Текст книги "Как стать леди"

Глава 12

После того как лорд Уолдерхерст отбыл в Индию, его жена начала проводить свои дни именно так, как он и представлял себе. Перед отъездом мужа Эмили была представлена Ее Величеству, а затем жила некоторое время в городском доме, где супруги дали несколько грандиозных и важных званых обедов, отличавшихся более достоинством и безупречным вкусом, чем весельем. Эмили понимала, что присутствие на светских мероприятиях в отсутствие мужа будет для нее невыносимым. Хотя Джейн Капп наряжала госпожу с невероятной тщательностью – изящная драпировка на высокой тонкой талии, унизанная бриллиантами шея, диадема или большая звезда, сияющая в густых каштановых волосах, – Эмили держалась лишь благодаря зрелости и выработанной за долгие годы уверенности Уолдерхерста. С мужем она могла бы наслаждаться даже помпезной и скучной церемонией, а вот без него будет очень несчастна. Зато в Полстри Эмили перестала чувствовать себя чужой и начала понимать, что и сама уже принадлежит к этому миру. Она привыкла к своему новому окружению и в высшей степени наслаждалась им, а патриархальная атмосфера деревенской жизни лишь подогревала новые привязанности. Поколения сельчан почитали Уолдерхерста и его предков и при встрече брали под козырек или кланялись. Эмили сразу же почувствовала симпатию к простым людям, в некотором смысле имевшим непосредственное отношение к человеку, которого она боготворила.

Уолдерхерст не понимал даже приблизительно, что представляло из себя ее поклонение, и не осознавал масштаба этого явления. Он видел, что жена искренне уважает его, и, естественно, был вполне удовлетворен. Он также смутно подозревал, что, будь его жена более яркой женщиной, она была бы и менее впечатлительной, и более требовательной. С другой стороны, будь она глупой или невоспитанной, он бы возненавидел ее и горько пожалел о своем браке. Эмили же была наивной и восторженной, а эти качества в сочетании с приятной внешностью, крепким здоровьем и хорошими манерами безмерно нравились ему в женщинах. И действительно, она выглядела очень милой – взволнованный румянец, нежность во взгляде, увлажненные глаза, – когда прощалась с мужем. Было что-то трогательное в ее жесте, когда в последнее мгновение она сжала его ладонь своей сильной рукой.

– Я желаю одного, – сказала она, – только одного: сделать что-либо за время твоего отсутствия, что-нибудь, что тебе могло бы понравиться.

– Будь здорова и наслаждайся жизнью, – ответил он. – Вот что меня бесспорно порадует.

Природа не наградила Уолдерхерста достаточной проницательностью; он и подумать не мог, что жена отправится домой и проведет остаток утра в его комнатах, раскладывая по местам вещи и находя отраду в том, чтобы прикоснуться к одежде, которую он носил, к книгам, которые держал в руках, к подушкам, на которых покоилась его голова. Более того, она предупредила экономку в доме на Беркли-сквер, чтобы в комнаты его светлости никто не заходил, пока она сама не проверит, все ли в порядке. Одержимость, которую люди называют Любовью, – чувство, неподвластное объяснению. Те, кто подпал под ее чары, все равно что заколдованы. Они видят, слышат и чувствуют то, о чем неведомо остальному миру. К качествам, которые Эмили Уолдерхерст видела в джентльмене довольно почтенного возраста, которые вдохновляли ее и внушали любовь, остальной мир оставался слеп, глух и невосприимчив – и останется таковым до конца времен. И тем не менее этот факт ничуть не ставил под сомнение реальность всего, что она видела и чувствовала и что шевельнулось в глубине ее души. Даже юная и блистательная Агата Норман, в настоящее время совершавшая с молодым мужем кругосветное путешествие, внутренне изменилась не столь глубоко, несмотря на свою любовь и счастье.

Эмили прошлась по уютным, но опустевшим комнатам своего Джеймса; в горле встал тяжелый комок. Крупные слезинки упали на грудь – как и в тот раз, когда она пробиралась в Монделл через вересковые пустоши. Но Эмили храбро улыбнулась и осторожно смахнула капли с твидового жилета. А после того вдруг резко наклонилась, страстно поцеловала жесткую ткань и, зарывшись в нее лицом, принялась рыдать.

