Текст книги "Как стать леди"

Глава 21

Тонко чувствующая от природы и рассудительная миссис Уоррен не уступала мужу по интеллекту, что, наряду с обширным жизненным опытом и со способностью к дедукции, давало ей преимущества. У доктора Уоррена часто возникало впечатление, что его беседы с женой больше походят на консультации с очень талантливым и доброжелательным коллегой. Ее соображения и выводы неизменно были достойны рассмотрения. Не раз, обдумав идеи жены, Уоррен приходил к отличным результатам. Однажды вечером Мэри высказала касательно Экстраординарного Случая одну версию, которая показалась доктору более чем мудрой.

– Она умная женщина? – спросила Мэри.

– Ни в коей мере. Любой действительно одаренный человек мог бы по полному праву назвать ее бестолковой.

– Она болтлива?

– Ничуть! Одно из ее достоинств – искреннее уважение к высказываниям собеседников.

– Она легко возбудима?

– Скорее наоборот. Если возбудимостью считать живость, то я бы назвал ее флегматичной.

– Я думаю, – медленно продолжила Мэри, – что ты пока что не рассмотрел одну возможность: а что, если женщина находится в плену каких-то ложных представлений?

Уоррен резко повернулся к жене.

– Тебе пришла в голову блестящая идея! Ложные представления?

– Помнишь, – пришла на помощь жена, – то запутанное дело, когда юная миссис Джеррольд при аналогичных обстоятельствах решилась на побег? Она тайно уехала в Шотландию и скрывалась там в домике пастуха, потому что у нее сложилось ошибочное впечатление, будто муж нанял детективов за ней следить. Какая приятная женщина, и какой ужас внушил ей бедняга!

– Еще бы! Один из наших Экстраординарных Случаев.

Воображение миссис Уоррен распалилось.

– Что мы имеем? Женщина живет затворницей в меблированных комнатах, явно располагает деньгами, носит кольцо с огромным рубином, получает документы с внушительной печатью, выходит на прогулку только в темноте и страдает по поводу писем, которые вот-вот должны прийти – однако все не приходят. С другой стороны, со своими манерами и внешним видом она совершенно не вписывается в образ персоны, имеющей сомнительную репутацию; да и тревожится исключительно по одному поводу, который той персоне был бы неважен. Не может ли быть так, что, находясь в уязвимом физическом состоянии, она вбила себе в голову, будто ей угрожает опасность, от которой нужно скрываться?

Доктор Уоррен воспринял идею серьезно.

– Да, она говорила, что самое главное – быть в безопасности. «Я хочу сберечь себя» – вот ее слова! Ты, как всегда, прозорлива, Мэри. Завтра я наведаюсь к пациентке с очередным визитом. И тем не менее, – у него в глазах вспыхнуло очередное воспоминание, – она выглядит абсолютно здравомыслящей!

На следующий день доктор поднимался на второй этаж дома на Мортимер-стрит, обдумывая возможные подходы к решению головоломки. Лестница была вполне типичной для дешевого пансиона, хотя Каппы и постарались сгладить общее впечатление неряшливости, прикрыв истрепанный ковер листами фетра веселой расцветки. Стены, оклеенные желтоватыми обоями с грязными потеками, вгоняли в депрессию любого, кто заходил в помещение; они годами подвергались воздействию сырости, и тусклый узор уже не различался. Всем своим видом дом намекал на то, что хозяева делали ремонт нечасто и лишь по необходимости.

