем принялась бормотать извинения и оправдания, снова на хинди. Посреди потока слов ее узкие глаза слабо вспыхнули, и она подняла руку.

– Они идут сюда. Твоя Мэм Сахиб и другие люди. Я слышу.

Она говорила правду. Ужин продолжался сегодня не так долго, как обычно. Леди Уолдерхерст привела гостей посмотреть, как молодой месяц пробивается сквозь ветви лип; она сама порой приходила сюда теплыми вечерами ради этого зрелища.

Джейн Капп стремительно бросилась прочь. Амира тоже исчезла, однако без спешки и не проявляя никаких признаков замешательства.

– Похоже, ты не выспалась, – заметила леди Уолдерхерст утром, когда Джейн ее причесывала.

– Немного мучила головная боль, миледи, – ответила Джейн.

– Меня тоже беспокоит что-то вроде головной боли. – Голос леди Уолдерхерст утратил обычную живость, глаза запали. – Я совсем не отдохнула. Всю неделю сплю плохо. Уже вошло в привычку вскакивать во сне от ощущения, будто меня потревожил какой-то звук. А прошлой ночью опять пригрезилось, что кто-то до меня дотронулся. Наверное, придется послать за сэром Сэмюэлем Брентом.

– Миледи, – взволнованно воскликнула Джейн, – а вдруг вы… вдруг вам…

Леди Уолдерхерст посмотрела на нее в замешательстве.

– Ты думаешь… или твоя мама думает, что со мной что-то не так? Не так, как должно быть?

У Джейн задрожали руки.

– О нет, миледи, нет! Однако почему бы не послать за сэром Сэмюэлем Брентом… или за леди Марией Бейн… или… или за его светлостью?..

По щекам госпожи медленно разлилась бледность.

– О! – воскликнула Эмили. В голосе слышался почти детский страх и мольба. – Значит, вы думаете, что я больна. Я уверена, вы так думаете. Что… что же это? – Она резко подалась вперед. – А вдруг что-то пойдет не так! Вдруг что-то случится!

Джейн внутренне содрогнулась, чувствуя раскаяние и одновременно недовольство собой. Вопиющая ошибка – она сама стала причиной страданий ее светлости! Это надо же быть такой беспечной дурой! Она должна была предусмотреть!..

Джейн затараторила, искренне пытаясь оправдаться:

– Что вы, миледи! Простите меня! Сболтнула по глупости! Мама вчера говорила, что она еще не видела леди в таком добром здравии и бодром настроении. Наверное, я не имею права здесь находиться, раз совершаю подобные оплошности. Пожалуйста, миледи! Позвольте маме зайти на минуту и поговорить с вами!

Цвет лица Эмили постепенно вернулся к нормальному. Когда Джейн явилась к матери, та чуть не дала ей затрещину.

– С вами, девчонками, хлопот не оберешься! Разума не больше, чем у котенка! Не умеешь держать язык за зубами, так лучше помолчи. Что она могла подумать? Раз ты считаешь, что нужно послать за всеми ними, то она точно умирает… О боже! Джейн Капп, уйди прочь с глаз моих!

Короткая беседа с леди Уолдерхерст доставила ей большое удовольствие. Вернувшись к себе в комнату, миссис Капп обмахнулась платочком и обсудила с Джейн дальнейшие действия.

– Что мы должны сейчас сделать, так это подумать, – сказала она, – и мы подумаем. Рассказать ей все откровенно мы не вправе, пока не отыщем доказательств. Лишь тогда мы обратимся к людям, облеченным властью. Причем надо предъявить факты, которые никто не сможет отрицать. Тот мост построен давно, и с ним легко что-нибудь сделать; если обрушится, все будет выглядеть как случайность. Ты говоришь, сегодня она туда не собирается? Ну что ж, вечером, как стемнеет, мы с тобой пойдем и взглянем на него. Более того, возьмем с собой какого-нибудь мужчину. Вот, например, Джадду можно доверять. В случае чего скажем, что хотели убедиться в безопасности моста, потому что мост старый, а мы очень бдительные.

Как бы ненароком расспросив госпожу, Джейн пришла к выводу, что та не имела намерений посещать сегодня свое любимое место отдыха. Утром Эмили действительно чувствовала себя неважно. Повторившийся ночной кошмар потряс ее намного больше, чем в первый раз. Неведомая рука мало того, что коснулась ее тела, – она в него буквально вцепилась; несколько минут Эмили была физически не в состоянии встать с постели.

После ланча стало очевидно, что Эстер опять не в духе. В последнее время миссис Осборн часто пребывала в подобном состоянии. Она ходила с кислой миной и нередко казалась заплаканной, а на лбу между бровями появились новые складки. Эмили тщетно старалась приободрить и развеселить ее женскими разговорами. Иногда она чувствовала, что Эстер вообще не желает ее видеть.

В тот вечер Эмили и самой было не до смеха; она осознала, что все больше погружается в уныние. Эмили нравилась Эстер, она хотела с ней подружиться, облегчить ее жизнь, – и теперь поняла, что почему-то потерпела полный провал. А все потому, что она, Эмили, совершенно бездарна. Возможно, ее постигнет неудача и в других делах. Она вообще ни на что не способна и никогда не сможет дать людям то, что они хотят, в чем они нуждаются. Требуется талант, чтобы завоевать и удержать любовь.

Проведя час или больше в украшенном цветами будуаре миссис Осборн, Эмили потеряла надежду расшевелить ее, в конце концов встала и взялась за корзинку с рукоделием.

– Может быть, вы немного поспите, если я уйду. Хочу прогуляться до озера.

Она тихонько выскользнула из комнаты, оставив уткнувшуюся в подушку Эстер в одиночестве.