– Я так его люблю! – истерически шептала она, по старой привычке интонацией выделяя отдельные слова. – Я так его люблю, и я так буду скучать!

Однако с экспрессией она явно перегнула палку, и в следующее мгновение Эмили решила, что совершает нечто вульгарное. Она не имела обыкновения пылко и по любому случаю говорить лорду Уолдерхерсту слова «любви». В том не было необходимости, да она и не привыкла к демонстрации чувств. Разумеется, Эмили смутилась, обнаружив, что свидетельствует о факте «любви» своей собственной жилетке. Она опустилась на диван, комкая в руках предмет одежды, и дала волю слезам.

Затем осмотрела комнату мужа и заглянула через открытую дверь в примыкавший к ней кабинет. Каждая книга, каждый бюст и кресло казались ей неповторимыми и олицетворяли индивидуальность своего владельца. Все помещение в глазах Эмили выглядело прекрасным и внушительным.

– Он изменил мою жизнь, наполнил ее уютом и счастьем, – дрожащим голосом промолвила она. – Он спас меня от всего, чего я боялась, и вот теперь я ничего не могу сделать для него?! О-о! – Она уронила пылающее лицо в ладони. – Если бы со мной случилось то, что переживает миссис Осборн! Я была бы рада претерпеть все или в крайнем случае умереть. Я бы отплатила ему за добро хоть чем-нибудь. Если бы я только могла!

Существовала одна вещь, которую Эмили усвоила благодаря своей страсти, а не словам мужа. Все его чаяния были бы удовлетворены и вознаграждены полностью, если бы муж смог передать имя своему продолжению, своей плоти и крови. Весь жар его невозмутимой натуры сконцентрировался в тайной страсти, сосредоточенной вокруг единственного желания. Эмили начала подозревать об этом вскоре после свадьбы, а потом методом исключения осознала силу этого желания, несмотря на сдержанность и немногословность мужа. Она не пощадила бы себя и даже позволила бы разорвать себя на части, чтобы произвести на свет то, что дало бы мужу повод для ликования и гордости. Такова самоотверженная, жертвенная любовь.

Собственные чувства заставили Эмили ощутить приступ нежности к Эстер Осборн. Она была готова страдать и за нее. Жизнь еще никогда не сталкивала Эмили с таинством родов. Она находилась в совершенном неведении и при мысли о них испытывала ужас. Вначале Эстер была робка и немногословна, однако по мере того, как они стали видеться чаще, несколько оттаяла, встретив со стороны другой женщины бескорыстное предложение дружбы. Она была очень одинока и совершенно неопытна и, подобно Агате Слейд, постепенно созрела до разговоров на интимные темы. Эстер отчаянно нуждалась в общении; накал чувств принудил ее к большей открытости, чем в первое время после знакомства.

«Мужчинам не понять наших страданий, – мрачно созналась она себе самой, имея в виду Осборна, которого весь день не было дома. – Как минимум они проявляют безразличие».

А вот Эмили ее проблемы не были безразличны. Леди Уолдерхерст относилась к Эстер с живым интересом и сочувствием, так что разговоры с ней приносили физическое облегчение.

– А вы стали подружками, – заметил Алек однажды вечером, наблюдая в окно, как отъезжает экипаж леди Уолдерхерст. – Часами болтаете… Кстати, о чем вы болтаете?

– Она много рассказывает о своем муже и утешается, когда находит слушателей. Муж для нее как бог. Хотя в основном мы говорим обо мне.

– Не препятствуй ей, – рассмеялся Осборн. – Может, она так полюбит тебя, что не захочет разлучаться. Придется ей принять нас обоих, чтобы сохранить тебя одну.

– О, если бы! Если бы так! – вздохнула Эстер и воздела руки вверх.