Джейн все силы направила на преображение гостиной, где днем проводила время ее госпожа. Она вносила улучшения постепенно и незаметно для окружающих, чтобы не возбуждать любопытство соседей, которые не привыкли лицезреть у ворот вереницу фургонов, доставляющих заказы. Покупала, к примеру, один ковер зараз и со временем заменила обстановку на более радующую взор и удобную для жизни. Доктор Уоррен видел результаты изменений; следовательно, его пациентка не была стеснена в средствах. К тому же отношение молодой горничной к госпоже демонстрировало не только почтение и хорошие манеры, но и свидетельствовало о глубокой преданности, граничащей с обожанием. Джейн Капп была воплощением воспитанности и безупречной репутации. Подобные качества явно не для тех молодых женщин, которые попали в щекотливую ситуацию и вынуждены жить в изоляции. Когда горничная взялась за ручку двери гостиной, чтобы войти и объявить о приходе посетителя, доктору пришло в голову: сегодня он скажет Мэри, что если миссис Джеймсон – героиня некоей нешаблонной домашней трагедии, то Джейн Капп, такая, как она есть, непременно заявила бы еще полгода назад: «Извините, мэм, но я, как молодая девушка, считаю своим долгом сегодня же потребовать расчет». Однако вот она стоит, в форменном платье и аккуратном переднике; горничная довольна своим положением, а ее милое юное лицо светится живым сочувствием.

День выдался пасмурным и холодным, однако камин в гостиной встречал живым теплом. Миссис Джеймсон сидела за письменным столом и перечитывала разложенные на нем письма. Она больше не выглядела пышащей здоровьем. Лицо осунулось, а когда женщина подняла глаза, доктор сразу заметил в них опустошенность.

«Она пережила какое-то потрясение, – подумал Уоррен. – Бедняжка!»

С присущей ему мягкой настойчивостью доктор начал расспрашивать пациентку о самочувствии. Возможно, пришло время, когда она решит довериться? Недавнее потрясение, что бы ни было его причиной, поставило ее в положение женщины, которая не в состоянии ничего понять. Доктор почувствовал: она спрашивает себя, что делать, и вполне вероятно, сейчас задаст этот вопрос ему. С другими его пациентками подобное бывало ранее, однако они, как правило, вываливали на него утомительные подробности, сопровождаемые рыданиями, и взывали проявить благородство и совершить невозможное. Порой даже умоляли пойти к кому-нибудь и использовать свое влияние.

Эмили отвечала на все вопросы, как всегда, любезно и разумно. Да, она чувствует себя плохо. Вчера упала в обморок.

– Что стало причиной обморока? Вас что-то расстроило? – осведомился Уоррен.

– Дело в том, что я… я испытала ужасное огорчение. – Она помедлила. – Пришло письмо, а в нем… а в нем не то, что я ожидала.

Эмили была в отчаянии и ничего не понимала. Почему то, что она написала Джеймсу, совершенно не затронуло его сердце, и он даже не счел нужным отреагировать?

– Я всю ночь не спала, – сообщила она.

– Так не может продолжаться, – ответил доктор.

– Я все думала… и думала…

– Вижу.

Возможно, следовало набраться мужества и хранить молчание. Однако ей было так одиноко и так хотелось спросить совета! Индия находится в тысячах миль, и почта туда и оттуда идет очень долго. Она сойдет с ума от тревоги, пока получит ответ на второе письмо. Да еще с перепугу поставит себя в нелепое положение. Не лучше ли послать за леди Марией, сюда, на Мортимер-стрит, и объяснить ей все? Нет, вряд ли стоит полагаться на чувство юмора ее светлости. А вот энергичный и дружелюбно настроенный доктор – хороший вариант. Он поможет найти нужные доводы. Страх, наивность и благоговение перед мужем до сих пор не позволяли Эмили рассуждать здраво, хотя она этого и не осознавала. Она была слишком встревожена и слишком напугана.

Доктор смотрел на женщину с большим интересом, однако назойливости не проявлял, понимая, что ее настроение далеко от адекватного.

Уоррен намеренно затянул свой визит. Принесли чай, и он выпил чаю вместе с хозяйкой, чтобы дать ей время настроиться. И когда наконец доктор встал и собрался уходить, она тоже встала. Она выглядела нерешительной, нервничала, однако позволила ему дойти до двери.

А затем внезапно бросилась вперед и преградила путь.

– Нет, нет! Пожалуйста, вернитесь. Я… думаю, что должна вам сообщить кое-что.

Доктор развернулся. Жаль, Мэри нет рядом! Женщина пыталась улыбаться и выглядела сдержанной и щепетильной даже в смятении.

– Если бы я не запуталась или рядом был хоть кто-нибудь… Надеюсь, вы сумеете дать мне совет; я должна, должна сберечь себя.

– Вы хотите мне что-то рассказать? – спокойно произнес он.

– Да. Я в тревоге, а для меня плохо все время быть в тревоге. Я никому не решалась открыться. Я не миссис Джеймсон, доктор. Я… леди Уолдерхерст.

Уоррен едва сдержал изумленный возглас. Надо признать, ничего подобного он не подозревал. Мэри оказалась права!

Эмили покраснела. Даже мочки ушей стали пунцовыми. Он ей не верит!

– Я говорю правду! – настойчиво повторила она. – Я – леди Уолдерхерст. В прошлом году я вышла замуж. До того меня звали Эмили Фокс-Ситон. Возможно, вы помните.

Она не выглядела ни капризной, ни раздраженной. Открытое лицо казалось лишь чуть более встревоженным, чем раньше. Женщина смотрела ему прямо в глаза, не сомневаясь, что уж теперь-то он поверил. Боже праведный! Так, значит…

Эмили подошла к столу и подхватила стопку писем. Все они были с одинаковой печатью. Она продемонстрировала их доктору.

– Я должна была догадаться, насколько странно прозвучит мое признание, – промолвила она, потупившись. – Надеюсь, я не поступила неправильно, открывшись вам. И надеюсь, что не очень вас обременила. Но похоже, я больше не в силах вынести это в одиночку.

И она поведала ему свою историю.

Как поразительно было выслушать откровенный, неприукрашенный рассказ – даже более занимательный, чем художественное изложение. Очевидная неспособность женщины совладать с необъяснимыми событиями и преступным умыслом, в сочетании с полной готовностью раствориться во всех смыслах во всепоглощающей нежности к единственному драгоценному для нее на тот момент существу, не могли не тронуть доктора, хотя жизненный опыт побуждал его улыбнуться недостатку ее знаний о мире и практически полной беспомощности. Скромность и душевная чистота Эмили стали для нее трагедией.

– Возможно, я ошиблась, когда сбежала. Возможно, лишь глупая женщина могла совершить столь странный поступок. Однако я не могу думать ни о чем другом, кроме своей безопасности, пока лорд Уолдерхерст не вернется домой. И вот вчера пришло от него письмо… и он никак не отреагировал на мое сообщение… – Ее голос сорвался.

– Есть объяснение: капитан Осборн придержал ваше письмо. Лорд Уолдерхерст его так и не прочел.

К Эмили начала возвращаться жизнь. Она пребывала в ужасе и в тот момент совершенно не могла рассуждать, а вот человек, поднаторевший в подобных вещах…

– Информация, которую вы сообщили в письме, очень важна для мужчины.

– Вы так считаете? В самом деле? – Она подняла голову, вновь обретя присутствие духа. Бледность уступила место румянцу.

– Никакой другой вариант невозможен. Уверяю вас, леди Уолдерхерст.

– Я очень благодарна вам, – сердечно проговорила Эмили. – И рада, что решилась признаться.

Уоррен никогда не видел ничего более трогательного и очаровательного, чем эти огромные глаза и улыбка большого ребенка.

Глава 22

Приступ лихорадки, вначале показавшийся несерьезным, приобрел такие масштабы, которых лечащий врач лорда Уолдерхерста не мог предвидеть. Болезнь нарушила все планы маркиза, и его мучила досада. При данных обстоятельствах он не был послушным пациентом и, отчасти вследствие своего душевного настроя, в течение нескольких недель давал врачу значительный повод для тревоги. На следующее утро после того, как Эмили доверилась доктору Уоррену, ей пришло письмо из Индии. Лечащий врач супруга извещал о новых опасениях, связанных с состоянием пациента. Его светлость нуждался в особом медицинском наблюдении и полном покое. Врач обещал обеспечить пациенту медицинские процедуры и безупречный уход и просил сотрудничества леди Уолдерхерст в своих усилиях по ограждению больного от источников волнения, насколько это представлялось возможным. Вероятно, в течение какого-то времени вопрос о прочтении и написании писем вообще не будет стоять, но если переписка возобновится, леди Уолдерхерст должна иметь в виду важность душевного покоя для выздоравливающего. Это составляло основную суть письма, наряду с выражениями сочувствия и ободрения, а также заверениями, что есть надежда на лучшее.