Различие между ней самой и другой женщиной часто бывало слишком велико, чтобы выносить его спокойно. Даже доброта не могла смягчить это различие. Простое изящество сельских нарядов Эмили, лоснящаяся шкура ее лошадей, мягкий ход кареты, вышколенные слуги, которые ее сопровождали, – все указывало на доведенную до абсолюта и выработанную за многие поколения привычку к богатству. А ежедневно наблюдать свидетельства богатства, если тебе милостиво дозволяют подбирать упавшие с хозяйского стола крошки, довольно унизительно. Однако теперь все наполнилось иным смыслом – ничего подобного Эстер не представляла даже в детстве, когда страстно жаждала обогатиться. В те давние дни она не сталкивалась с большими деньгами достаточно близко, чтобы в полной мере понять, что они значили – а они значили красоту и роскошь, стабильность и хороший вкус. Увидеть обеспеченную жизнь, побыть ее частью и затем вернуться к бессмысленному существованию в убогом бунгало, к вечным долгам, к прозябанию в тисках бедности, не имея в перспективе даже ничтожных шансов на лучшую долю? Как можно вынести такое?

Их взгляды встретились, и они поняли, что думают об одном и том же.

– Как мы сможем жить, когда это закончится? – выкрикнула Эстер.

– Не сможем, – ответил Алек. – К черту все! Что-то должно случиться!

– Ничего не случится, – проговорила она. – Мы вернемся обратно, и все будет хуже, чем раньше.

Как раз в это время леди Уолдерхерст снова отправилась в Лондон за покупками и провела два счастливых дня, выбирая разные превосходные вещицы, предназначенные для отправки миссис Осборн в Кеннел-Фарм. Она в жизни не радовалась так сильно, чем когда бродила часами от одного магазина к другому в поисках самого качественного текстиля. Время, когда Эмили в сопровождении леди Марии покупала себе приданое, не шло ни в какое сравнение с этими двумя днями! Она поглаживала тонкие ткани и улыбалась, когда ей показывали разные прелестные вещички. Эмили потратила целую кучу денег и при этом испытала такое удовольствие, какого не получала, покупая наряды для себя. Красота не выглядела сказочной, количество кружев не представлялось избыточным. Иногда сердце Эмили трепетало от восторга, а к глазам подступали неуместные слезы.

– Они просто чудесны, – с грустью промолвила она в тишине своей спальни, вновь пересматривая покупки. – Не понимаю, почему у меня возникает такое чувство. Крошечные и… беззащитные, словно созданные для того, чтобы их взяли в руки. Нет, это абсурд… я сама не знаю, что говорю…

В то утро, когда коробки доставили в Кеннел-Фарм, Эмили сама нанесла туда визит. Она приехала в большом экипаже и привезла с собой отдельные покупки, которые хотела вручить лично. Она просто не могла пропустить этот момент, хотела стоять рядом с Эстер, когда она будет распаковывать их, помочь ей, еще раз все пересмотреть и подержать в руках.

В просторной комнате с низкими потолками, служившей спальней, на большой кровати с четырьмя столбиками уже высилась целая гора вещей, а вокруг лежали открытые коробки. В глазах Эстер было странное выражение, на щеках проступили красные пятна.

– Я не ожидала ничего подобного. Думала, пошью какие-нибудь простенькие вещицы сама, по нашим средствам. – Она криво усмехнулась. – И они получились бы у меня безобразными. Совершенно не умею шить. Вы забыли, что покупаете вещи не для принца и не для принцессы, а всего лишь для бедных людей.

– О нет! – воскликнула Эмили, взяв молодую женщину за обе руки. – Было так приятно покупать эти вещи. Я в жизни не испытывала большего удовольствия.

Она подошла к кровати и принялась перекладывать покупки, трогая кружевные оборки и разглаживая складки.

– Разве вам не радостно смотреть на них?

– Вы смотрите на них, – произнесла Эстер, – голодными глазами, словно приобрели все это для себя.

Эмили отшатнулась. На несколько секунд в комнате воцарилась мертвая тишина.

Эстер ничего не понимала. Что же такое, черт возьми, есть в этой высокой стройной леди, что от одного ее вида хочется лезть на стену?

– Если бы вы купили все это для себя, – продолжила она, – эти вещи носил бы будущий маркиз Уолдерхерст.

Эмили положила на кровать платье, которое держала в руках, и внимательно посмотрела на Эстер Осборн.