Когда пришел доктор Уоррен, Эмили вручила ему письмо и наблюдала, как он его читает.

– Вот видите, – сказала она, когда Уоррен закончил, – я действительно не поспешила с признанием. Теперь буду доверять вам во всем. В одиночку я все это никогда не вынесла бы. Вы со мной согласны?

– Возможно, – задумчиво ответил доктор. – Однако вы очень храбрая женщина.

– Я не считаю себя храброй, просто есть вещи, которые я обязана сделать. Но теперь вы будете меня консультировать.

Она послушна, как дитя, доложил Уоррен жене вечером и добавил: очень приятно, когда женщина ее роста и воспитания послушна, как девочка шести лет.

– Она сделает все, что я ей скажу, и пойдет туда, куда я посоветую. И я посоветовал ей вернуться в дом супруга, на Беркли-сквер; там мы с тобой вместе станем ненавязчиво за ней присматривать. Дело являлось относительно простым с самого начала. Если бы Эмили была достаточна уверена в уликах и отважилась довериться какому-либо практичному человеку… Однако она не могла решиться и слишком опасалась скандала, потому что скандал мог вызвать раздражение мужа. Она безумно боготворит лорда Уолдерхерста и безумно в него влюблена.

– Когда понимаешь, насколько незначительны положение в обществе и личная привлекательность для того, чтобы пробудить нежные чувства, наверное, глупо спрашивать почему. И тем не менее люди не в силах не задавать такой вопрос, – сделала вывод миссис Уоррен.

– И не могут найти ответ. Однако абсолютная преданность со стороны этого милого создания заслуживает уважения. Она станет контролировать даже свои опасения. Будет писать веселые письма, как только ей позволят вести переписку.

– Стало быть, лорд Уолдерхерст ничего не узнает?

– Ничего, пока не восстановится полностью. Теперь, когда женщина сделала чистосердечное признание и отдала себя в мои руки, я уверен – она найдет сентиментальное удовольствие в том, чтобы хранить секрет до возвращения мужа. Сознаюсь тебе, Мэри, я думаю, она читала о таком в книгах и симпатизировала героиням, которые поступали аналогичным образом. И пусть она не отождествляет себя с героиней, зато любовно проигрывает в уме простые сценарии – что скажет лорд Уолдерхерст? И хорошо. Лишь бы себя не изводила. Я прочел письмо лечащего врача Уолдерхерста; очевидно, пациент не в том состоянии, чтобы ему сообщали новости любого рода, как радостные, так и плохие.

Дом на Беркли-сквер вновь ожил. Леди Уолдерхерст возвратилась, как решили домочадцы, с некоего курорта в Германии. Миссис Капп и Джейн вернулись вместе с ней. Супруга лечащего врача проводила с Эмили много времени. К несчастью для ее светлости, милорд задерживался в Индии по болезни.

Жизнь в особняке, открывшем миру ставни, казалось, потекла обычным чередом. Там царила атмосфера, полная сдержанного достоинства. Вся женская прислуга ходила с важным видом, будто им доверили хранить большой секрет. Мужчины старались не демонстрировать свое любопытство, однако тоже втайне ощущали гордость. Все они привязались к леди Уолдерхерст; никто не остался в стороне.