– Возможно, так и будет.

Эмили была несколько задета, потому что увидела в словах молодой женщины нечто такое, что сама уже чувствовала ранее пару раз – некую обиду на себя, словно на миг стала для собеседницы врагом.

Однако в следующий момент Эстер Осборн бросилась к Эмили с объятиями.

– Вы ангел! – восклицала она. – Вы ангел, и я не знаю, как вас благодарить! Честно, не знаю.

Эмили Уолдерхерст похлопала Эстер по плечу и обняла по-дружески.

– Не благодарите меня, – страстным шепотом ответила она. – Не стоит. Давайте порадуемся вместе.

Глава 13

Алек Осборн в те дни много ездил верхом. Он также много ходил пешком, иногда с ружьем за плечами и в сопровождении егеря, иногда в одиночестве. Едва ли нашелся бы клочок земли в Полстри, который он не исходил вдоль и поперек. Он выучил все поместье наизусть – леса, фермы, вересковые пустоши… Им овладел тайный и нездоровый интерес к красотам и природным богатствам территории. Осборн не смог сопротивляться искушению и как бы между прочим задавал вопросы егерям и арендаторам, умело придавая своему интересу случайный характер, хотя сам понимал, что им движет некое страстное любопытство. Он обнаружил, что приобрел привычку непрерывно строить планы, связанные с поместьем. «Будь оно моим, я бы сделал то или это. Если бы я стал собственником, поменял бы кое-что, уволил бы того егеря или поставил другого человека руководить этой фермой», – говорил он сам себе. Осборн бродил по вересковым полям, прокручивая в голове одни и те же мысли, и в полной мере осознал, какое наслаждение принесет эта власть такому мужчине, как он, – мужчине, который горел тщеславным желанием командовать и жаждал активной жизни за пределами домашних стен.

– Если бы это было моим! Если бы это было моим! – снова твердил он себе. – Черт побери, если бы только все это было моим!

А ведь существовали еще и другие владения, столь же прекрасные, которых Осборн никогда не видел – Осуит, Херст, Тауэрс, – и все они принадлежали Уолдерхерсту, респектабельному старому ослу! Так Осборн оценивал качества своего родственника, в то время как сам он был молодым крепким мужчиной, и его кровь кипела от неутолимой жажды богатства и достижений. Духота, липкий пот и другие «прелести» индийской рутины казались ему адом. Однако этот ад никуда не делся; с каждым прожитым в Англии божественным днем ад подступал все ближе и ближе. Ничего не оставалось, кроме как вернуться назад – и вновь сунуть шею в ярмо. Осборн не имел амбиций, связанных со своей профессией. И в эти дни он с отвращением понял, что всегда только ждал, ждал и ждал.

Он начал с тревогой следить за высокой широколицей женщиной, которая всегда крутилась вокруг Эстер и оказывала ей покровительство. Господи, какая дура! Здоровенная дура, помешанная на Уолдерхерсте. Когда от мужа приходят вести, вся сияет.

Эмили пошла на поводу у романтической детской фантазии – во время отсутствия супруга она должна обязательно научиться верховой езде. Намерение родилось еще до того, как Уолдерхерст уехал; они поговорили на эту тему, и муж подарил жене породистую молодую кобылу, к тому же очень спокойную. Осборн, известный своим искусством верховой езды, обещал непременно дать леди Уолдерхерст уроки.

Спустя несколько дней после возвращения из Лондона с покупками, Эмили пригласила Осборнов на ланч в Полстри и за столом затронула животрепещущую тему.

– Я бы желала начать как можно скорее, если у вас найдется время, – сказала она. – Хочется выезжать вместе с мужем, когда он вернется. Как вы полагаете, я буду учиться медленно? Наверное, мне стоит похудеть?

– Думаю, вам стоит позаботиться о первоклассном седле, – ответил Осборн. – С ним вы будете смотреться особенно выигрышно.

– Вы так считаете? Как мило с вашей стороны поддержать меня. Когда я могу начать?

Эмили чувствовала приятное возбуждение. Ее восхитила возникшая в голове наивная картина: она видела себя в роли всадницы, скачущей рядом с Уолдерхерстом. Если она научится уверенно держаться в седле и управлять лошадью, муж будет польщен. Он посмотрит на нее с одобрением, и в его глазах забрезжит тепло, наполняющее ее душу тайным восторгом.

– Когда можно начать первый урок? – нетерпеливо спросила она Осборна, которому лакей как раз наливал вино.

– Как только я сам объезжу кобылу. Нужно узнать повадки животного. Не хотелось бы позволять вам взбираться на лошадь, пока я основательно не изучу ее норов.

После ланча они направились в конюшни и посетили просторное стойло, где держали кобылу. Животное выглядело послушным, как ребенок.

Капитан Осборн расспросил о лошади старшего конюха. Кобыла имела превосходную репутацию, и тем не менее ее следовало перевести в конюшни Кеннел-Фарм за несколько дней до того, как леди Уолдерхерст сядет в седло.

– Необходимо проявлять крайнюю осторожность, – сказал Осборн жене в тот вечер. – Все наши планы полетят к чертям, если что-то пойдет не так.

Кобылу – гнедую лошадь по кличке Фаустина – перевели в Кеннел-Фарм на следующее утро.

После обеда капитан Осборн оседлал ее и совершил долгую прогулку. Кобыла была резвая, как котенок, и в то же время смирная, как голубка. Другую настолько спокойную и надежную лошадь еще попробуй найди! Такая и ухом не поведет, даже если из-за поворота вдруг вынырнет тяжелая коляска.

– Как кобыла? Все нормально? – спросила Эстер за ужином.

– По всей видимости, да, – ответил Алек. – Хотя я должен совершить на ней еще одну или две прогулки.

Он вновь садился верхом на лошадь и при всякой возможности только нахваливал ее. Однако уроки верховой езды так и не начались. Неожиданно Осборн стал замкнутым и необщительным, что не способствовало выполнению возложенной на него задачи. Он находил разные отговорки, чтобы откладывать первый урок, а сам тем временем выезжал на Фаустине почти ежедневно.

Эстер преследовала мысль, что поездки супруга не радуют. Часто он возвращался с мрачным и обиженным видом, словно ему не давали покоя какие-то думы. И действительно, Осборна мучили непрошеные мысли; мысли, которые заводили его дальше, чем он мог бы отважиться зайти, и которые не побуждали его оставаться наедине с леди Уолдерхерст. Те же мысли преследовали его во время долгих поездок; однажды утром, когда он увидел груду щебня, сваленную на обочине и предназначенную для засыпки ям, ему вдруг пришла в голову идея – уколоть Фаустину шпорой и ударить ее хлыстом. От удивления молодая кобыла резко отпрыгнула в сторону и сделала курбет. Она не поняла требований наездника, а для лошади непонимание равносильно сигналу тревоги. Лошадь еще более была сбита с толку и еще более напугана, когда, минуя очередную кучу щебня, ощутила такую же колющую боль. Что от нее хочет наездник? Объехать кучу? Подпрыгнуть при ее виде? Или что-то другое? Она вскинула изящную морду и фыркнула в недоумении.

Дорога завела Осборна довольно далеко от Полстри, туда, где люди ездили нечасто. И сейчас в поле зрения не было ни одного путника. Впереди простирался длинный прямой участок; кучи щебня громоздились на равных расстояниях друг от друга. Осборн пропустил большую порцию виски с содовой в придорожной гостинице и от выпитого алкоголя не столько опьянел, сколько пришел в бешенство. Он направил кобылу вперед, вдруг поддавшись азарту, и продолжил экспериментировать.

– Алек твердо решил убедиться в вашей безопасности, – сообщила Эстер. – Он каждый день выезжает на Фаустине.

– Как любезно с его стороны, – ответила Эмили.

Эстер заметила, что она несколько нервничает, и задалась вопросом – почему? Эмили ничего не сказала об уроках верховой езды, да и вообще в последнее время, похоже, уже не проявляла к ним активного интереса. Вначале Алек откладывал занятия, теперь откладывала она. Постоянно находились другие дела – не одни, так другие.