Вдали от Полстри, а потом и от Мортимер-стрит Эмили начала воспринимать как данность тот факт, что все наконец упростилось. Дом символизировал установившийся порядок и незыблемость. Мелодраматический сюжет исчерпал себя, стоило Эмили взглянуть на добротную мебель и внушительные канделябры. Ужасные вещи казались отсюда еще более невозможными, чем из спальни первого этажа дома на Мортимер-стрит. Эмили стала часто возвращаться в мыслях к событиям прошлого лета в Маллоу. Какое великое наслаждение заново проживать каждый его день – то утро, когда она села в вагон третьего класса вместе с потными работягами в брюках из вельвета; тот скоротечный миг, когда мимо вагона прошел высокий мужчина с квадратным лицом и взглянул сквозь нее, будто вообще не заметив. Эмили сладко улыбнулась при одном лишь воспоминании. Еще одна памятная картина, когда леди Мария объявила: «А вот и Уолдерхерст!», и он неторопливо прошествовал через лужайку… Их представили друг другу; он едва удостоил Эмили взглядом и обратил на нее внимание лишь в то утро, когда они оба собирали цветы, но и тогда заговорил о леди Агате. А ведь на самом деле Уолдерхерст приметил Эмили с первого раза и не забывал все время. Она совершенно не догадывалась – пересказала Агате, как была обрадована, что он, стоя среди розовых кустов, демонстрировал интерес исключительно к молодой девушке! И все же Эмили особенно нравилось проигрывать в памяти, как он задал несколько вопросов ей лично. Эти воспоминания никогда не увянут – как он, стоя на тропинке и не демонстрируя явного интереса, смотрел на нее через монокль, услышав ответ:

– Люди ко мне добры. Вы же знаете, мне нечего дать взамен, зато я всегда получаю от других очень много.

А он почти равнодушно бросил в ответ:

– Везет же вам!

Однако после Уолдерхерст упоминал именно этот момент, как один из тех, когда почувствовал, что не прочь жениться на ней – на той, которая совершенно не осознавала, что дает людям намного больше, чем получает от них, и что дать людям она может очень много, хотя не имеет никакого представления о своем даре.

Любимым изречением Эмили было: «Он часто думает обо мне, и мысли его так прекрасны! Просто он всегда очень немногословен. И потому каждое произнесенное слово драгоценно».

Эмили и в самом деле находила скупость Уолдерхерста на слова бесподобной, даже когда ее сердце неосознанно разрывалось от желания услышать от мужа комплименты, которых ей так недоставало. Она постоянно восхищалась его внутренней свободой. Уолдерхерста ничуть не интересовало, чего ожидают от него окружающие. Когда он стоял и смотрел на людей сквозь близко приставленный к глазу монокль, каждый ощущал – вот именно тот человек, чье мнение играет важную роль. Благодаря своей абсолютной непроницаемости он казался совершенно вне всякой критики. То, что люди говорили или думали по поводу высказанного им твердого мнения по какому-либо вопросу, не значило ничего, то есть фактически не существовало; люди, которые выискивали недостатки в его суждениях, тоже прекращали существовать – в том плане, насколько это его затрагивало. У Уолдерхерста был непреклонный характер. Он не унижал таких людей: он прерывал с ними мысленное общение и сбрасывал со счетов. Эмили хорошо представляла себе непоколебимость и сдержанное достоинство супруга и страшилась мысли о совершении ошибки такого рода из опасения, что муж бросит ее на произвол судьбы. В последние месяцы она больше всего боялась сделать мужа посмешищем, поставить в нелепое положение, которое рассердит его из-за нежелательной огласки.

Зато теперь со страхами покончено, она в полной безопасности и может мирно предаваться воспоминаниям и жить надеждой.

Атмосфера в особняке на Беркли-сквер действовала на Эмили благоприятно. Она еще никогда до такой степени не чувствовала себя его хозяйкой; а теперь стала для слуг фактически центром мира – они заботились о ней с удовольствием, воспринимая любое пожелание или малейший намек как королевский указ, и создавали у нее ощущение своей власти и защищенности. Уоррены, понимавшие смысл простых житейских явлений, которые она по природе своей не постигала, ненавязчиво оказывали поддержку. Постепенно Эмили научилась открываться миссис Уоррен, и Случай стал для Мэри еще более экстраординарным, чем в то время, когда он был облечен покровом тайны.

– Она просто прелесть, – говорила мужу миссис Уоррен. – Такое преклонение перед супругом существовало разве что в восемнадцатом столетии…

– А теперь почти выродилось, – рассмеялся доктор.

– А что, если, наоборот, возродилось? – задумчиво произнесла Мэри. – Кто знает? Ничто земное и ничто небесное не убедит меня подвергнуть сомнению этот факт. Я сидела напротив портрета обожаемого Джеймса и слушала ее рассуждения. Леди Уолдерхерст и не сознает, что о чем бы она ни рассказывала, она рассказывает о муже. Со стороны видно: пусть она зачастую стесняется в открытую называть его имя, однако каждый вдох говорит о нем. А в настоящее время самое большое счастье для нее – зайти незаметно в комнаты мужа и побыть там, предаваясь размышлениям о его великодушии.