– Езда на Фаустине не представляет риска. Все равно что лежать на перине, – сообщил Осборн однажды вечером, когда они втроем пили чай на лужайке в Полстри. – Лучше начать сейчас, если вы желаете достичь совершенства до того, как лорд Уолдерхерст будет дома. Кстати, есть какие-нибудь новости по поводу его возвращения?

Эмили получила известие, что возвращение ее супруга, вероятнее всего, откладывается. В дипломатических делах часто возникают непредвиденные обстоятельства. Муж испытывал досаду, однако поделать ничего не мог. Эмили выглядела усталой и была бледнее, чем обычно.

– Завтра я еду в город, – объявила она. – Приму решение насчет уроков после того, как вернусь.

– Вас что-то беспокоит? – спросила Эстер, уже собираясь домой в Кеннел-Фарм.

– Нет, нет! – возразила Эмили. – Вот только…

– Вот только что?

– Я была бы так рада, если бы… если бы он был дома.

Эстер рассеянно взглянула на внезапно изменившееся лицо Эмили.

– Пожалуй, я в жизни не видела женщину, которая так любила бы своего мужа.

Эмили замерла, не произнеся ни слова. Ее глаза медленно наполнились слезами. Она никогда не была способна толком объяснить свои чувства к Уолдерхерсту. А чувствовала она только огромную, бессловесную, примитивную любовь.

В тот вечер Эмили долго сидела у открытого окна в своей спальне и любовалась бездонным небом, словно алмазной пылью усеянным звездами. Ей казалось, она никогда раньше не смотрела вверх и не видела мириады светил. Она чувствовала себя далекой от земной суеты и до дрожи счастливой. В последние две недели на нее попеременно накатывали изумление, надежда и страх. Неудивительно, что она была бледна, а на лице читались следы тревоги. В мире случаются чудеса; и вот теперь одно из чудес произошло и с ней, Эмили Фокс-Ситон – нет, Эмили Уолдерхерст!

По ее щекам скатились одна за другой крупные капли. С научной точки зрения она вела себя истерично, а были на то причины или нет, тут совсем не играло роли. Она не пыталась сдержать поток слез или вытереть их, потому что не осознавала, что плачет. Неожиданно для себя Эмили принялась читать своим детским голоском «Отче наш»:

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое…

Она прочла молитву до конца, затем вновь вернулась к началу. Эмили взывала к Господу, в молитве выражая то, чего по природе своей не могла облечь в слова. И в ту ночь под небесным сводом не существовало молитвы более смиренной, более проникнутой страстью и благодарностью, чем произнесенные шепотом последние слова:

– Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки. Аминь.

Джейн Капп, которая готовилась к завтрашней поездке и как раз вошла с перекинутым через руку платьем, при виде госпожи едва не вздрогнула и произнесла, запинаясь:

– Надеюсь, с вами все в порядке, миледи?

– Да, – ответила леди Уолдерхерст. – Со мной все хорошо… очень хорошо, Джейн. Ты должна быть готова, мы отправляемся завтра первым поездом.

– Да, миледи.

– Я подумала, – тихим мечтательным тоном произнесла Эмили, – что если твой дядя не сильно нуждается в присутствии твоей мамы, было бы неплохо пригласить ее к нам. Никогда не забуду, как она была добра ко мне в те времена, когда я жила в маленькой комнатке на Мортимер-стрит.

– О, миледи, напротив, это вы добры к нам! – воскликнула Джейн.

Позднее горничная со слезами вспоминала, как ее светлость подошла ближе и взяла ее за руку – как выразилась Джейн, «с необыкновенно милым взглядом», от которого у девушки к горлу подступил комок.

– Я всегда рассчитываю на тебя, Джейн. Я так рассчитываю на тебя!

– О, миледи! – снова воскликнула Джей. – Для меня большое утешение знать об этом. Если понадобится, я отдам за вас жизнь не задумываясь.

Эмили села на место, и на ее лице заиграла слабая улыбкой.

– Да, – промолвила она, и Джейн Капп поняла: миледи задумалась о чем-то своем, ее слова не были адресованы кому-то конкретно, скорее себе. – Бывает, что люди готовы отдать жизнь за того, кого любят.