Эмили действительно проводила долгие часы в апартаментах, которые посетила в день прощания с мужем. Там она была очень счастлива. Ее душа воспаряла ввысь от благодарности за обретенное спокойствие. Отчеты от врача лорда Уолдерхерста не вызывали тревоги, и все же Эмили понимала, что муж обязан соблюдать осторожность; должно пройти какое-то время, прежде чем он выдержит обратную дорогу. Он отправится в путь, как только будет совсем здоров. А пока окружение предоставит ей все, чего она только пожелает, за исключением супруга.

Эмоциям Эмили давала выход, неукоснительно исполняя ежедневные молитвенные обряды. Она прочла много глав из Библии и часто сидела со счастливым видом, погрузившись в изучение молитвослова. В субботнее утро, заслышав, как прозвонили церковные колокола, она направлялась в кабинет Уолдерхерста и читала там отрывки из Священного Писания. В кабинете было благословенно тихо, и даже Беркли-сквер в часы службы как будто отгораживался от мирской суеты.

– Я сижу у окна и думаю, – объясняла Эмили миссис Уоррен. – Здесь так чудесно!

Письма в Индию она писала тоже в этой комнате, не понимая, насколько страстно проявлялась в письмах ее вновь обретенная смелость. Зато когда Уолдерхерст читал их, он ощущал произошедшие в супруге изменения. Женщины порой говорят о себе: «Я нашла новый образ». Вот и он начал чувствовать, что Эмили в какой-то мере «нашла новый образ». Вероятно, тут внесло свою лепту постепенное привыкание к изменениям в жизни. Эмили сообщала в своих письмах многое и в интересной форме. Что свидетельствовало о развитии девушки, находящейся на грани превращения в восхитительную зрелую женщину.

Лежа в постели, ослабевший и, возможно, ставший более сентиментальным в процессе медленного выздоровления, Уолдерхерст постепенно приобретал новую привычку – привычку по нескольку раз перечитывать письма жены и думать о ней, хотя обычно думать о женщинах было не в его характере; в нем пробудился интерес к ожиданию писем из Англии. Письма действительно поднимали его дух и давали отличный физический эффект. Доктор всегда находил пациента в хорошем состоянии, после того как тот получал весточку от жены.

Однажды Уолдерхерст написал:

Твои письма, милая моя Эмили, доставляют мне огромную радость. Ты сейчас такая же, как в Маллоу, – всегда приветливая и доброжелательная. Твоя поддержка меня вдохновляет.

Тишину кабинета нарушил изумленный вскрик.

– Милая? Боже мой, милая!..

Эмили принялась страстно целовать письмо.

В следующем послании муж зашел еще дальше. Оно совершенно точно содержало «нежности» и имело отсылки к прошлому, именно к тому времени, которое Эмили мысленно боготворила. Когда ее взгляд в середине страницы наткнулся на фразу «дни в Маллоу», она была почти напугана волной блаженства, прокатившейся по телу. Раньше она слышала, что в письмах используют подобные фразы те мужчины, которым не чужда сентиментальность. Это ведь все равно что «те незабвенные дни в Маллоу» или «те счастливые дни в Маллоу»! Эмили испытала почти невыносимый восторг. А дальше она прочла вот что:

Я лежу здесь и невольно вспоминаю все те мысли, которые пронеслись у меня в голове, пока я мчался через вересковые пустоши, чтобы забрать тебя. Я много дней наблюдал за тобой и уже почти любил твои огромные ясные глаза. Помню, как я пытался описать их сам себе и нашел задачу слишком сложной. Они казались мне чем-то средним между глазами симпатичного мальчика и глазами умной собаки. Звучит не очень-то романтично, но это правда.

Эмили расплакалась. Ничего более романтичного она и представить себе не могла.

Вопреки себе я думал о твоих глазах, пока ехал через поле, и едва смог бы высказать словами, насколько был рассержен на леди Марию. Она жестоко эксплуатировала тебя, потому что знала – женщина с такими глазами позволит себя эксплуатировать. Я одновременно был зол и сентиментален. И когда я обнаружил тебя сидящей у края дорожки, изможденную и заплаканную, это тронуло меня больше, чем я мог предвидеть. А затем ты неверно истолковала мое предложение и резко встала; твои прекрасные глаза взглянули на меня с откровенным вызовом, страхом и тревогой. Я никогда не забывал этого, моя милая, и никогда не забуду.

Ему нелегко давались сентиментальные описания, однако именно непосредственность делала их искренними и душевными.

Эмили сидела в комнате одна и тряслась над письмом, как мать над новорожденным младенцем. Ее переполняло блаженство. Она плакала от счастья, сладкими слезами, с благоговейным страхом замерев в ожидании величайшего чуда, которое с каждым часом подступало все ближе и ближе.

В тот же день явилась леди Мария Бейн. Она побывала за границей, где испробовала различные нескучные «методы лечения»: с удовольствием вкушала минеральную воду и гуляла на свежем воздухе под напевы уличных музыкантов. А потом делилась симптомами болезней с друзьями, состязаясь с ними в остроумии.

Доктор Уоррен был ее старым знакомым; они встретились на пороге, когда он уже выходил.

– Вот незадача, доктор! Вы принадлежите к тем людям, кого рады видеть лишь в доме врага! – воскликнула пожилая леди вместо приветствия. – Я должна знать, что вы здесь делаете. Не может быть, чтобы леди Уолдерхерст изводила себя из-за того, что супруг предпочел ей лихорадку в Индии.

– Нет, она держится прекрасно. Во всех отношениях. Могу я поговорить с вами несколько минут, леди Мария, прежде чем вы ее увидите?

– Поговорить со мной «несколько минут» означает, что произошло нечто либо забавное, либо пугающее. Идемте в гостиную.

Леди Мария выразительно подняла брови и повела доктора за собой, шурша юбками. Она склонялась к тому, что услышит новости скорее пугающие, чем забавные. Слава богу, Эмили ни при каких обстоятельствах не может впутаться в какие-нибудь досадные неприятности. Она не из той породы женщин.

Когда леди Мария двадцать минут спустя вышла из гостиной, она была непохожа на себя. Даже нарядная шляпка сидела на маленькой головке не столь горделиво; пожилая дама выглядела возбужденной, злой и тем не менее довольной.

– Как неразумно было со стороны Уолдерхерста оставить ее! А с ее стороны было неразумно немедленно не затребовать мужа домой! Уж такая она есть – прелестная и неразумная.

Леди Мария чувствовала себя несколько не в своей тарелке, когда поднималась наверх к Эмили; не в своей тарелке, потому что вынуждена была признаться себе – она еще никогда в жизни не испытывала столь необычного волнения. Так, по ее предположению, чувствуют себя женщины, льющие слезы от переизбытка эмоций; леди Мария не то чтобы проливала слезы, однако испытывала, по ее собственным словам, «настоящий шок».

Эмили поднялась с кресла у камина и медленно двинулась навстречу со смущенной приветливой улыбкой.

Леди Мария устремилась вперед и взяла Эмили за обе руки.

– Моя дорогая! – Она порывисто поцеловала ее. – Моя замечательная! – Последовал еще один поцелуй. – Я потрясена до глубины души! В жизни не слышала столь дикой истории. Я говорила с доктором Уорреном. Эти люди сошли с ума!

– Все позади, – сказала Эмили. – Теперь мне с трудом верится, что это происходило на самом деле.

– Я планирую остаться здесь, – твердо заявила пожилая леди, устроившись на диване. – Больше никаких промахов. Кстати, тебе следует знать: они уехали назад в Индию. Родилась девочка.

– Девочка?

– Да. Вот такой казус.

– О-о, – горестно вздохнула Эмили. – Я уверена, что Эстер побоялась мне написать.

– Чушь! – воскликнула леди Мария. – В любом случае, повторяю, я останусь здесь до возвращения Уолдерхерста. Он будет доволен. С ума сойдет от тщеславия.